Полная версия
— Вам предписано явиться для разъяснений, — продолжил он тем же тоном. — Вы проигнорировали три повестки магистрата.
Я уставилась на него, пытаясь осмыслить услышанное:
— Простите, какие повестки?
— Вам направлялись уведомления о необходимости явки, — уточнил он. — Вы не явились ни разу.
— А вы уверены, что отправляли их по правильному адресу? — спросила я. — Потому что я, например, вчера очнулась на камнях у моря, и, как ни странно, никаких повесток при мне не было.
Констебли переглянулись. Сержант никак не отреагировал.
— Вы задержаны за неявку и нарушение предписания магистрата, — сказал он, будто читая по памяти. — Вам необходимо проследовать с нами.
Я медленно выдохнула.
— Подождите, — я подняла руку. — Давайте еще раз, спокойно. Вы сейчас серьезно пришли забирать меня… за то, что я не пришла туда, куда я не знала, что должна прийти?
— Вы были уведомлены, — повторил он.
— Я не была.
— Это будет установлено.
— Замечательно. Давайте установим прямо сейчас. Я не помню ничего. Ни повесток, ни магистрата, ни… — я обвела рукой комнату, — вообще ничего из того, что вы сейчас говорите. Так что, если вы рассчитываете на осознанное сотрудничество, у нас тут небольшая проблема.
На секунду в комнате повисла тишина. Не неловкая, а тяжелая, как перед тем, как кто-то решает, стоит ли продолжать разговор или перейти к более простым методам.
— Ваша память не освобождает вас от обязательств, миледи, — наконец произнес сержант. — Следуйте с нами.
Я опустила взгляд на свое пальто, потом снова на него:
— Вы серьезно считаете, что я сейчас одета?
Он коротко кивнул на женщину, стоявшую у двери, которую я до этого даже не заметила. Та самая пожилая, с кухни. Она уже держала в руках это самое пальто и, кажется, только ждала разрешения вмешаться.
— Помогите госпоже, — бросил сержант. — На переодевания нет времени.
Женщина тут же подошла ко мне, осторожно поправила ворот, подтянула ткань, стараясь не смотреть мне в глаза.
— Простите, госпожа… — прошептала она.
— Да ладно, — вздохнула я. — Сегодня, кажется, у всех странное утро.
Я затянула пояс пальто крепче и снова повернулась к мужчинам.
— Хорошо, — сказала я. — Допустим, я никуда не явилась, и вы решили за мной прийти лично. Но, может, вы хотя бы скажете, куда именно меня ведете?
— В полицейскую станцию, — ответил один из констеблей.
Я кивнула:
— Ну конечно. Куда же еще. Утро, чай, допрос. Все по классике.
Я провела рукой по лицу и вдруг поняла, что внутри начинает подниматься то самое чувство, которое я обычно испытывала перед сложным спасением: смесь злости, адреналина и понимания, что сейчас будет не до шуток.
— Ладно, — сказала я уже спокойнее. — Ведите.
Но меня не повели — меня сопроводили. Разница, как выяснилось, была не столько в словах, сколько в ощущениях: идти я могла сама, но при этом прекрасно понимала, что если вдруг решу свернуть куда-то не туда, меня очень быстро вернут в нужное направление. Без обсуждений и без права на альтернативный маршрут.
Мы вышли в коридор, потом по лестнице вниз, и я поймала себя на том, что впервые вижу этот замок не как случайный кошмар, а как место, в котором, похоже, действительно жила.
Каменные стены, чуть влажные на ощупь, узкие окна, через которые пробивался серый утренний свет, тяжелые двери с коваными ручками — все это выглядело не музейной декорацией, а рабочей средой, в которой кто-то каждый день ходит, живет, ругается, варит еду и, видимо, игнорирует повестки магистрата.
— Прекрасно, — пробормотала я себе под нос. — Значит, я не просто попала в прошлое, я еще и местная проблемная жительница.
Никто не отреагировал. Либо привыкли, либо решили, что разговаривающая сама с собой графиня не самая большая их сегодняшняя проблема.
