Полная версия
Коридор выглядел длинным и пустым. Голые каменные стены, деревянные балки над головой, пара узких дверей по бокам с навесными замками. Я шагнула внутрь, дверь за спиной скрипнула входная дверь и закрылась, отрезав последние звуки моря.
Звук моих босых ног по каменному полу эхом отдавался в тишине. Время от времени мне попадались какие-то предметы: бочка с водой, старый сундук, керамический кувшин. Все выглядело так, будто здесь все-таки живут или, по крайней мере, изредка появляются… но где же все эти потенциальные спасители были теперь?
Я шла, пока коридор не вывел меня в просторное помещение.
Это оказалась кухня, огромная, с потолком, теряющимся где-то во мраке. Десятки медных кастрюль висели рядами, в углу чернел массивный очаг, на длинных деревянных столах были разложены ножи, миски и прочая кухонная утварь.
Но я наконец-то увидела людей! Если только и они не были плодом моего воображения…
Три фигуры стояли у стола, повернувшись ко мне спинами. Судя по всему, две молодые девушки и пожилая женщина. Все трое одеты в длинные старомодные платья сдержанных оттенков серого, темно-зеленого, бурого. Они что-то оживленно обсуждали, но голоса их звучали напряженно.
Я замерла в тени дверного проема, прислушиваясь.
— …опять исчезла, — раздраженно сказала одна из девушек. — И вернется, как всегда, будто ничего не произошло.
— Хозяйка у нас, видите ли, особенная, — вторая усмехнулась. — Хоть в море ныряй, хоть людей пугай своим нравом — ей все позволено.
Пожилая женщина шикнула на них, но в ее голосе тоже слышалось недовольство:
— Тише вы! Мало ли, кто услышит…
Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Подслушивать было неловко, да и, в конце концов, мне явно требовалась помощь. И если это место не сон, то лучше было перестать прятаться.
Я прочистила горло и негромко сказала:
— Простите…
Никто не отреагировал.
— Простите, — повторила я чуть громче, делая шаг вперед.
Ноль реакции. Женщины все также шептались, перекидываясь колкими репликами, словно меня и не существовало.
Я стиснула зубы. Стоять как мебель и дальше я не собиралась.
— Эй! — крикнула я громче, чем планировала. — Может, кто-нибудь объяснит, где я вообще?
Троица дернулась почти синхронно. Молодые девушки резко повернулись, их лица вытянулись в немом изумлении. Они уставились на меня, как на призрака. На секунду воцарилась гробовая тишина, и даже потрескивание углей в очаге показалось слишком громким. Пожилая женщина мимикой выразила несколько меньше удивления, но застыла не хуже мраморной стадии.
— Госпожа… — выдохнула одна из них, едва слышно.
И тут началось что-то совсем странное. Две девушки одновременно склонили головы, торопливо забормотали извинения и почти бегом выскользнули из кухни, будто их подгоняла неведомая сила. В помещении осталась только пожилая женщина и я.
Она выглядела все более смущенной и напуганной, теребила подол своего платья и не смела поднять на меня взгляд.
— Прошу простить, госпожа… мы не знали, что вы… — ее голос дрожал.
Я нахмурилась.
— Подождите, — перебила я. — Я не… Мне нужна помощь. Есть тут врач? Или хотя бы одолжите телефон, чтобы я могла вызвать скорую?
Женщина подняла глаза, и мне стало ясно, что она совсем не понимает, что же я от нее хочу. В ее взгляде сквозило ужас, смешанный с недоверием. Она отступила на шаг назад, но все так же продолжала кланяться, тихо шепча извинения.
Я растерянно посмотрела на нее, понимая, что, видимо, никто другой мне все равно сейчас не сможет помочь.
— Ладно, забудьте про скорую, — попыталась я говорить медленнее, отчетливее. — Может, аптечка? Йод, бинт? Мне бы хотя бы ногу перевязать…
В ответ я снова не услышала ничего дельного, только получила беспокойный взгляд и тихое, почти шепотом, повторяющееся извинение:
— Простите… простите…
Я тяжело выдохнула. Голова кружилась, нога заныла сильнее, и все происходящее становилось лишь абсурднее.
