Ледяной гром

Мы обнялись. Я почувствовала его запах — тот самый, родной, смесь табака, одеколона и дома. Слёзы навернулись сами собой, горячие, непрошеные. Я прижалась к нему крепче, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Я отстранилась, вытерла глаза, стараясь не смотреть на него. Взяла себя в руки и улыбнулась.

— Пап, я продукты привезла, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Там в багажнике мясо, фрукты, овощи. Возьми, отнеси в дом, пожалуйста. А я всё остальное возьму.

— Сейчас, сейчас, — засуетился он, открывая багажник. — Ого! Мясо! Ну ты молодец! Мы как раз мангал хотели разжигать. Красота!

Я взяла букет пионов и коробочку с подарком, прикусила губу и пошла к дому. На крыльце я остановилась и сделала глубокий вдох.

— Ну что, Громова, — прошептала я. — Ты справишься. Это всего лишь обед. Просто поешь и уедешь. Главное — не дай им испортить тебе настроение.

Я открыла дверь и шагнула внутрь. В прихожей пахло жареным мясом, выпечкой и чем-то сладким. Из гостиной доносились голоса — Жени и мачехи. Я услышала, как они смеются, как звенит посуда. Картинка идеальной семьи.

— Саша приехала! — крикнул отец сзади, заходя с продуктами.

Я вошла в гостиную. Женя стояла у стола, нарядная, в красивом платье, с идеальной укладкой. Она повернулась ко мне, и на её лице застыла широкая, наигранная улыбка.

— Саша! — пропела она, бросаясь ко мне с объятиями. — Как я рада тебя видеть! Ты так редко приезжаешь, совсем нас забыла!

Я позволила ей обнять меня, чувствуя, как её руки сжимают меня, но внутри это было пусто. Я знала эту улыбку. Знаю, что за ней скрывается.

— С днём рождения, сестра, — сказала я ровно, протягивая ей цветы и подарок. — Это тебе.

— Ой! Пионы! Мои любимые! — она прижала букет к груди, делая вид, что счастлива. — Саша, какая ты милая! И подарок! Что там? Можно открыть?

— Открой, конечно, — пожала я плечами.

Она развернула коробочку, увидела кулон и её глаза на секунду блеснули искренним удивлением.

— Саша, это очень красиво! — сказала она, и в голосе прозвучало уважение. — Спасибо! Правда, спасибо!

Я кивнула, чувствуя, как за моей спиной возникла мачеха.

— А вот и наша принцесса, — сказала она, и я услышала знакомую сладкую фальшь. — Александра, ты такая взрослая стала. Проходи, садись за стол.

Я вошла в гостиную, мельком оглядела дом. Всё было так же, как раньше: пыльные статуэтки, огромный стол, семейные фотографии на стенах, где я улыбалась в детстве, и как будто всё это время никуда не уходило. Но я уже была не той девочкой, которая боялась смотреть в глаза мачехе. Я была взрослой. И я приехала не для того, чтобы ссориться. Я приехала, чтобы попрощаться.

Я прошла вглубь двора, туда, где под старыми яблонями был накрыт длинный стол. Белая скатерть, свечи в стеклянных подсвечниках, тарелки с фруктами и зеленью — выглядело красиво и уютно. Пахло осенними листьями, дымом из мангала и ещё чем-то домашним, что я почти забыла.

Отец уже суетился у мангала, нанизывая мясо на шампуры. Мачеха что-то поправляла на столе, Женя стояла рядом, держа в руках бокал с вином и улыбалась той самой улыбкой, которую я видела сотни раз. Я подошла к столу, положила подарок на край и села на предложенное место.

— Садись, дочка, садись, — позвал отец, обернувшись на секунду. — Сейчас шашлык будет, ты не представляешь, как я соскучился по шашлыку на природе.

— Да я тоже, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Ну что, кто что будет пить? — спросил он, оглядывая нас. — Крепкое или сок? У меня есть и вино, и коньяк, и настойка домашняя.

