Невеста для трех Лесорубов

Она медленно кивнула, обдумывая мои слова. Ее взгляд стал менее испуганным, более аналитическим. Она пыталась собрать пазл, но важные детали все еще были скрыты.

В этот момент мое внимание привлекло пятно яркого цвета справа от тропы — небольшая, залитая солнцем полянка, где меж травы и камней горели крошечные фиолетовые звездочки полевых цветов. Без лишних слов я свернул с тропы, опустился на корточки среди влажной, пахнущей землей травы и стал осторожно срывать стебельки с нежными, бархатистыми головками. Через минуту у меня в руке был небольшой, скромный, но удивительно живой букет. Я вернулся к Аманде, все еще стоявшей на тропе, и протянул его ей.

— Вот. Для твоей вазы. Чтобы в комнате пахло не только деревом, — сказал я просто.

Она посмотрела на цветы, потом на меня. Сначала лишь уголки ее губ дрогнули, едва заметно. Потом улыбка, робкая, как первый луч солнца из-за тучи, медленно растеклась по всему лицу, коснулась глаз, заставив их блеснуть влажным, теплым светом. Она расслабилась, приняла букет и поднесла к лицу, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат.

В этот момент не было рядом ни Джона с его ледяным молчанием, ни Арона с его суровой практичностью. Не было никого, кто мог бы сказать, что я поступаю неправильно, что обращаюсь с наемной «обслугой» как с женщиной, заслуживающей простых знаков внимания. Да если бы они и были — плевать я хотел на их мнение в эту секунду. Видеть, как улыбается Аманда, было все равно что наблюдать, как после долгой, гнетущей ночи на горизонте разливается первый, чистый свет зари. Это наполняло теплом что-то глубоко внутри, ту холодную пустоту, которая всегда дремала на дне души.

Мы снова пошли, и вскоре сквозь редеющие стволы показалась знакомая темная линия крыши нашей хижины. Я смотрел, как она, держа перед собой букетик фиолетовых цветов, шагает к порогу этого странного, ставшего ей на год домом, места. И в сердце шевельнулась тихая надежда. Может быть, сегодняшний день, несмотря на всю грязь и страх с поляны, эта прогулка, этот разговор и эти дурацкие цветы… Может быть, этого было достаточно, чтобы отогнать хотя бы тень того ужаса, который, должно быть, охватывает ее при мысли о долгих месяцах впереди.

До того, как Джон и Арон снова впустят в наш общий мир свою ледяную ярость и грубость, ведя себя как те медведи из ее шутки, только без сказочного ми-ми-ми.

АРОН

Я толкнул тяжелую дубовую дверь плечом, ожидая увидеть внутри картину почти домашнего уюта: Филла, разливающего по кружкам что-нибудь горячее, Аманду у печи, от которой пахнет хлебом или, на худой конец, жареной картошкой. Вместо этого в хижине царила пустая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих в печи углей. За столом, спиной к окну, сидел Джон. Перед ним стояла кружка с дымящимся черным кофе, а на тарелке в центре стола лежали остатки простого, наскоро приготовленного обеда — похоже, консервы и хлеб. Он поднял на меня взгляд — холодный, стальной, оценивающий — и едва заметно кивнул, что в его исполнении было почти сердечным приветствием.

— Ну что? Где наши голубки? — спросил я, скидывая тяжелые, пропахшие потом и смолой рабочие перчатки на лавку у двери.

Джон пожал могучими плечами, но между его темными, нахмуренными бровями залегла глубокая складка. В ней читалось столько молчаливого неодобрения и раздражения, что хватило бы снарядить целый взвод угрюмых гренадеров. «Его здесь нет. И ее тоже».

Я покачал головой, чувствуя, как усталость тяжелым свинцом оседает в костях. Утро было адским — не столько из-за объема работы, сколько из-за отголосков утреннего инцидента с Итаном. Его буйное, обиженное ворчание отравляло атмосферу, как испорченная вода. Такое случалось периодически, пока чей-нибудь кулак — обычно Джонов или, в крайнем случае, мой — не делал всем одолжение и не возвращал выскочку в его нишу. Но удар Фила сегодня… он не усмирил Итана. Он, кажется, только подлил масла в огонь его униженной злобы.