Сотрясение, кислородное голодание, солнечный удар — все это вполне могло вызвать галлюцинации. Классика жанра. Вопрос только, мне привиделась эта женщина и я говорила с пустотой, или же она реальная, а вот я и двух слов связать не могла, чем и пугала ее?
— Ладно, — пробормотала я, пока все усилия были направлены на анализ сложившейся ситуации. — Вы хотя бы скажите, где я? Что это за место?
Женщина вздрогнула, опустила глаза и только снова пробормотала:
— Простите, госпожа…
Я машинально хмыкнула:
— Госпожа? Нет, я просто человек, которому срочно нужен врач.
Она опустила голову еще ниже, словно боялась даже смотреть на меня.
В животе что-то неприятно сжалось. Ощущение было такое, будто меня загнали в чужую пьесу, где все роли расписаны, а я понятия не имею, что должна говорить.
Я осторожно присела на ближайшую лавку, стараясь не скривиться от боли в ноге. Женщина все еще стояла напротив, сгорбившись, теребя подол и повторяя свое бесконечное «простите».
Глава 5. Можно мне другого медика?
Женщина по-прежнему стояла передо мной, теребя подол, но уже хотя бы не бормотала себе под нос. Впрочем, тишина на кухне длилась недолго: из коридора донеслись торопливые шаги и сбивчивые голоса, и через мгновение две девушки, те самые, что только что сбежали от меня, как от чумной, буквально вытолкнули силой в проем комнаты пожилого мужчину.
— Идите, идите же! — шептали они, толкая его за локти. — Она там… сама…
Мужчина недовольно фыркнул, но вошел на кухню, расправив плечи. Высокий, сухой, с лицом, изрезанным морщинами, он походил на человека, которого трудно удивить.
Его взгляд сразу упал на меня, явно оценивая масштаб катастрофы: мое разорванное платье, колено, заляпанное кровью, бедро, где алеющая ткань уже прилипла к коже.
— Госпожа… — тихо сказал он, но в его голосе не прозвучало испуга, только деловая сдержанность.
Он шагнул ближе, наклонился, и я обрадовалась тому, что хоть кто-то здесь видит не «призрака в платье», а живого человека, которому явно требовалась помощь.
— Воды, — велел он резко. — Кипяток. И чистое полотно. Живо!
Девушки, которые все еще маячили в дверях, сорвались с места. В кухне загремела посуда, в очаг полетели поленья, кто-то зашумел у бочек с водой.
Я моргнула.
— Подождите, вы… вы меня поняли? — спросила я глупо. — Я же сказала про аптечку, а вы…
— Подождите немного, — вежливо, но категорично отрезал он. — Рана грязная. Если не смыть — будет хуже.
И на этом все, больше он не удостоил меня ни вопросами, ни другими лишними словами слов. Будто в его мире (как, собственно, и в моем) кровь и содранная кожа были делом обыденным.
Я села ровнее, сжав зубы. Запахло дымом из ретро-печки, где мне грели воду. А еще чем-то еще, тревожно знакомым: как перед медицинской процедурой, только без антисептиков и шприцев.
Если это была галлюцинация, мозг уж слишком подробно прописал детали. Можно было даже гордиться такой богатой фантазией! А я еще всегда считала себя человеком, далеким от творчества…
Мужчина поставил на стол керамическую миску, в которую молодая девушка уже плеснула кипяток. Пар взвился клубами, запах чистой горячей воды и золы из очага смешался в воздухе.
— Сюда, — коротко велел он, показывая на лавку ближе к свету.
Я подчинилась, хотя внутри все сопротивлялось. Я ведь должна была видеть белый свет, слышать врачей, скорую сирену — что угодно. А вместо этого сидела на какой-то доисторической кухне с людьми, будто сошедшими с фотографий реконструкции. Может, это какой-то музей? Но ни о чем подобном я не слышала, хотя уже несколько лет жила на побережье…
Мужчина наклонился, осмотрел ногу, не прикасаясь ко мне. Потом оторвал кусок ткани, смочил его в кипятке и кивнул:
— Держитесь. Будет больно.
— А до этого, значит, было приятно? — вырвалось у меня.