— Я за рулём, — сказала я, — мне сок или воду.

— Ну конечно, конечно, — закивал он. — А мы себе вина, Жень?

— Да, папа, я с тобой, — ответила Женя.

Мачеха тоже выбрала вино. Отец разлил, поднял бокал, и все замерли. Он оглядел нас — меня, Женю, мачеху — и в его глазах мелькнула такая искренняя теплота, что у меня кольнуло в груди.

— Ну что ж, — сказал он, — сегодня мы собрались впервые за долгое время вместе. И сегодня тот день, дорогая, — он посмотрел на Женю, — когда наши две замечательные девочки — вместе. Саша и Женя... вы такие красотки, вы так выросли, просто...

Его голос дрогнул. Я заметила, как на его глазах выступила влага. Я тоже почувствовала, как горло сжалось. Я сделала глоток воды, чтобы сгладить ком.

— Давайте выпьем, — продолжил он, чуть помолчав, — сегодня мы собрались прежде всего потому, что у нашей дорогой Евгении день рождения. Чтобы все твои мечты сбылись, цели были достигнуты, дорогая. Чтобы ты обрела своё счастье, любящую семью... За тебя, дорогая. С днём рождения!

Он поднял бокал, и мы все чокнулись. Женя сидела, слушала, улыбалась — и, на удивление, в её улыбке было что-то искреннее. Она не кривилась, не строила из себя невесть что. Она просто слушала отца и, кажется, действительно была тронута.

— Спасибо, папочка, — сказала она, наклоняясь и целуя его в щёку.

— За вас, девочки мои , — повторил отец и залпом выпил вино.

Мы начали есть. Мачеха подкладывала всем салаты, отец принёс первый шампур с дымящимся мясом. Пахло невероятно вкусно, и я даже забыла, что я здесь, в этом доме, с этими людьми. На какое-то мгновение стало почти уютно.

— Саша, ты совсем похудела, — заметила мачеха, пристально глядя на меня. — Работа, наверное, замучила?

— Да, работы много, — ответила я спокойно. — Но ничего, я справляюсь.

— Ты всегда справлялась, — неожиданно мягко сказала она, и я подняла на неё взгляд. В её глазах не было привычной фальши, а что-то похожее на... усталость. Или признание. Я не знала, как это назвать.

Я ничего не ответила. Просто взяла кусочек мяса и откусила, чувствуя, что этот день — особенный. Не потому, что я хотела праздника. А потому, что я поняла: я готова попрощаться. Со всеми ними, со всеми обидами, с болью, которую они мне причинили, вернее моему маленькому ребёнку, который сидит всё ещё внутри меня.

Мы ели, говорили о пустяках. Отец шутил, рассказывал истории из своей жизни. Мачеха смеялась. Женя рассказывала о своих планах — хотела открыть небольшой бизнес, что-то связанное с цветами. Я слушала и улыбалась, хотя внутри было пусто и спокойно. Как будто я смотрела на чужую жизнь, чужой праздник.

Когда шашлык закончился, мы перебрались в гостиную. Отец заварил чай, достал пирог с яблоками — мой любимый, как он сказал. Я улыбнулась, взяв кусочек.

— Саша, — сказал он, подсаживаясь ко мне, — я хочу тебя кое о чём спросить.

Я повернулась к нему:

— Да, пап?

Он замялся, потом посмотрел мне в глаза:

— Слухи ходят, что вас там... закрывают. Я переживаю. Что ты будешь делать?

Я смотрела на него. На его морщины, на его седину, на его глаза. И вдруг поняла, что я больше не злюсь на него. Я устала злиться. Я просто хочу, чтобы он знал правду.

— Пап, — сказала я тихо, — я еду в Москву. Мне предложили перевод. Я согласилась.

Он замер. Казалось, он не дышит несколько секунд. Потом медленно выдохнул.

— В Москву? — переспросил он. — А Леша? Вы же...

