Атлант

За угловым столом у высокого окна, где ночной город ещё не зажёг своих редких огней, собралась компания, по виду – героическая, по сути – обречённая. Владимир Мясищев, тридцати двух лет от роду, в безупречном смокинге, который сидел на нём как обшивка стратосферного корабля, держал перед собой стакан чая – единственную постную ноту в этом изобилии. Его чай в серебряном подстаканнике казался неуместным среди водочных графинов; но Мясищев предпочитал ясность головы – особенно когда вокруг кипело такое варево интриг. Рядом, в платье цвета воронёной стали, сидела его жена Ляля – тридцатилетняя женщина с коктебельскими перстнями на тонких пальцах, она улыбалась краешком губ, зная, что её красота – та же стратегическая высота, за которую идет негласная война.

Напротив них расположились писатели: Исаак Бабель, сорокалетний насмешник с вечно протираемыми очками, и Михаил Кольцов, шестидесяти шести лет от роду (на самом деле – тридцать шесть, но годы ложились на него как тяжёлые гири). Рядом с ними, словно три бомбардировщика на стоянке, сидели авиаконструкторы: Владимир Петляков, Роберт Бартини и чуть поодаль – Сергей Королёв, ещё не главный, ещё только подающий надежды.

Бабель аккуратно взял серебряную ложку и поддел порцию салата «Сельдь под шубой» – пурпурную, в майонезе, словно прикрытую партийным знаменем. Он смаковал её с такой же тщательностью, с какой выстраивал свои фразы.

– Исаак, – Кольцов наклонился к нему с заговорщическим видом, понизив голос до шёпота пережаренного шницеля, – ты заходишь на опасную территорию. Вся Москва судачит – ты что, в Харитоньевский переулок повадился, к Евгении Соломоновне? Ты же у самого Ежова под носом ходишь, как кот у сметаны. Наш маленький нарком – вон, сидит у камина в углу – ревнив как сто дьяволов. Он за каждым шагом своей жены следит. Думаешь, твои одесские анекдоты – это броня от его ордеров?

Бабель вздохнул, снял очки и принялся протирать стёкла салфеткой, словно смахивая с них жир чужой зависти.

– Миша, мне как писателю нужен этот воздух… даже если он пахнет Лубянкой и жжёной селёдкой. Евгения Соломоновна – женщина утончённая, как мусс из рябчика. А её Колюня… Ну что Колюня? Карлик с комплексом, пахнущий водкой и чужими допросами – хуже, чем прокисший компот. Конечно, он смотрит на меня из своего угла, как коршун на огрызок.

Мясищев медленно помешивал ложечкой чай, слушая этот разговор. Он перевёл ледяной взгляд на Бабеля – взгляд, которым обычно оценивал прочность металла на разрыв.

– Исаак Эммануилович, – сказал он ровно, без тени эмоций, – вы совершаете ту же ошибку, что и маршал Тухачевский. Вы полагаете, что ваша слава и талант – это броня. Но для той серости, что заполняет сейчас кабинеты, ваш европейский ум – как лимонный сок на открытую рану. Они не станут спорить с вашей прозой. Они просто изымут её из обращения – как просроченную икру, которую нельзя подавать к столу. Конструкция, в которой слишком много скрытого напряжения и опасных связей, неизбежно разрушается от усталости металла. Contra vim mortis non est medicamen in hortis – против силы смерти нет лекарства в садах, кроме безупречного расчёта. Или, говоря по-кухонному, без точной дозировки соли даже лучший борщ превращается в помои. Берегите себя, Исаак.

Бабель хотел что-то ответить, но в этот момент дверь гостиной распахнулась – и наступила та внезапная тишина, какая бывает перед подачей главного блюда. В зал, размашистым и уверенным шагом, вошёл Алексей Толстой. «Красный граф», фаворит Сталина, человек, чей вес в литературе измерялся не страницами, а тоннами напечатанного слова. Он был грузен, холён, одет в заграничный твид, а на жилете поблескивала золотая цепочка часов – тяжелее, чем гиря для пресса.

Толстой, не глядя по сторонам, направился прямо к их столу – точно аромат жареного поросёнка, который невозможно не заметить.

– Михаил! Исаак! И вы здесь, господа стратосферные мудрецы! – его голос звучал густо, с барским раскатистым «оканьем», от которого пахло старым русским хлебом и дорогим коньяком. – Елена Александровна, ваше сиятельство, вы сегодня затмеваете весь этот бомонд, как свежий укроп на праздничном столе! Официант, любезный! Неси стул для графа! Будем преломлять хлеб с созидателями стальных крыльев!

Он плюхнулся на предложенный стул, мгновенно налил себе водки и выдохнул:

– Изнемогаю, господа! Вчера Хозяин вызывал в Кремль – три часа читал мою рукопись «Петра Первого», держал в руках, сам правил. Сказал: «Великие дела без железной воли не делаются. Народу нужен царь-плотник». Вот и вы, авиаторы… Вы ведь тоже петровской породы – как копчёные осетры на закуску, – он хохотнул, обводя их взглядом. – Мне Сталин прямо сказал: «Передай Мясищеву – пусть строит свои высотные бочки. Стране нужны стратосферные корабли. Если Туполев будет мешать – мы его поправим, как недоваренный бульон».

Петляков глухо, косясь на папку, которую держал под рукой, отозвался:

– Алексей Николаевич, Хозяин-то одобряет, да заводы наши – как старая кастрюля с отбитым дном. В Казани бензосистему Пе-2 хотят пустить прямо по раскалённым коллекторам двигателей – ради вала, ради цифири в рапорте. Машина сгорит в воздухе, как пережаренные котлеты, – он кивнул на Мясищева, – Володя подтвердит.