Он даже не улыбнулся, просто уверенным движением приложил горячую ткань к коже, в опасной близости от самой раны. Я зашипела, сжала зубы и вцепилась пальцами в край лавки. Боль полоснула так, что перед глазами поплыли белые круги. Казалось, он не промакивает рану, а выжигает ее.
— Нужно смыть грязь, — сухо сказал он, будто оправдывался перед самим собой. — Терпите.
Кипяток обжигал травмированную ногу, но вместе с ним уходило и все то, что причиняло куда большую боль: песок, соль, липкая кровь. Я чувствовала, как ткань скользит по разодранной коже, и каждое движение отзывалось в теле огнем.
Девушки стояли рядом, молча, передавая куски чистой ткани друг за другом. Пожилая женщина теребила руки, снова по кругу повторяя свое вечное «простите», но я уже не слушала.
— Все, — наконец сказал он, отбрасывая в сторону очередную окровавленную тряпку. — Дальше само заживет.
Он перевязал ногу последним отрезом чистой сухой ткани, сделав это туго, но аккуратно. Я сглотнула, выдохнула и, наконец, смогла снова открыть глаза, которые, как выяснилось, зажмурила на время в конце всех манипуляций.
— Спасибо, — пробормотала я. — Хоть вы что-то сделали. А теперь, может, все-таки объясните, где я?
Мужчина посмотрел на меня долгим взглядом. Наконец-то это был взгляд, в котором не читался страх, только усталость и непонятная осторожность.
— Вы дома, госпожа, — тихо сказал он, чем разрушил мою едва-едва зародившуюся надежду на нормальный диалог. — Там, где вам и положено быть.
Я моргнула и прищурилась, потом еще раз, словно это могло помочь уловить в его словах хоть крупицу смысла.
— «Дома»? — переспросила я. — Это вообще где? Вы понимаете, что мне нужно в город? В больницу, к врачу… или хотя бы к телефону?
Он не ответил сразу, окинул меня взглядом — от спутанных волос до разодранного подола — и пожал плечами:
— Здесь нет ничего ближе, чем ваш дом.
Я открыла рот, но так и не нашла, что возразить.
Попробовала встать, проверить, держит ли нога. Перевязка тянула кожу, но боль теперь была терпимой. Я сделала шаг, потом второй. Мужчина кивнул спокойно, будто убедился в том, что его работа выполнена.
— Пройдет, — сказал он. — Через пару недель и следа не останется.
Через пару недель?! У меня в голове закрутился настоящий вихрь: что за «госпожа», почему все носятся вокруг, как будто я местная злая королева этой Страны чудес, и главное, почему они считают нормальным, что я хожу в таком платье, с разбитым коленом и без телефона? Впрочем, сами они одеты были не сильно лучше — чище, да, но уж точно не современнее.
Я хотела задать еще десяток вопросов, но в этот момент вернулись девушки. Они вдвоем держали не слишком большой поднос: на нем расположилась грубая деревянная миска с чем-то горячим, похожим на похлебку, и кусок хлеба, черствого на вид, но такого ароматного, что у меня в животе предательски заурчало.
— Госпожа, — пробормотала одна из них, не поднимая глаз.
Они поставили еду на стол и тут же торопливо отступили, склонив головы, будто я могла их укусить. Я уставилась на миску. Пар щекотал нос, пахло луком, мясом и картошкой. Нереально вкусно и реалистично. Если это тоже была часть галлюцинации, то мой мозг заслуживал премию за внимание к деталям.
Впрочем, отказываться от угощения я не стала, зачерпнула первую ложку и смело попробовала. Еда оказалась горячей, почти обжигающей язык, в меру соленой и невероятно вкусной.
— Значит, все-таки реальность, — пробормотала я, глядя то на миску, то на перевязанную ногу.
Мужчина в ответ лишь кивнул, как будто услышал правильный вывод. Девушки стояли в дверях, не смея шелохнуться. Пожилая женщина все еще теребила подол и смотрела в пол.
И тут мне стало страшно по-настоящему. Потому что, если это не сон и не сотрясение… то где же, черт возьми, я находилась?
Глава 6. Минутка на сон, ночь — на кошмары
На кухне стало тише, когда пожилой мужчина ушел, унося окровавленные полотна. На пляже рана не казалась такой серьезной, поэтому теперь, увидев количество своей же крови, я тихо порадовалась, что нашла хоть какую-то помощь, Девушки переминались у стены, не решаясь заговорить, а я сидела за столом, вцепившись в ложку, будто от нее зависела моя жизнь.