— Мы расстались наверное, я не знаю… — честно ответила я. — Ему не понравилось моё решение. Но я не могу жить так, как он хочет.

Он долго молчал. Потом взял меня за руку и крепко сжал.

— Я горжусь тобой, дочка, — сказал он. — Ты — моя дочь. Ты — сильная.

Я прикусила губу, чтобы не расплакаться.

— Я приеду, пап. Навещать. Обещаю.

Он кивнул и обнял меня, уткнувшись носом в мои волосы, как когда-то давно.

Я сделала глоток чая и откусила кусочек яблочного пирога. В гостиной стало тихо — только звон чашек и тихое потрескивание дров в камине, который отец растопил, пока мы пили чай. За окном уже начало смеркаться, и лёгкий осенний ветер шевелил листву за стеклом.

Вдруг отец встал, подошёл к старому музыкальному центру, который стоял в углу, и нажал на кнопку. Из колонок полилась медленная, старая мелодия — что-то из тех песен, которые он любил в молодости. Он повернулся к мачехе и протянул ей руку:

— Давай, милая, потанцуем с тобой. Я так давно не танцевал.

Мачеха удивлённо подняла бровь, но улыбнулась и вложила свою ладонь в его. Он мягко обнял её за талию, и они закружились по гостиной. Я и Женя переглянулись. И начали смотреть, как они танцуют. Медленно, немного неуклюже, но с такой нежностью, что у меня защипало в глазах. Отец что-то шептал ей на ухо, а она смеялась, как девчонка, и прятала лицо у него на плече. Они выглядели как два подростка, впервые влюблённых друг в друга.

— Боже, — тихо сказала я, чувствуя, как на душе становится тепло и странно спокойно. — Это так мило.

Женя, сидевшая рядом со мной на диване, кивнула. Она не отрывала взгляда от родителей, и на её лице я увидела что-то, чего раньше не замечала — нежность. Не наигранную, не для виду. Настоящую.

Мы смотрели, как они танцуют, и в комнате стояла та особенная тишина, когда слова не нужны. Мелодия закончилась, они остановились, и отец поцеловал мачеху в лоб, как будто они только что встретились. А потом повернулся к нам и улыбнулся:

— Ну что, девочки, а вы? Не хотите?

— Нет, папа, — улыбнулась я. — Мы лучше посмотрим.

Он засмеялся и снова обнял жену.

Через несколько минут мачеха ушла на кухню, чтобы принести ещё чая, а Женя повернулась ко мне. Она смотрела на меня серьёзно, и я почувствовала, что сейчас будет что-то важное.

— Саша, — начала она, и голос её звучал мягче, чем я привыкла, — прости меня. Я знаю, что была грубой с тобой. Да, я помню всё. Я ничего не забыла. Я знаю, что наше детство проходило не лучшим способом. И я знаю, что ты держишь обиду на меня, поэтому никогда не приезжаешь сюда. А после выпуска ты вообще забыла дорогу, не хотела даже думать об этом доме. Я это понимаю.

Я посмотрела на неё. В её глазах не было привычной фальши, истеричности, желания показать себя лучше. Только искренность. Я не знала, что ответить. Внутри что-то дрогнуло, но я не хотела плакать. Я взяла себя в руки и сказала:

— Давай прогуляемся что ли? Там за домом у нас есть выход к речке.

Женя улыбнулась, чуть удивлённо, но с радостью:

— Да, давай.

Мы накинули лёгкие куртки и вышли через заднюю дверь. За домом начиналась тропинка, ведущая вниз, к небольшой речке, которая текла через лес. Я помнила это место с детства — мы часто играли здесь, до того, как всё стало сложно. До того, как мачеха начала видеть во мне врага, а Женя — соперницу.

Мы шли молча, но молчание было не напряжённым, а каким-то… очищающим. Я слушала, как шелестят листья под ногами, как где-то вдалеке кричит птица, и чувствовала, что этот разговор нужен мне не меньше, чем ей.

