Детектив в пантеоне богов

— Смертный, — сказала она ровно, слишком ровно. — Ты пришёл быстрее, чем я ожидала.

— Я не спал. Рассказывайте всё. С самого начала. И не пропускайте детали. Особенно те, которые вам больно вспоминать.

Гера посмотрела на меня. В её глазах что-то дрогнуло. Она кивнула.

Глава 2. Три подозреваемых

— Совет был три дня назад, — начала Гера. — Присутствовали все: Посейдон, Аид, Афина, Аполлон, Артемида, Арес, Афродита, Гермес. Даже Гестия выползла из своего угла.

Я достал блокнот.

— Повестка — раздел власти. Посейдон требовал равного голоса. Говорил, что Зевс слишком стар и слишком слаб. Что времена единоличного правления прошли. Знаешь, что он сказал? «Брат, ты отстал от времени. Твои молнии больше никого не пугают. Люди сами научились делать молнии. Из розеток».

— И Зевс?

— Отказал. Спокойно, даже вежливо. Сказал: «Мы семья. В семье не делят власть. В семье договариваются». А потом Арес встал и сказал: «Ты не семья. Ты тюремщик. Ты запер нас в этом Пантеоне и боишься, что мы станем сильнее тебя. Как боялся нас с пелёнок. Как проглотил нас когда-то, чтобы мы не выросли и не свергли тебя. Ты всегда боялся, отец. Всегда».

— И Зевс?

— Молчал. Смотрел на Ареса. Долго. Так долго, что Арес отвёл взгляд первым. Представляешь? Арес — отвёл взгляд. Потом Зевс перевёл взгляд на Посейдона. На Афину. И сказал: «Вы все правы. Я устал. Я старый дурак, который правит миром, в котором больше не нужен. Но я не уйду. Потому что некому меня заменить. Вы — мои дети, мои братья, мои сёстры. И вы все не готовы». А потом встал и ушёл. И больше его никто не видел.

— Кто уходил последним?

— Аид. Он всегда уходит последним. Ему некуда спешить. Он стоит и смотрит, как мы расходимся. Как будто запоминает. Как будто знает, что когда-нибудь мы уйдём навсегда, и он останется один.

— Вы спросили его?

— Он сказал, что Зевс вышел сам. Они поговорили в коридоре. Зевс был спокоен. Слишком спокоен. Так спокойны только те, кто уже всё решил. А потом шагнул в портал и исчез. — Гера подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. Настоящие. Не божественные. Человеческие. — Я ему не поверила. Аид никогда не говорит всей правды. Это его работа — хранить тайны. Даже от меня.

— Назовите троих, кто мог желать Зевсу зла больше всего.

Гера задумалась.

— Посейдон. Он требовал власти. И получил бы её, исчезни Зевс. Но он не убийца. Он просто обиженный младший брат. Знаешь, каково это — быть вторым три тысячи лет? Каждое утро просыпаться и знать: ты бог морей, но даже море принадлежит не тебе, а ему. Потому что он — царь.

— Арес. Он ненавидит отца. За то, что Зевс прятал его от войн. Держал в золотой клетке. Но знаешь, что самое страшное? Он ненавидит его, потому что любит. И Зевс никогда этого не видел. Или не хотел видеть.

— И третий?

Гера помолчала долго. Очень долго. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:

— Я сама.

Я поднял бровь.

— Я угрожала ему разводом за три дня до совета. Сказала, что если он не изменится, я уйду и заберу с собой половину богов. Знаешь, что он ответил? Рассмеялся мне в лицо. Сказал: «Ты без меня никто». — Её голос дрогнул, сломался. — Три тысячи лет, Марк. Я была его женой. Рожала ему детей. Терпела измены, ложь, пренебрежение. Я строила этот Пантеон вместе с ним. Я была его опорой, когда он падал. А он сказал, что я никто. — Она замолчала, глядя в пустоту. — И теперь его нет. И я не знаю, проклинать мне себя за то, что довела его, или радоваться, что он наконец исчез. И от этого незнания мне больнее всего.