Первой очнулась пожилая женщина, та, что все время теребила подол. В нее словно вселилась уверенность, ранее ей не присущая. Она сделала шаг вперед, поклонилась и произнесла почти шепотом, но решительно:
— Госпоже нужен покой. Я распоряжусь, чтобы приготовили спальню.
— Подождите, — попыталась возразить я. — Мне не нужно… спальня, покой… мне нужен… — Я запнулась. Что я могла сказать? Телефон? Вызов эвакуатора? Карту Google? Все это звучало как абсурдный набор слов, они ведь явно игнорировали все мои вопросы.
Женщина чуть склонила голову, словно приняла воцарившееся молчание за согласие, и торопливо вышла. Остальные тоже зашевелились, как муравьи в разворошенном гнезде: кто-то уносил миску, кто-то подбрасывал дрова в очаг, кто-то успевал шепнуть что-то в углу, перехватив внимание «коллеги».
Я хотела что-то сказать, но язык вдруг стал ватным, а тело совсем уж непослушным. Усталость навалилась лавиной.
Никогда прежде я не чувствовала ее так настолько отчетливо: будто мышцы больше не принадлежат мне, а голова становилась настолько тяжелой, что грозила опуститься ниже плеч и безвольно повиснуть.
Я уронила ложку, которую до этого не выпускала из рук, на стол.
— Ладно, — пробормотала я, уже не различая звуков собственного голоса. — Пусть будет спальня. Только без фанатизма, совсем немного отдохну и свяжусь с командой.
Стол перед глазами двоился, звуки кухни растягивались и гудели, как под водой. Я облокотилась на локоть, и этот простой жест потребовал последних моих сил.
Мир плыл. Море в голове шумело, как будто вернулся шторм и снова набросился на меня высокими волнами.
Когда я была готова окончательно отключиться, меня подняли с лавки мягко, но уверенно. Две молодые девушки, те самые, что прежде шарахались от меня, теперь вели под руки с осторожностью, будто я могла рассыпаться на осколки. Я попыталась возразить, но голос прозвучал неубедительно:
— Я сама дойду…
— Госпоже нельзя идти одной, — ответила одна из них тихо, и от этого «госпоже» веяло таким почтением, что спорить расхотелось.
Мы вышли из кухни в коридор. Воздух там был прохладнее, стены оказались каменными, гладкие, влажные от долгого соседства с морем. Звук моих босых шагов эхом отдавался под сводами, а где-то вдалеке потрескивал огонь и скрипели двери.
Я чувствовала, как глаза слипаются. Каждое движение казалось замедленным и нереальным, как во сне.
Через пару поворотов и короткую лестницу мы оказались перед высокой дверью. Одна из девушек толкнула ее плечом, и створка тихо распахнулась.
Внутри оказалось совсем не так мрачно, как я ожидала. Большая комната, освещенная закатным светом из огромного окна и жаром камина. Широкая кровать под балдахином, темные шторы, массивная мебель — все выглядело как в доростоящем историческом фильме, но было настолько реально, что у меня не осталось сил на скепсис.
— Госпожа отдохнет здесь, — миролюбиво произнесла вторая девушка, подводя меня к кровати.
Они даже помогли снять платье. Я, наверное, должна была возмутиться, но сон манил к себе куда сильнее, чем ощущался стыд. Кожа ныла от соли и усталости, давно высохшие волосы частично прилипли к спине, а руки казались чужими. Девушки развернули что-то легкое и тонкое, как оказалось, ночную рубашку из тончайшей ткани, и я послушно подняла руки, повинуясь их направляющим жестам.
— Да уж, — пробормотала я, натягивая ее через голову. — Хоть что-то чистое. Спасибо.
Они молча склонились, поправили подушки и отступили к дверям.
Я опустилась на край кровати. Ткань простыней была прохладной и пахла лавандой, а за спиной что-то тихо потрескивало, кажется, поленья в камине, но я уже не осознавала ни источников звуков, ни других особенностей окружающего меня пространства.
Но мой взгляд все же зацепился за окно.