— Я не злюсь на тебя, Жень, — сказала я тихо, когда мы вышли к берегу. — По крайней мере, уже нет. Я долго злилась, но теперь… я просто хочу закрыть эту главу. У меня новая жизнь впереди. И я не хочу тащить в неё старые обиды.

Она остановилась, повернулась ко мне. В вечернем свете её глаза казались почти чёрными.

— Я не была хорошей сестрой, — сказала она. — И я хочу, чтобы ты знала: я виню себя. Мне не нужны были эти игры, эти ссоры. Я просто хотела… быть любимой. Как ты. Папа тебя всегда любил чуточку больше. И я завидовала.

Я вздохнула. Ветер шевелил её волосы, и я впервые заметила, что мы похожи — та же линия скул, тот же изгиб бровей.

— Он и тебя любит, Жень, — сказала я. — Просто по-разному. Я поняла это сегодня. Когда он танцевал с твоей мамой, я поняла, что он тоже человек. И он старался, как мог.

— А ты? — спросила она. — Ты простишь меня?

Я помолчала, глядя на воду, которая тихо плескалась у берега. Потом повернулась к ней и улыбнулась:

— Я уже простила.

Она шагнула ко мне и обняла меня — тепло, крепко, как сестра. Я обняла её в ответ. И в тот момент я поняла, что этот визит был нужен не только отцу. Мне самой. Чтобы отпустить. Чтобы простить. Чтобы начать новую жизнь не с грузом прошлого, а с лёгкостью в груди.

Я замолчала. Слова закончились, а в груди всё ещё клокотала обида, которую я так долго держала в себе. Я смотрела на воду, на маленьких утят, которые беззаботно плавали по речке, и думала о том, как легко им — просто плыть по течению, не думая о том, кто и что о тебе скажет.

Женя стояла рядом, молчала. Я чувствовала, что она слушает меня не перебивая, не пытаясь дать совет или переубедить. Она просто была рядом. И это было неожиданно — её молчание, её внимание. В детстве она никогда не умела слушать. Теперь она слушала.

— Я не знаю, что делать, Жень, — сказала я тихо, глядя на воду. — Я люблю его. Или думала, что люблю. Но когда он начал говорить мне, куда мне ехать, что мне делать, кого слушать, я поняла — это не любовь. Это контроль. Я просто устала быть удобной. Для всех. Для него, на работе, везде.

Я повернулась к ней. Она смотрела на воду, и в её глазах было что-то новое, что я раньше не замечала — взрослая грусть.

— Знаешь, — сказала она медленно, — я тоже когда-то была в таких отношениях. Мужчина, который всё решал за меня. Куда идти, с кем дружить, что носить. Я думала, это любовь. Что он заботится. А потом я поняла, что он боится, что я стану самостоятельной и уйду. И он делал всё, чтобы я не ушла. Только это была не любовь, Саша. Это был страх.

Я смотрела на неё, и внутри что-то переворачивалось. Она говорила так просто, так искренне, будто прошла через то же самое, что и я.

— И ты ушла? — спросила я.

— Ушла, — кивнула она. — Было больно. Очень. Но потом я поняла, что это был единственный правильный шаг. Я не могла жить его жизнью. И ты не должна, Саша. Ты — умная, красивая, у тебя есть работа, которая приносит тебе радость. Ты построила всё сама. И ты не обязана кому-то что-то доказывать. Даже Леше. Вообще никому.

Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Но в этот раз они были не от боли. А от облегчения.

— Жень, — сказала я, — спасибо. Я не ожидала, что ты скажешь это.

— Я тоже многое поняла за эти годы, — ответила она. — И я не хочу, чтобы ты уезжала, оставляя здесь груз обид. Мы должны жить своей жизнью. Своей. Ты слышишь?

Я кивнула, чувствуя, как между нами рушится стена, которую мы строили почти двадцать лет.