Во дворе меня ждал экипаж.
Закрытый, темный, с тяжелыми дверцами и маленькими окошками, больше похожими на намек на свет, чем на полноценный обзор. Лошади стояли спокойно, как будто каждый день возили таких, как я, и давно перестали удивляться человеческим драмам.
— Ну конечно, — тихо выдохнула я. — Конная версия автозака. Все логично.
— Прошу, миледи, — сказал один из констеблей, открывая дверцу.
Я остановилась на секунду, глядя внутрь, и подумала, что в другой ситуации, возможно, попыталась бы поспорить, потянуть время, задать еще пару вопросов. Но сейчас в голове было слишком много всего сразу: чужое имя, долги, повестки, магистрат и странное ощущение, что если я сейчас начну сопротивляться, это закончится куда менее вежливо, чем началось.
— Ну, если уж приглашают, — пробормотала я и забралась внутрь.
Сиденье оказалось жестким, обитым грубой тканью, которая явно не знала, что такое комфорт. Я устроилась, подтянула полы пальто и постаралась не думать о том, как я выгляжу со стороны: босая, в ночной рубашке под тяжелой тканью, с растрепанными волосами и выражением лица человека, который вчера спасал людей из воды, а сегодня едет в неизвестном направлении в компании местной полиции.
Дверца захлопнулась, и мир сузился до тесного пространства экипажа.
Снаружи послышались шаги, короткие команды, скрип упряжи, и через мгновение экипаж тронулся.
Сначала медленно, потом увереннее, и копыта начали отбивать ритм, который неожиданно быстро стал убаюкивающим.
Я откинулась на спинку и прикрыла глаза на секунду, но тут же открыла их снова.
— Нет уж, — пробормотала я. — Спать в автозаке — это уже слишком.
Вместо этого я наклонилась к маленькому окошку и попыталась рассмотреть, куда меня везут.
Сначала мелькнули стены замка, потом — узкая дорога, уходящая вниз, к морю. Пейзаж открывался постепенно, словно кто-то медленно раздвигал занавес.
И вот тут я замерла.
Побережье было таким красивым.
Это уже оказался не пляж с зонтиками и кукурузой, к которому я привыкла, а другим — более строгим, почти суровым. Каменистые участки сменялись полосами светлого песка, вода была темной, плотной, как будто в ней было больше глубины, чем на самом деле. Вдоль берега тянулись небольшие домики, аккуратные, с черепичными крышами, и кое-где виднелись постройки, похожие на купальни или павильоны.
— Ого, — тихо сказала я, сама не заметив. — Да у вас тут курорт намечается.
Экипаж проехал мимо длинной деревянной конструкции на колесах, стоящей у воды. Я прищурилась, пытаясь понять, что это такое.
— Это что еще… домик на колесах для интровертов? — пробормотала я.
Один из констеблей, сидевший напротив, бросил на меня короткий взгляд:
— Купальная машина, миледи.
— Купальная… что?
— Для дам, — добавил он, будто это объясняло все.
— Конечно, — кивнула я. — Логично. Чтобы, видимо, не дай бог кто-то увидел, как они заходят в воду.
Я откинулась назад, чувствуя, как внутри медленно начинает складываться картинка.
Море. Курорт. Купальные машины. Графиня с долгами.
— Замечательно, — пробормотала я. — Просто великолепно. Я не просто попала в прошлое, я попала в место, где из меня потенциально можно сделать бизнес.
Мы ехали дальше вдоль побережья, и я ловила себя на том, что начинаю автоматически оценивать происходящее так, как делала это на работе.
Где удобный вход в воду. Где опасные участки. Где течение может утянуть человека за пару секунд. Где можно поставить вышку. Где — спасательный пост. Где — лежаки, если бы это был нормальный пляж, а не… вот это все.
— Стоп, — одернула я себя. — Ты едешь в полицию. Какая еще инфраструктура.
Но мысль уже зацепилась.
Берег тянулся на километры. Почти пустой. Почти нетронутый.