Огромное, почти во всю стену, оно выходило прямо на обрыв. За ним виднелось бескрайнее море, будто отлитое из стали. Ни огоньков, ни лодок, ни буйков — признаков цивилизации не виднелось, только чернота, контрастирующая с ярким горизонтом.
Меня обдало внезапным, необъяснимым спокойствием и страхом одновременно.
Я еще раз моргнула, пытаясь сфокусироваться, и в следующее мгновение сон просто накрыл меня: густой и тяжелый, как прилив, с которым бесполезно бороться.
Мне снилось море.
Но не то, в котором я тонула. Не то, что знала всю жизнь — живое, соленое, теплое летом и сердитое зимой. Это море было другим. Оно не шумело, а почти естественно дышало.
Вода в этом сне была черной, но не пустой и безжизненной. В ней блестело нечто золотое, как лунная дорожка, только под водой.
Я стояла на поверхности, на пляже у кромки воды, босая и бесстрашная, а волны едва касались моих ступней, почти поглаживая по коже, будто признавая во мне кого-то своего.
Послышались голоса, сначала тихие, но потом они зазвучали громче. Но отдельных слов было не разобрать, скорее это было мычание какой-то мелодии, то низкое, то резкое, похожее на пение, если бы петь мог сам океан.
Сначала я решила, что это ветер. Потом — что это кровь в ушах. Но звуки складывались в весьма конкретное обращение.
Кто-то звал меня.
Я попыталась спросить: «Кто вы?», но рот наполнился соленой водой, когда я в одно мгновение оказалась на глубине. Но в этот раз вода меня не душила, а, наоборот, будто стала воздухом, прохладным и легким.
Я нырнула, не задумываясь, и подо мной открылся целый мир: густая глубина, золотые нити света, медленно качающиеся в водной толще силуэты.
— Проснитесь, — шепнул кто-то прямо в ухо.
Я рванулась вверх и очнулась.
Тело дрожало от холода. Простыни прилипли к коже. Волосы оказались мокрыми, как будто я только что вышла из воды. От них отчетливо тянуло солью.
В окно врывался холодный ветер. Оно было настежь распахнуто, хотя я помнила, что рассматривала я его, когда створки были плотно закрыты. Луна отражалась в волнах, и море под ней было таким же, как во сне — черным и живым.
Я села, вцепившись пальцами в одеяло, и заметила на полу мокрые следы. Узкие, тонкие следы ног, ведущие от кровати к окну.
Я сглотнула.
— Отлично, — прошептала я. — Теперь я не только тону во сне, но и лунатю.
Но внутри, где-то глубоко, пульсировало то же ощущение, что и во сне: будто кто-то все еще звал меня из воды.
Я спустила ноги на пол, чувствуя кожей, какой холодный, каменный, шершавый. Вода действительно была настоящей: мокрые следы оставались и от моих ступней.
Я поднялась, хромая, и обвела взглядом комнату. В полумраке все выглядело чужим: тени мебели вытягивались, шторы шевелились от ветра, где-то потрескивал камин. Я нащупала стену, проводя рукой в поисках выключателя — привычным движением, почти автоматическим.
Конечно, никакой кнопки не оказалось. Ни верхнего света, ни фонарика, ни даже признака электричества.
Пальцы наткнулись лишь на металлический держатель у двери. Канделябр. Несколько свечей, из которых догорела только одна.
Я дрожащими руками зажгла ее фитиль от огня в камине. Пламя колыхнулось, отбрасывая неровный золотой свет на стены, до которых огонь камина раньше не дотягивался.
И в этот миг я ясно увидела: следы на полу были не просто мокрые. Они сияли, пусть едва заметно, но все же золотым свечением, будто кто-то рассыпал блестки.
Глава 7. Там, где одна беда, жди и другую
Проснулась я с ощущением, что меня всю ночь кто-то методично перекладывал с одного камня на другой, проверяя, насколько я вообще живая. Тело ныло так, будто вчерашние скалы решили не ограничиваться одним знакомством и теперь требовали продолжения общения.
Я не сразу открыла глаза, потому что в голове еще плавали обрывки сна — темная вода, чужие голоса, ощущение, будто меня куда-то тянули. Но стоило вдохнуть чуть глубже, как реальность быстро напомнила о себе: запах лаванды, плотная тишина и непривычная мягкость постели.