— Ты права, — сказала я. — Я устала чувствовать себя чужой. Здесь. И в отношениях.

— Тогда уезжай, — сказала она твёрдо. — В Москву. Начинай новую жизнь. Если Леша не готов идти с тобой — это его выбор. Это не твоя вина. И знаешь, что я тебе скажу?

— Что? — спросила я.

— Ты сильная. Ты всегда была сильнее, чем я. Я просто боялась это признать.

Мы обнялись. Над рекой тихо светило заходящее солнце, утята уплыли дальше по течению, и я впервые за долгое время почувствовала, что я не одна. У меня есть сестра. Настоящая. И, возможно, именно эту поддержку я искала все эти годы.

Мы вернулись с прогулки, когда на улице уже совсем стемнело. В гостиной горел только торшер, и родители сидели на диване, укутавшись в плед, и смотрели какой-то старый сериал. Отец что-то комментировал, мачеха смеялась, и они выглядели такими уютными, такими обычными, что я на мгновение забыла, что когда-то эта картина вызывала у меня только боль.

— Мы на кухню, — тихо сказала Женя, и отец махнул рукой, не отрываясь от экрана.

Мы прошли на кухню. Женя достала из шкафа бутылку красного вина, которую я привезла, и два бокала. Разлила. Я села на высокий стул у стола, она — напротив.

— Ну что, — сказала она, поднимая бокал, — за нас. За то, чтобы мы наконец стали сёстрами.

Я чокнулась с ней и сделала глоток. Вино было тёплым, терпким, и оно разливалось по телу приятным теплом.

Мы говорили. Сначала о работе — Женя рассказала, что устроилась в небольшой цветочный салон и мечтает открыть свой. Потом о родителях — о том, как они изменились за последние годы, как мачеха стала мягче, как отец всё чаще говорит о прошлом. Потом о мужчинах. О том, как мы обе наступили на одни и те же грабли.

— Он был как Леша, — сказала Женя, крутя в руках бокал. — Тоже говорил, что любит, тоже ревновал, тоже пытался решать за меня. А потом изменил с моей же подругой. Представляешь? С той, с кем я делилась секретами.

— Жесть…

— Он потом пытался вернуться, писал, звонил, стоял под дверью. Но я не открыла. Потому что поняла — если я вернусь, он поймёт, что со мной можно так поступать. И будет повторять снова и снова.

Я смотрела на неё и видела в её глазах ту же боль, которую чувствовала сама. Но мне Лёша не изменял. На этом спасибо. И в тот момент я поняла, что мы не такие уж и разные. Мы просто шли разными дорогами, но в итоге оказались в одной точке.

— А у тебя, — спросила она, — а у тебя с Лешей был секс... ну, как?

Я усмехнулась и отпила вино.

— О, Жень, ты хочешь подробностей?

— А то! — она засмеялась. — Мы же сёстры. Ну давай, рассказывай.

И мы говорили. Обо всём. О мужчинах, о сексе, о том, что нас заводит, что бесит, о чём мы молчим в отношениях и о чём кричим, когда нас никто не слышит. Это было так душевно, так по-женски, что я даже забыла, сколько времени прошло. Мы смеялись, я рассказывала о его руках, о том, как он целовал мою шею, она — о том, как её бывший был полной противоположностью — холодным, отстранённым, но невероятным в постели.

— Ну, девочки, вы чего не спите? — раздался голос отца из коридора. Он стоял в дверях, заспанный, в старой майке. — Уже два часа ночи.

— Пап, иди спать, — сказала Женя, махнув рукой. — Мы тут взрослые разговоры ведём.

— Ну-ну, — он улыбнулся и ушёл. — Только не шумите.

Мы переглянулись и прыснули со смеху.

К двум часам мы уже выпили почти всю бутылку. Голоса стали тише, разговоры — спокойнее. Я чувствовала, что устала, но как-то приятно, по-хорошему.

— Пойдём, — сказала Женя, потягиваясь. — Надо ложиться. Завтра у тебя дорога.