И если это действительно принадлежит той самой графине, которой я, по какой-то странной прихоти судьбы, теперь числюсь…
— Так, — тихо сказала я. — Об этом мы подумаем потом. Если меня не посадят раньше.
Экипаж свернул с прибрежной дороги и въехал в город.
Здесь было шумнее, но не так, как я привыкла. Никаких машин, никакой суеты мегаполиса — только люди, телеги, редкие экипажи и странное ощущение, будто время здесь течет иначе, медленнее, но при этом не менее напряженно.
Дома стояли плотнее, улицы были уже, а запахи — сильнее: дым, хлеб, рыба, влажная ткань, что-то пряное и что-то откровенно неприятное.
— Уютно, — пробормотала я. — Если не дышать.
— Мы почти прибыли, — сказал один из констеблей.
Я кивнула, хотя он на меня не смотрел.
— Отлично. А то я уже начала привыкать.
Экипаж остановился.
Снаружи послышались шаги, дверцу открыли, и в лицо ударил прохладный воздух.
Я выбралась наружу и подняла взгляд.
Здание передо мной выглядело так, как я и ожидала: каменное, строгое, без намека на уют, с тяжелой дверью и табличкой, смысл которой я не разобрала, но которая явно сообщала всем окружающим, что здесь не шутят.
— Полицейская станция, — сухо произнес констебль, словно читая мои мысли.
— А я уж думала, библиотека, — ответила я. — Спасибо, что уточнили.
Я сделала шаг вперед и вдруг поймала себя на странном ощущении.
Еще вчера я вытаскивала из воды детей на надувных акулах.
Сегодня я стою перед дверью местной полиции в чужом теле, с чужим именем и чужими долгами. И, судя по всему, это только начало.
— Ну что, — тихо сказала я себе. — Пошли разбираться.
И меня повели внутрь.
Глава 8. Дом, новый дом?
Внутри «станции» оказалось именно так, как я и представляла: холодно, строго и с таким выражением лица у стен, будто они уже устали слушать чужие оправдания.
Каменный пол, деревянные столы, несколько лавок, у стены — стойка, за которой сидел мужчина и что-то записывал в толстую книгу, перелистывая страницы с тем видом, с каким обычно листают чью-то судьбу. В воздухе пахло чернилами, сыростью и чем-то металлическим, не то железом, не то просто старыми решетками.
Меня провели внутрь, не дергая, не толкая, но и не давая возможности остановиться и осмотреться в своем темпе. Я все равно пыталась — цеплялась взглядом за детали, как будто от этого зависело, насколько быстро я пойму, куда меня занесло окончательно.
— Имя, — бросил тот, что сидел за столом, не поднимая головы.
Я открыла рот, чтобы ответить, но сержант опередил меня:
— Графиня Корделия Марлоу-Сэндклифф.
Перо на секунду замерло, потом снова заскрипело по бумаге.
— Приведена за неявку, — добавил он. — Третье уведомление проигнорировано.
Я подняла брови:
— Слушайте, вы это так уверенно повторяете, будто я лично решила игнорировать ваши письма из принципа. Я вам еще раз говорю: я ничего не получала.
Теперь на меня все-таки посмотрели. Не с интересом, не с удивлением — скорее с тем видом, с каким взрослые смотрят на ребенка, который пытается доказать, что не он разбил вазу, хотя вокруг одни осколки и его отпечатки пальцев.
— Миледи, — спокойно сказал мужчина за столом, — город направлял вам уведомления в установленном порядке.
— Город… — я даже не сразу нашла, что ответить. — Простите, а город у нас теперь занимается рассылкой угроз?
— Это не угроза, — вмешался сержант. — Это предписание.
— А звучит как «мы три раза пытались вас найти, теперь пришли сами», — буркнула я.
Он проигнорировал мой комментарий, как и все предыдущие.
— Срок выплаты истек, — продолжил он. — Вам предоставлялась отсрочка.
Я нахмурилась:
— Какой выплаты?
Вот тут в комнате стало чуть тише. Не потому, что я сказала что-то громкое, а потому, что, кажется, сказала что-то совсем не то.