Я закрыл блокнот.

— С кем мне поговорить первым?

— С Аидом. Он знает больше, чем говорит. И он единственный, кто не врёт мне в глаза. Просто не договаривает.

— Будьте осторожны с ним, — добавила она, когда я уже шёл к выходу. — Бог мёртвых — самый опасный из нас. Потому что ему нечего терять. Но он же — самый одинокий. Помни об этом, Марк. Одиночество меняет богов сильнее, чем время.

Глава 3. Исповедь бога смерти

Аид принял меня в своём сером чертоге. Он выглядел уставшим — даже больше обычного. Под глазами залегли синие круги, пальцы дрожали. На столе — пустая чашка из-под кофе и стопка бумаг с грифом «Секретно. Души умерших». Рядом — фотография в серебряной рамке. Женщина с волосами цвета пшеницы. Персефона.

— Зевс, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Я не знаю, где он. Я последний, кто с ним говорил.

— О чём?

— О жизни. О том, что мы слишком долго правим. Что дети нас ненавидят. Что смертные научились обходиться без нас. И ещё — Аид замолчал, глядя на фотографию. — Он спросил меня, счастлив ли я. Я, Марк. Бог мёртвых. Которого все боятся, которого все избегают. Он спросил, счастлив ли я. И я не смог ответить.

— И что он ответил?

— Сказал: «Я знаю. Но уйти не могу. Не потому что боюсь. Потому что некуда». А потом посмотрел на меня — так, как смотрел только раз, когда мы делили мир после войны с титанами. И сказал: «А ты, брат? Тебе есть куда уйти?» Я ответил: «Нет». Он кивнул, шагнул в портал и исчез.

— Вы не спросили, куда?

— Я бог мёртвых. Я не задаю лишних вопросов. Я принимаю то, что есть. Потому что если я начну задавать вопросы, я сойду с ума от ответов.

— И вы не пытались его найти?

— Пытался. — Аид встал, подошёл к стене, нажал на незаметный камень. Стена раздвинулась, открыв комнату с мониторами — десятками экранов, где мелькали тени, лица, обрывки событий. — Это система слежения за порталами. Зевс открыл портал в 22:15. В 22:16 он закрылся. Точка назначения — неизвестна.

— Как неизвестна?

— Кто-то подменил код. — Аид повернулся ко мне, глаза сузились. — Это не Зевс. Он не умеет прятать следы. Он всегда шёл напролом. Кто-то помог ему исчезнуть. Или заставил.

— Кто мог подменить код?

Аид помолчал.

— Трое. Гермес. Он единственный, кто разбирается в порталах лучше меня. Посейдон. У него есть доступ к древним технологиям — тем, что были до богов. И — он запнулся.

— И?

— Гестия. Она может всё. Просто не хочет. Или хочет, но молчит. Она всегда молчит.

Я записал.

— Вы скучаете по нему?

Аид посмотрел на меня. В его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то живое.

— Я бог мёртвых. Я не умею скучать. Я умею только помнить. И я помню его. Каждый день. Каждую минуту. Потому что он — единственный, кто не боялся сидеть со мной за одним столом. Единственный, кто называл меня братом, а не «повелителем преисподней». Единственный, кто спрашивал, счастлив ли я. И я не успел ему ответить. Три тысячи лет у меня было, чтобы ответить. И я не успел.

Кот, сидевший в рюкзаке, высунул голову. Посмотрел на Аида. Потом спрыгнул на пол, подошёл к богу смерти и потёрся о его ногу.

Аид замер. Медленно, неуверенно наклонился и погладил кота по голове. Рука дрожала.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Этого мне тоже никто никогда не делал.

Глава 4. Тайна Посейдона

Бог морей встретил меня в коралловом дворце. Он сидел на троне из ракушек, но русалок вокруг не было. Только пустой зал и эхо волн.