Мы поднялись, обнялись на прощание, и я пошла в свою комнату. Комнату, которую не видела больше десяти лет.

Я открыла дверь и замерла.

Всё было как в детстве. Тот же письменный стол у окна, та же старая лампа с зелёным абажуром, тот же плед на кровати, который я помнила ещё со школы. На полке стояли книги — мои книги, которые я читала по ночам, когда не могла уснуть. И даже старый плюшевый заяц, которого я считала потерянным навсегда, сидел на подушке, как будто ждал моего возвращения.

Я подошла, взяла его в руки, и у меня защипало в глазах.

Она не выбросила мои вещи. Мачеха не тронула мою комнату. Не превратила её в кладовку, не отдала Жене, не сожгла моё детство. Она оставила её. Для меня. Как будто знала, что когда-нибудь я вернусь.

Я села на кровать, прижимая зайца к груди, и вдруг почувствовала, как внутри разливается такое тёплое, такое неожиданное чувство прощения. Я не знала, за что именно, но я прощала их. Всех. И себя — за то, что так долго держала обиду.

Я умылась, переоделась в ту футболку, которую нашла в шкафу (она всё ещё пахла старым порошком, которым пахло моё детство), и забралась под одеяло. Комната была тихой, тёплой, и за окном уже начинал заниматься рассвет. Я закрыла глаза и улыбнулась.

Я не планировала оставаться здесь на ночь. Я вообще не планировала этот вечер. Но он получился таким, каким должен был быть — тёплым, искренним, настоящим.

Я провалилась в сон почти мгновенно. И спала так крепко, как не спала уже много месяцев. Никаких тревог, никаких мыслей о работе, о Леше, о будущем. Только тишина, только уют, только это странное чувство, что всё будет хорошо.

И когда я проснулась утром, я знала: я готова. Готова уехать. Готова начать новую жизнь. И готова возвращаться… сюда — не как в прошлое, а как к месту, где меня теперь ждут.

Утро началось с того, что я услышала с кухни тихие голоса отца и мачехи. Она что-то готовила — запах доносился до самой спальни, тёплый, сладковатый, уютный. Пахло выпечкой, вишней и чем-то ещё домашним, что я почти забыла. Мачеха всегда готовила вкусно. Это было единственное, в чём я не могла отказать ей даже в самые сложные времена.

Я встала, умылась, натянула ту же футболку, в которой спала, и вышла в кухню.

— Доброе утро, ранняя пташка! — сказал отец, поднимая голову от газеты. — Что так рано?

— Доброе утро, Саша, — улыбнулась мачеха, поправляя фартук. Она стояла у плиты, и перед ней уже дымилась большая форма с пирогом.

— Да я так всегда встаю, — я села за стол. — В выходные тоже не могу долго валяться. Привычка.

— Могла бы ещё поспать, — сказал отец. — У тебя же выходной.

— Ой, нет, — я махнула рукой. — Потом целый день буду вялой и разбитой. Лучше уж встать, всё успеть.

Я посмотрела на пирог, который мачеха вытаскивала из духовки. Золотистая корочка, вишнёвый сок, который пузырился по краям, и запах, от которого у меня заурчало в животе.

— А чем так вкусно пахнет? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Пирог вишнёвый, — сказала мачеха, и в её голосе послышалась лёгкая гордость. — Ты же любишь вишню?

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она помнила.

— Чай или кофе? — спросила она, уже ставя передо мной тарелку.

— Чай, если есть зелёный, — сказала я. — Если нет, то любой.

— Есть, есть, — она достала из шкафа банку с зелёным чаем. — Я специально купила.

— Как спалось вам? — спросила я, чтобы заполнить паузу.

— Всё хорошо, — ответил отец, складывая газету. — А тебе?

— Отлично, — ответила я честно. — Я так давно не спала.

— Ну и замечательно, — он улыбнулся. — Во сколько ты планируешь обратно в Питер мчать?