— Долг перед городом, — произнес мужчина за столом медленно, будто проверяя, понимаю ли я слова. — Вы уведомлены о сумме и условиях погашения.
— Нет, не уведомлена, — я скрестила руки на груди. — Я вообще впервые слышу, что я кому-то что-то должна. Вы уверены, что не перепутали меня с какой-нибудь другой графиней? Может, у вас тут их много бегает, игнорирует повестки и накапливает долги?
Констебли позади меня чуть сдвинулись, и это движение было едва заметным, но очень выразительным.
— Ваша подпись, миледи, — сказал мужчина и развернул книгу ко мне.
Я наклонилась. На странице действительно было имя. Длинное, с росчерком, аккуратное, явно написанное рукой человека, который привык подписывать бумаги.
Корделия Марлоу-Сэндклифф.
Я уставилась на него несколько секунд, потом выпрямилась.
— Отлично, — сказала я. — Значит, у меня еще и подпись есть. Прекрасно. Осталось только понять, когда именно я это подписала, потому что я, напомню, вчера очнулась на камнях и до этого момента вообще не знала, как меня зовут.
— Миледи, — голос сержанта стал чуть жестче, — это не предмет для шуток.
— А я и не шучу, — резко ответила я. — Я пытаюсь вам объяснить, что вы сейчас разговариваете не с той женщиной, которую, как вам кажется, знаете.
Он посмотрел на меня внимательно, и на секунду мне даже показалось, что в его взгляде мелькнуло сомнение.
Но только на секунду.
— Все это вы можете изложить инспектору, — сказал он. — Когда вас пригласят.
— Когда пригласят? — переспросила я. — А сейчас что?
Он чуть повернул голову, и один из констеблей сделал шаг вперед.
— До выяснения обстоятельств вы будете помещены в камеру.
Я замерла.
— В какую камеру?
— В камеру предварительного содержания, — спокойно уточнил мужчина за столом, снова опуская взгляд в книгу.
— Подождите, — я подняла руки. — Вы сейчас серьезно собираетесь меня закрыть? За что? За то, что я не пришла на встречу, о которой не знала?
— За нарушение предписания, — ответил сержант. — И уклонение от явки.
— Да я не уклонялась, я… — я запнулась и резко выдохнула. — Я вообще не отсюда!
Это прозвучало громче, чем я планировала.
В комнате повисла тишина.
Мужчина за столом медленно поднял голову.
Констебли переглянулись.
Сержант посмотрел на меня так, будто окончательно принял решение.
— Провести, — коротко сказал он.
— Да вы издеваетесь, — выдохнула я. — Я вам сейчас честно говорю, что не понимаю, что происходит, а вы…
Меня не стали хватать или тащить, но один из констеблей уже стоял рядом, чуть ближе, чем нужно для вежливого сопровождения.
Намек был более чем понятный.
— Прекрасно, — пробормотала я. — Отличное начало дня. Ноль информации, максимум доверия.
Мы прошли по узкому коридору, где стало заметно холоднее. Света было меньше, воздух — тяжелее, и запах сырости стал ощутимее.
Дверь впереди скрипнула, когда ее открыли.
— Прошу, миледи, — сказал констебль.
Я заглянула внутрь.
Комната — если это вообще можно было так назвать — представляла собой каменный закуток с узким окном под самым потолком. Внутри стояла лавка, на полу — грубая солома, и больше ничего.
Вообще ничего.
Ни стола, ни стула, ни даже намека на комфорт.
— Вы серьезно? — спросила я, не двигаясь с места. — Это и есть ваш «номер люкс»?
— Временное содержание, — ответил он.
— Угу. Темница с элементами минимализма.
Я сделала шаг внутрь, потому что выбора, по сути, не было, и обернулась.
— И сколько мне тут сидеть?
— До распоряжения, — сказал констебль.
— Очень информативно.
Дверь закрылась.
Снаружи щелкнул замок.
Я осталась одна.