— Зевс? — переспросил он. — Пропал? И что с того? Он всегда пропадает. То в образе быка, то в образе лебедя. Ты бы знал, сколько у него бастардов по всей Греции.

Но голос его был пустым. И глаза — красные. То ли от морской соли, то ли от чего-то ещё.

— В этот раз — серьёзно. Гера в панике. Аид не может его найти. Даже портал не показывает, куда он делся.

Посейдон долго молчал, глядя на свои руки.

— Слушай, смертный. Я не крал брата. Я требовал равных прав. Это разные вещи.

— У вас есть алиби?

— Сто пятьдесят русалок. Спроси любую. После совета я вернулся во дворец и не выходил до утра. Сидел и смотрел на море. И думал.

— О чём?

— О том, что я сказал ему. Что он отстал от времени. Что его молнии больше никого не пугают. — Посейдон сжал кулаки. — Я хотел его задеть. Хотел, чтобы ему было больно. Потому что мне было больно. Всю жизнь. Быть вторым. И я не подумал, что он может уйти. Совсем уйти. Я думал, он вечен. Мы все так думали.

— И никто не входил?

— Входил Гермес. Сказал, что забыл у меня свиток. Прошёлся по залу, остановился у окна. Долго смотрел на море. Потом сказал: «Знаешь, Посейдон, иногда мне кажется, что мы все — просто тени. Тени того, кем могли бы быть, если бы не боялись». И ушёл.

— Во сколько?

— Около одиннадцати. Я уже спать ложился. Вернее, пытался. Но не спалось. Всё думал о его словах. О тенях.

Я записал: «Гермес — во дворце Посейдона в 23:00. Говорил о тенях».

— Вы скучаете по нему?

Посейдон отвернулся к окну, за которым плескалось бескрайнее море.

— Я бог морей, смертный. Море не скучает. Море просто ждёт. И я жду. Когда он вернётся. Или когда я пойму, что он не вернётся никогда. И тогда, наверное, я затоплю все берега. Потому что без него даже море теряет смысл.

Кот фыркнул. Но в его фырканье мне послышалось не «врёт», а «больно».

Глава 5. Клетка бога войны

Арес не принял меня — я нашёл его сам.

Он стоял в восточном крыле, в зале для тренировок. Без оружия. Просто бил кулаками в стену. Раз за разом. Мрамор крошился под костяшками, золотая пыль оседала на его плечах, на дорогом костюме, который он так и не снял со дня Совета. На сгибах рукавов засохла кровь. Человеческая? Божественная? Он, кажется, сам не знал.

Кот, сидевший в рюкзаке, напрягся. Я остановился в дверях, не решаясь войти.

— Стой, где стоишь, смертный, — прорычал Арес, не оборачиваясь. Голос его был сорван, будто он кричал несколько суток подряд. — Или хочешь, чтобы я тебя ударил?

— Не особо.

— Тогда молчи.

Я молчал. Он ударил ещё раз. Потом ещё. Потом замер, упёрся лбом в разрушенную стену и закрыл глаза.

— Зачем ты здесь? — спросил он тише.

— Гера попросила найти Зевса.

— Гера — он выдохнул это имя как проклятие. — Она верит, что его украли. Что кто-то из нас — убийца. Она всегда верит в худшее. Это у нас семейное.

— А вы? Вы верите?

Арес развернулся. Я впервые увидел его лицо близко. Глаза — красные, не от ярости, а от чего-то, что он сам не умел называть. Подбородок дрожал. Бог войны плакал — не скрываясь, не вытирая слёз. Они текли по его щекам, смешиваясь с золотой пылью, и падали на пол тяжёлыми, как ртуть, каплями.

— Я сказал ему в лицо, что он тюремщик, — произнёс он медленно. — При всём Совете. При матери. Я сказал, что он боится нас. Что он проглотил нас когда-то, потому что трус. И знаешь, что он сделал?

— Что?