— Ну конечно, — пробормотала я, открывая глаза. — Все на месте. Замок, кровать, чужая жизнь. Доброе утро, Аня.
Потолок надо мной был все тот же — высокий, с темными балками, как будто над моей головой решили собрать музей старинной архитектуры. Никаких намеков на вчерашний шторм, ни следа мокрых следов, ни ветра, который ночью трепал шторы. Все выглядело так, будто я просто легла спать после тяжелого дня и… проснулась в том же кошмаре.
Я медленно приподнялась на локтях и тут же поморщилась — тело отозвалось тянущей болью, но уже терпимой. Перевязка на ноге держалась, значит, вчерашний «врач» мне не привиделся.
А вот дальше началось самое неприятное.
Я опустила взгляд на себя и на секунду зависла, потому что мозг отказался сразу обрабатывать увиденное. На мне не было ни платья, ни даже намека на привычную одежду — только тонкая ночная рубашка, настолько легкая и прозрачная, что, кажется, ее создавали исключительно для того, чтобы женщина чувствовала себя максимально уязвимой в любой жизненной ситуации.
Кружево на рукавах, тонкие ленты, ткань, которая холодила кожу и совершенно не скрывала того, что хотелось бы скрыть хотя бы перед посторонними.
— О господи… — выдохнула я, машинально подтягивая край к плечам. — Прекрасно. Просто прекрасно.
Я быстро огляделась в поисках хоть чего-то, чем можно было бы прикрыться, и увидела на спинке кресла тяжелую темную вещь. Пальто. Не изящное и совсем не «графское», а скорее грубое, плотное, будто его шили не для красоты, а для того, чтобы человек не замерз и не задавал лишних вопросов.
Я почти с облегчением схватила его и накинула на себя, закутываясь так, будто собиралась пережить не просто утро, а полноценную эвакуацию.
— Вот так уже лучше, — пробормотала я, завязывая пояс. — Хотя бы не как призрак с элементами кружевного недоразумения.
Я как раз собиралась встать и решить, что делать дальше — искать людей, выяснять, где я, или просто сесть и еще раз все обдумать, — когда дверь распахнулась.
Не с вежливым стуком, как это обычно бывает у людей, которые уважают личное пространство. Просто резко, с глухим ударом о стену, как будто кто-то решил, что утро — это лучшее время для вторжения.
Я вздрогнула и обернулась. В комнату вошли трое мужчин.
Одинаково темная одежда, плотная ткань, металлические пуговицы, сапоги, которые звучали по каменному полу слишком уверенно. Они не выглядели ни слугами, ни случайными гостями, и уж точно не были теми, кто пришел предложить мне завтрак в постель.
— Эм… — начала я, прижимая пальто к груди. — У нас тут вообще принято стучаться, или это новая форма утренней зарядки?
Они не улыбнулись. Вообще.
Один из них — тот, что стоял чуть впереди, — окинул меня быстрым взглядом, в котором не было ни смущения, ни интереса, ни даже намека на сочувствие к моему внешнему виду. Просто оценка: жива, стоит, разговаривает.
— Графиня Корделия Марлоу-Сэндклифф, — произнес он ровным, сухим голосом.
Я моргнула.
— Ну… допустим, — осторожно ответила я. — Хотя мы с этим еще не до конца разобрались.
— Я сержант Бриггс, — продолжил он, не реагируя на мой тон, — это констебли Харпер и Миллс.
Он кивнул на двоих позади себя, и те синхронно сделали шаг вперед, словно подтверждая, что да, они действительно существуют и, видимо, при исполнении.
Я мысленно отметила: сержант, констебли.
Полиция, значит. Или их местная версия.
— Отлично, — пробормотала я себе под нос. — Значит, все-таки не жандармы. Уже прогресс.
— Прошу прощения? — переспросил один из констеблей.
— Да ничего, — отмахнулась я. — Просто пытаюсь понять, в какую эпоху я попала и как у вас тут называется полиция. Вы, значит, констебли. Хорошо. Записали.
Сержант Бриггс никак это не прокомментировал, словно подобные реплики входили в его ежедневный список раздражителей, и он давно перестал на них реагировать.