— Ну вот, думаю, позавтракаю, и поеду, — сказала я, отламывая кусочек пирога. — А то у меня и по дому дел, и по работе ещё — нужно всё подготовить перед отъездом в Москву.

— Понятненько, — протянул он, но без грусти.

Я откусила пирог. Он был невероятным — рассыпчатый, сочный, с кислинкой вишни и привкусом ванили. Я закрыла глаза на секунду.

— Боже, как вкусно, — сказала я. — Спасибо.

Мачеха улыбнулась, и я впервые не увидела в её улыбке ни фальши, ни напряжения. Только тепло. Тут на кухню вплыла Женя — сонная, растрёпанная, в длинной майке. Она зевнула, потянулась и села рядом со мной.

— О, пирог! — она оживилась. — Мам, ты сегодня моя героиня.

— Садись, ешь, — мачеха поставила перед ней тарелку. — Ты тоже рано сегодня.

— А я Сашу проводить хочу, — сказала Женя, наливая себе чай. — Да и пирог твой не каждый день бывает.

Мы сидели за столом, и я поймала себя на том, что чувствую себя частью этой картины. Часть семьи, которая наконец перестала быть чужой.

Отец включил телевизор, и пошёл какой-то российский сериал — про богатого бизнесмена и бедную девушку из деревни. Он влюблялся в неё, она в него, и всё было таким неправдоподобным, но таким смешным, что мы не могли оторваться.

— Стабильно всё, — сказала я, жуя пирог. — Богач влюбился в дурочку из деревни. Боже, какой сюжет.

— А ты что хотела, — засмеялась Женя. — Российский кинематограф, он такой. Зато смешно.

Отец подлил себе чаю и добавил:

— Ну, у нас тут тоже своя драма была, — он подмигнул мачехе. — Моя жена тоже когда-то была из деревни.

— Папа! — засмеялась я. — Ты серьёзно?

— Всё серьёзно, — сказал он, обнимая мачеху за плечи. — Я её в город привёз, и она стала моей королевой.

Мачеха закатила глаза, но улыбнулась. И я поняла, что это тоже — часть нашей истории. Кривая, запутанная, но она была.

Мы доели завтрак, допили чай, посмеялись над сериалом. И я вдруг подумала: я бы хотела запомнить это утро. Такое тёплое, такое простое, такое настоящее.

— Ну что, — сказала я, когда мы закончили, — пора собираться.

Женя обняла меня, и я почувствовала, как она шепнула:

— Приезжай. Когда сможешь.

— Приеду, — ответила я. — Обязательно.

Отец подошёл, обнял меня, и я почувствовала, как его рука дрожит на моей спине.

— Ты у меня молодец, — сказал он. — Я знаю, у тебя всё получится.

Мачеха протянула мне пакет с оставшимся пирогом:

— Возьми с собой. В дороге съешь.

Я взяла, улыбнулась и сказала:

— Спасибо.

Я вышла на крыльцо. Утро было солнечным, прохладным, и воздух пах листвой и свободой. Я села в машину, завела мотор и на мгновение задержала взгляд на доме. Доме, в который я, наконец, смогла вернуться. И я знала — теперь я вернусь сюда снова. Не как гостья. А как нечужой человек.

До Питера я доехала на удивление быстро. Дорога была свободной, погода — солнечной, и я даже не заметила, как въехала в город. Решила не терять времени и заехала в магазин — купила продуктов на неделю, чтобы не думать об этом в ближайшие дни. Взяла всё самое нужное: молоко, яйца, овощи, что-то к чаю, и даже пару шоколадок, потому что заслужила. А что нет, можно же себя побаловать, правильно.

Приехала к себе, скинула пальто, включила сериал на фоне — как раз показывали этот дурацкий, где богач влюбляется в девушку из деревни, и мы с Женей над ним смеялись. Чушь полная. Видно шёл уже второй сезон, и я решила догнать, пока работаю.