— Ничего. Он просто посмотрел на меня. И отвёл взгляд. Я бог войны, Марк. Я готовился к битве. К молниям. К его гневу. К чему угодно. А он просто отвёл взгляд. Как будто я прав. Как будто я говорил правду три тысячи лет, а он только сейчас её услышал. И его взгляд был не гневным. Он был пустым. Таким пустым, что я я не смог уснуть. Третьи сутки. Я закрываю глаза и вижу этот взгляд. И я понимаю, что убил его. Не ножом — словами.

Я молчал. Арес сжал кулаки, и мраморная крошка посыпалась с его пальцев.

— Вы скучаете по нему? — спросил я тихо.

Он посмотрел на меня так, что на мгновение мне показалось — сейчас ударит. Но вместо этого Арес расхохотался. Страшным, рваным смехом, от которого у кота в рюкзаке шерсть встала дыбом.

— Скучаю?! — выкрикнул он. — Я бог войны, смертный! Я не умею скучать! Я умею только ненавидеть! Я ненавидел его три тысячи лет! Каждое утро. Каждый вечер. Каждый раз, когда он запирал меня в этом Пантеоне. Я ненавидел его так сильно, что забыл всё остальное. И только теперь, когда его нет, я понял: я ненавидел его, потому что он был единственным, кто мог меня остановить. Единственным, кто был сильнее. И теперь его нет. И мне некого ненавидеть. И без него я — просто злость, у которой нет цели. Просто война, у которой нет конца. Просто пустота.

Он замолчал. Плечи его опустились, впервые за всё время. Он вдруг стал меньше ростом — или это свет так упал.

— Третьи сутки, Марк. Каждую ночь я надеюсь, что он вернётся. Что он распахнёт двери и скажет: «Сын, ты опять сломал стену». И я отвечу: «Почини, ты же бог». И он засмеётся и починит. И я снова смогу его ненавидеть. Но он не возвращается. И стена не чинится. И я стою здесь, как дурак, и бью кулаками в мрамор, потому что не знаю, куда ещё деть эту ненависть. Потому что на самом деле это не ненависть. Это любовь. Дурацкая, бесполезная, ненужная любовь сына к отцу, который никогда этого не замечал. Или замечал, но молчал. Потому что сам не умел любить вслух. Как и я.

Он отвернулся. Я смотрел на его сгорбленную спину — спину воина, который проиграл не битву, а что-то гораздо более важное.

— Если найдёте его, — спросил он глухо, не оборачиваясь, — скажете ему одну вещь?

— Какую?

— Скажите: «Твой сын сломал стену. И не знает, как починить». Он поймёт.

Кот спрыгнул с рюкзака. Медленно, бесшумно подошёл к Аресу и сел у его ног. Не тёрся, не мурчал. Просто сел и закрыл глаза.

Арес посмотрел вниз. На кота. На простое рыжее существо, которому не было дела до божественных драм.

— Он всегда такой? — спросил Арес.

— Всегда.

— Повезло тебе, смертный. У тебя есть кот. А у меня — только стена.

Я развернулся и пошёл к выходу. За спиной снова раздались удары. Но теперь они звучали тише. Или мне показалось.

В коридоре меня ждала Каллироя. Она слышала всё.

— Ты записал? — спросила она шёпотом.

— Нет.

— Почему?

— Потому что некоторые исповеди не для блокнота. Они для того, чтобы их помнили только двое. Или трое, если считать кота.

Кот фыркнул. На этот раз в его фырканье мне послышалось «правильно».

Глава 6. Исповедь Гермеса

Гермеса я нашёл там, где не ожидал — в библиотеке, на том самом месте, где год назад сидел окаменевший Ментор. Бог воров сидел за столом, глядя на пустую страницу раскрытой книги. Яблока в руках не было. Ножичка тоже.

— Привет, смертный, — сказал он, не оборачиваясь. — Садись. Я ждал тебя.

— Знал, что приду?

— Я всегда знаю, кто и куда идёт. Это моя работа. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Хотя в последнее время я сомневаюсь, что знаю хоть что-то.