Несколько секунд я просто стояла, глядя на каменные стены, потом медленно опустилась на лавку и провела рукой по лицу.
— Отлично, — тихо сказала я. — Просто отлично.
Вчера я вытаскивала людей из воды.
Сегодня меня саму куда-то заперли.
И, судя по всему, это только начало.
Глава 9. Вскормленный орел и другая классика
Сначала я попыталась считать время, потому что это казалось самым разумным, что можно сделать, оказавшись в каменной коробке без часов, телефона и какого-либо намека на нормальную жизнь.
Ориентиры здесь были предельно простые: свет в маленьком окне под потолком означал день, его отсутствие — вечер или ночь, а редкие визиты констеблей с едой должны были, по идее, помогать держаться за какое-то подобие расписания. Очень быстро выяснилось, что расписания как такового не существует, и мой план рассыпался так же легко, как все остальное в этой новой жизни.
Первую миску мне принесли почти сразу после того, как закрыли дверь. Констебль открыл ее ровно настолько, чтобы поставить еду внутрь, не переступая порог, и так же молча ушел, как будто разговоры с арестантами не входили в его обязанности или просто не представляли никакой ценности.
Я подошла ближе, присела на лавку и осторожно заглянула в миску. Внутри оказалось что-то густое и теплое, пахнущее мясом, луком и чем-то еще, что я не смогла сразу определить, но что явно было съедобным и даже, возможно, вкусным.
Сначала я попробовала осторожно, почти настороженно, но уже через пару ложек поняла, что голод сильнее любых сомнений. Похлебка оказалась простой, но сытной, хлеб — плотным и чуть подсохшим, но ароматным настолько, что я не оставила ни крошки, и только когда миска опустела, я поймала себя на том, что ела слишком быстро, будто боялась, что у меня это сейчас отнимут.
Это ощущение мне не понравилось.
Я поставила пустую миску на пол, взяла кружку с водой и сделала несколько глотков, стараясь немного замедлиться и привести мысли в порядок. Каменная стена за спиной была холодной, и это неожиданно помогало — как и на воде, холод собирал меня быстрее, чем любые попытки логически все разобрать.
Я закрыла глаза на несколько секунд, а потом начала мысленно раскладывать ситуацию по пунктам, потому что иначе рисковала просто утонуть в собственных догадках.
Факты выглядели примерно так: меня зовут Корделия Марлоу-Сэндклифф, у меня есть долги перед городом, о которых я ничего не помню, и я трижды была замужем, если верить обрывкам разговоров, услышанных в замке. В данный момент я сижу в камере за то, что не явилась туда, куда, по версии местной власти, должна была явиться, и никто особенно не заинтересован в том, чтобы выслушать мою версию событий.
Я тихо выдохнула и открыла глаза.
Сама формулировка «моя версия событий» звучала довольно иронично, учитывая, что никакой версии у меня, по сути, не было.
Я встала, прошлась по камере, насколько позволяли размеры, и остановилась под окном. До него было не дотянуться — слишком высоко, и единственное, что оно давало, это полоску света и кусок серого неба, такого же тяжелого, как море, которое я видела накануне.
Мысль о море вернулась неожиданно остро.
Я опустила взгляд на свои ноги, на перевязку, на обычную кожу, и на секунду задержалась, пытаясь понять, было ли все это ночью — хвост, чешуя, возможность дышать под водой — реальностью или все-таки следствием удара и стресса.
Ответа не было.
Я вернулась к лавке, села и попыталась устроиться так, чтобы хоть немного отдохнуть. Лечь оказалось почти бесполезно: тело вроде бы расслаблялось, но голова продолжала работать, перебирая варианты, возвращаясь к одним и тем же мыслям и отказываясь отпускать.
Сон пришел рывками, если это вообще можно было назвать сном. Это было больше похоже на то состояние, когда ты засыпаешь в самолете на двадцать минут, просыпаешься разбитым и не понимаешь, прошло ли пять минут или два часа.
Когда я открыла глаза, свет в окне уже изменился. Он стал мягче, тени вытянулись, и я поняла, что день постепенно заканчивается, хотя ощущение времени все равно оставалось размытым.