— Где ты был в ночь исчезновения Зевса?

— Везде. — Гермес пожал плечами. — У Посейдона. У Аида. У Гестии. Я бегал по Пантеону как загнанный зверь, потому что знал: что-то случится. Знал и не мог остановить.

— Ты подменил код портала?

— Нет. — Он посмотрел мне в глаза. Впервые за всё время — прямо, без улыбки. — Я видел, кто подменил. Но не скажу.

— Почему?

— Потому что правда убьёт Геру. А она заслуживает покоя. Не правды.

— Ты уже второй, кто так говорит.

— Гестия мудрая. Я — нет. Я просто люблю их всех. Зевса, Геру, Аида, даже Ареса. Я — бог воров, Марк. Я ворую души, тайны, жизни. Но у них я украл только одно — право знать правду. Потому что иногда правда — это не освобождение. Это приговор.

— Кто подменил код?

Гермес долго молчал. Потом прошептал:

— Зевс сам. Своими руками. Он пришёл ко мне за неделю до совета. Сказал: «Научи меня, как исчезнуть так, чтобы никто не нашёл. Даже Аид». Я научил. Я думал, это игра. Очередная его выходка. Спрячется на пару дней, попугает Геру, вернётся. Но когда он шагнул в портал, я понял: он не вернётся. Никогда. И я ничего не сделал. Я стоял и смотрел, как мой отец уходит в никуда. И улыбался. Потому что не умею плакать.

Гермес отвернулся. Плечи вздрагивали.

Кот подошёл к нему, запрыгнул на стол и лёг прямо на раскрытую книгу. Гермес посмотрел на него, потом медленно, неуверенно погладил.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты единственный, кто не задаёт вопросов.

Глава 7. Гестия знает больше

К Гестии я пошёл последней — богиня очага никогда не говорит прямо, и к ней нужно приходить с терпением и чаем.

Она сидела у камина. Огонь горел синим — но не тревожным, как в прошлый раз. Тихим, ровным, почти колыбельным. Рядом на столике стояли две чашки. Чай был горячий.

— Ты пришёл, — сказала она, не оборачиваясь. — Садись. Чай стынет.

— Вы знали, что я приду?

— Я знала, что ты придёшь, ещё когда Зевс делал первый шаг к порталу. Я многое знаю, Марк. Это моё проклятие.

Я сел напротив. Кот устроился у моих ног, свернулся клубочком и закрыл глаза.

— Зевс ушёл сам, — сказала Гестия. — Не украли, не спрятали, не убили. Ушёл. Потому что устал.

— Почему он не сказал Гере?

— Потому что Гера не умеет слушать. Она умеет только требовать. Он пытался. Много раз. Тысячи лет. Но каждый раз она переводила разговор на свои обиды. Знаешь, что он сказал мне в последнюю ночь? «Сестра, я устал быть богом. Я хочу просто быть. Дышать. Смотреть на море. Пить плохой кофе из пластикового стаканчика. Я завидую смертным. У них есть конец. А у меня — только бесконечность, в которой я никому не нужен».

Огонь в камине вздрогнул.

— И вы не сказали Гере?

— А что бы это изменило? Гера заперла бы его в тронном зале. Арес потребовал бы казни. Посейдон — раздела власти. А Зевс бы сломался. Он и так еле держался. Последние сто лет он приходил ко мне каждый вечер. Просто сидел у огня и молчал. А я молчала рядом. Это всё, что ему было нужно. Чтобы кто-то был рядом и не требовал ничего.

— Куда он ушёл?

— В мир людей. В маленький городок на берегу моря. Снимает комнату, ходит в магазин за хлебом, читает газеты по утрам. Иногда сидит на скамейке в порту и кормит чаек.

— В порту?

— Да. Там, где любишь сидеть ты. Он видел тебя, Марк. Несколько раз. Говорил: «Этот смертный выглядит так же устало, как я. Может, поэтому Арес его нанял тогда. Почувствовал родственную душу».

— И вы знаете адрес?

— Знаю. Но не скажу. Он имеет право на покой.

— А Гера?

— Гера переживёт. Она сильная. Она всегда была сильной. Просто забыла об этом. А теперь ей придётся вспомнить.

Огонь в камине стал тише, теплее.

— Вы хотите, чтобы я солгал?

— Я хочу, чтобы ты сказал правду. Но не всю. Скажи Гере: Зевс ушёл сам. Его не крали. Он жив и здоров. И не хочет возвращаться. А куда — неважно.

— А если она спросит, где он?

— Скажи, что не знаешь. Это будет правда. Ты правда не знаешь. Я тебе не сказала.

— Вы помогаете ему бежать?

— Я помогаю ему выжить. Это разные вещи.

Кот поднял голову, посмотрел на Гестию, потом на меня. Моргнул и снова уткнулся носом в лапы.

Глава 8. Тайна, которая убивает

Я вернулся к Гере с тремя версиями.

— Посейдон врёт. Не о том, где был. Он врёт о том, что ему всё равно. Он боится. Боится, что если Зевс не вернётся, власть достанется Аресу. Но больше всего он боится, что Зевс ушёл из-за него. Из-за его слов, что Зевс отстал от времени. Что его молнии больше никого не пугают.

Гера молчала.

— Арес не врёт. Он верит, что убил отца словами. И теперь не спит третьи сутки. Стоит в тренировочном зале и крушит стену голыми руками. Потому что не знает, куда ещё деть любовь, которую всю жизнь принимал за ненависть.

Гера закрыла глаза.

— Аид знает больше, чем говорит. Он видел портал. Он знает, что код подменили. И он знает, кто. Но не хочет обвинять без доказательств. И ещё — он скучает. Страшно скучает. Потому что Зевс был единственным, кто называл его братом.

— Гермес знает, где Зевс. Он научил его подменять код. Он видел, как Зевс уходит. И ничего не сделал. Потому что думал, что это игра. А теперь он не может спать. Сидит в библиотеке и смотрит в пустую страницу. Потому что не знает, как жить с тем, что он отпустил отца.

Гера побледнела.

— Что всё это значит, Марк?

— Это значит, что Зевс ушёл сам. Не украден. Не спрятан. Ушёл. Потому что устал. От власти. От бесконечности. От одиночества. И от вас.

Гера замерла. Мрамор на подлокотниках треснул сильнее.

— Гестия сказала?

— Да. И она знает, где он. Но не сказала мне. Сказала, что он имеет право на покой. И ещё: он видел меня в порту. Сидел на соседней скамейке. Кормил чаек. И молчал. Потому что ему больше нечего сказать миру.

Гера долго молчала. Слёзы текли по её щекам — настоящие, солёные, человеческие.

— Я три тысячи лет ждала, что он скажет мне: «Ты важна». Три тысячи лет я строила этот Пантеон, рожала детей, терпела измены — и всё ждала. А он так и не сказал. И теперь я понимаю: он не мог. Потому что сам не верил, что важен хоть кому-то. Мы оба были одиноки, Марк. Страшно одиноки. Только я кричала об этом, а он молчал. И его молчание оказалось громче моего крика.

Она вытерла слёзы.

— Что вы будете делать?

— Ждать. Я умею ждать. Три тысячи лет ждала, пока он вернётся от любовниц. Подожду ещё. Но теперь я знаю: он не вернётся. И я не буду его искать. Потому что если он смог уйти, значит, ему там лучше. А я просто буду помнить. Как Аид. Как Посейдон. Как Гермес. Как Арес. Мы все теперь — боги, которые помнят.

Она махнула рукой, и двери распахнулись.

— Ступай, Марк. Деньги получишь у Каллирои. И не появляйся в Пантеоне ближайший месяц. Здесь будет тихо. Очень тихо. Без него.

Я вышел. Каллироя ждала в коридоре.

— Ну что?