Вторую порцию еды принесли в полумраке. Все прошло по той же схеме: дверь приоткрылась, миска и кружка оказались на полу, констебль уже собирался уходить, когда я все-таки решила попробовать.
— Слушайте, а вы вообще разговариваете? — спросила я, глядя на него.
Он задержался на секунду, словно оценивая, стоит ли отвечать.
— Вам передадут распоряжение, миледи, — сказал он наконец.
— Какое распоряжение? — уточнила я.
— Когда будет принято решение.
Я вздохнула.
— То есть пока что я просто сижу и жду?
— Да, миледи.
Ответ был короткий, но хотя бы честный.
— Замечательно, — пробормотала я. — Мой любимый формат взаимодействия с реальностью.
Он закрыл дверь, и я снова осталась одна.
Еда во второй раз оказалась почти такой же, и я снова съела все, потому что альтернативы не было, а организм явно решил, что сейчас лучше не спорить с обстоятельствами.
Ночь пришла быстро. Свет в окне исчез, и камера погрузилась в ту странную полутьму, в которой предметы еще видны, но уже теряют четкость. Из коридора доносились шаги, редкие голоса и металлические звуки, которые неприятно отдавались где-то внутри, хотя я и пыталась убедить себя, что это просто двери и замки.
Я сидела, подтянув колени к груди, и старалась не уходить в панику, потому что это было самым бесполезным, что можно было сделать в данной ситуации.
Вместо этого я снова вернулась к мыслям о том, кем была эта женщина до меня.
Слуги говорили, что она исчезает. Говорили о море так, будто это для нее не просто пейзаж, а что-то большее. И если сложить это с тем, что я видела ночью, получалась картина, которая мне совершенно не нравилась.
Это была не просто графиня с долгами.
Это была графиня, о которой говорили вполголоса.
Я выдохнула и прислонилась к стене.
Сон в эту ночь тоже оказался рваным и неглубоким, и когда я открыла глаза снова, свет уже вернулся.
Второе утро.
Мысль об этом пришла не сразу, но, когда пришла, заставила меня сесть ровнее.
Значит, я здесь уже больше суток.
Еду приносили еще несколько раз, и каждый раз я пыталась задать хоть какой-то вопрос, но ответы оставались одинаково короткими и бесполезными. В какой-то момент я перестала спрашивать и просто наблюдала, пытаясь запомнить лица, манеру говорить, мелочи, которые могли пригодиться позже.
День тянулся медленно, вязко, как вода перед штормом.
Я ходила по камере, садилась, вставала, снова садилась, считала шаги, пыталась вслух проговаривать возможные варианты развития событий и сразу же отбрасывала их как слишком оптимистичные или слишком мрачные.
Версия с потерей памяти казалась самой разумной, потому что она, по крайней мере, объясняла мое поведение и давала время.
— Я ничего не помню, — тихо сказала я, проверяя, как это звучит. — Ни долгов, ни мужей, ни повесток.
Звучало достаточно убедительно.
Потому что это было правдой.
К вечеру второго дня камера перестала казаться чужой, и это было, пожалуй, самым тревожным открытием.
Я села на лавку и провела рукой по лицу, стараясь не застревать в этом ощущении.
— Как только меня отсюда вытащат, — сказала я, медленно, почти по пунктам, — мне нужно понять три вещи.
Я загнула пальцы.
Во-первых, сколько именно я должна и кому.
Во-вторых, кем была эта женщина до меня и почему ее так боятся.
И, в-третьих, как из всего этого выбраться, желательно не угробив себя в процессе.
Я выдохнула и закрыла глаза.
Именно в этот момент в коридоре раздались шаги.
Они отличались от тех, к которым я уже успела привыкнуть: более уверенные, более быстрые, и в них не было той механической усталости, которая слышалась у констеблей.
Я открыла глаза и выпрямилась, уже не притворяясь, что мне все равно.
Потому что на этот раз мне почему-то показалось, что это пришли не просто принести еду.