— Зевс в бегах. Гера в ярости, но держится. Аид скучает. Посейдон молчит. Арес крушит стену. Гермес плачет. Гестия покрывает. И все они — страшно одиноки.

— И что теперь?

— Теперь — ипотеку закрывать. И кота кормить.

Кот фыркнул. Но в этот раз в его фырканье мне послышалось «правильно».

Глава 9. Встреча в порту

Через три дня я сидел на скамейке в порту. Кот грелся на солнце. Лена принесла пирожки с капустой и два стаканчика кофе.

— Ну как? — спросила она, садясь рядом.

— Закрыл ипотеку. Могу пригласить тебя в ресторан.

— А можешь просто сидеть здесь и не врать? — Она улыбнулась. — У тебя опять было какое-то странное дело, да?

Я промолчал.

Мимо прошёл пожилой мужчина. В старом плаще, с газетой под мышкой и бутылкой кефира в авоське. Седые волосы, усталые глаза, но спина прямая — как у человека, который когда-то держал небо.

Он остановился. Посмотрел на меня. На кота.

Кот открыл глаза, поднял голову. И медленно, очень медленно моргнул.

Мужчина кивнул — устало, благодарно. Потом перевёл взгляд на Лену, на пирожки, на море. Улыбнулся — впервые за долгое время, как мне показалось. И пошёл дальше, к дальней скамейке, где уже собрались чайки.

— Кто это? — спросила Лена.

— Не знаю, — ответил я. — Просто прохожий.

— Странный. У него глаза светятся. Чуть-чуть. Как молнии вдалеке.

Я посмотрел на мужчину. Он сидел на скамейке, крошил хлеб чайкам и улыбался. Впервые за три тысячи лет он был просто человеком. И впервые за три тысячи лет он был счастлив.

— Знаешь, Лена, — сказал я. — Иногда правда слишком тяжёлая, чтобы её носить. И тогда лучше, чтобы кто-то просто сидел рядом и молчал.

— Как твой кот?

— Как мой кот. Или как тот прохожий. Он тоже просто сидит и молчит. И ему этого достаточно.

Лена посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, от которого у меня всегда возникало ощущение, что она видит больше, чем говорит.

— Ты странный, Марк. Хороший, но странный. И я не буду спрашивать, чем ты занимаешься на самом деле. Но если тебе когда-нибудь понадобится помощь — просто скажи. Я умею печь пирожки и слушать. Иногда этого достаточно.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не спрашиваешь.

Мы сидели молча. Чайки орали. Волны плескались. Кот спал, свернувшись калачиком. А на дальней скамейке бывший царь богов кормил чаек и улыбался.

И это было правильно.

Эпилог. Открытка

Через месяц Гера прислала открытку. Без обратного адреса. На лицевой стороне — павлин. На обороте:

«Спасибо, что не сказал. Он жив. Этого достаточно. Я больше не жду. Я просто живу. Впервые за три тысячи лет. И знаешь, Марк, это страшно. Но я учусь. Медленно. Как смертная. Спасибо, что показал, как это — быть просто человеком».

И приписка внизу, другим почерком — размашистым, с сильным нажимом:

«Привет коту. Сметану не забываю. P.S. Он всё понимает. Просто молчит. Как и я. Теперь я тоже учусь молчать. И слушать. Чайки хорошие слушатели. Почти как твой кот. Спасибо, что не подошёл тогда в порту. Ты всё понял правильно. Мы оба всё поняли».

Лена, зашедшая вечером за солью, заметила открытку на холодильнике.

— Красивая. От кого?

— От старых друзей.

— У тебя странные друзья, Марк.

— Знаю.

Она не спросила, почему на открытке подпись «Г.» и «З.». Просто повесила её обратно, рядом с той, что пришла от Аида год назад.

А кот посмотрел на открытку, моргнул и пошёл к миске.

Жизнь продолжалась. И в ней было место и богам, которые учились быть людьми, и людям, которые учились молчать, и котам, которые всё понимали.