Я подошел к раковине, налил себе стакан ледяной колодезной воды и выпил залпом, чувствуя, как холод растекается по изможденному телу. Потом открыл холодильник — тот самый, массивный, чуть гудевший старением агрегат. Внутри царил привычный спартанский порядок: пачки масла, сыр, колбаса, яйца. Ничего лишнего. Ничего, что пахло бы женскими руками или заботой.

Я обвел взглядом кухню. Чисто. Слишком чисто. Как после ухода, а не перед приходом. «Она так и не приготовила обед?» — спросил я, уже зная ответ.

Джон резко выдохнул через ноздри, словно бык перед атакой. «Первый же день, а она уже сачкует. Филл должен был немедленно привести ее обратно. Привести в чувство и поставить к плите. Так было договорено».

«Должен был, — парировал я. — Но не привел. Похоже, с ними обоими нужен серьезный разговор. Не находишь?»

Я налил себе крепкого, как деготь, кофе из стоявшего на плите чайника и, хотя желудок урчал от голода и пустоты после тяжелой работы, опустился на стул напротив Джона. Его массивная фигура отбрасывала на стол тяжелую тень.

«Ничего, — сказал я, и в голосе моем прозвучала твердая, привычная нота. — Все утрясется. Девчонка привыкнет. Это новый опыт для всех. Для нее — тем более».

«Опыта бы не было, если бы кое-кто в этом доме не начал вести себя с ней, как с новой лучшей подружкой на пикнике», — проворчал Джон, его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели.

«Ты же знаешь Фила, — попытался я смягчить. — У него сердце… как у того щенка, что ты когда-то подобрал. Не может пройти мимо всего хрупкого и несчастного».

«Щенка нужно дрессировать, а не позволять ему слюнявить все вокруг, — отрезал Джон. — Филлу нужно взять себя в руки. Иначе мы с ним всерьез сцепимся из-за этой… девки». Последнее слово он выплюнул с таким презрением, что я невольно резко поднял брови. Он стиснул челюсти так сильно, что у него дернулась скула, и я увидел, как напряглись мощные жевательные мышцы.

«Нет смысла портить многолетнюю дружбу из-за женщины», — произнес я, понимая, что мои слова сейчас звучат как жалкая, беспомощная отмашка. Они не достигали цели.

«Я уже все сказал по этому поводу, — голос Джона стал низким, опасным. — Не собираюсь повторяться. Либо ты с Филлом возьмете себя в руки и будете помнить, зачем она здесь, либо мне придется взять ситуацию в свои руки и надавить на нее гораздо сильнее. По крайней мере, один из нас должен сохранять в голове трезвость и контроль».

«Контроль есть, Джон. Успокойся», — попытался я его обезоружить, но звучало это неубедительно даже для моих собственных ушей.

Он сделал последний глоток кофе и с глухим стуком поставил кружку на стол, откинувшись на спинку стула. Тяжелое, гнетущее молчание повисло между нами, как гарь после выстрела. Я уставился на крошки хлеба и следы жира на тарелке Джона, размышляя, стоит ли сейчас что-то готовить или подождать.

«В прошлую ночь она… держалась достойно, — неожиданно, сквозь зубы, произнес Джон. Его взгляд был устремлен в стену, но я видел, как он напряженно обдумывает слова. — Не визжала. Не рыдала. Приняла все как есть. Впервые за долгое время… все прошло как надо».

«Да, — согласился я, удивленный этой невольной, суровой похвалой в адрес Аманды. В словах Джона это было высшей оценкой.

«Значит, надо с ней серьезно поговорить. Объяснить правила. И Филлу нужно прекратить разыгрывать из себя рыцаря на белом коне!» — его голос снова зазвенел сталью.

«Я поговорю с ним. Как только они появятся», — пообещал я.

Джон кивнул, потянулся за кружкой, но она была пуста. Он провел ладонью по лицу, и в этом жесте сквозь привычную суровость на миг проглядела усталость, тяжелая и беспросветная. «Но если она пропустит еще один прием пищи, или я вернусь в дом, который выглядит как хлев… она вылетит отсюда, как пробка из бутылки. Без разговоров».

Мне захотелось сказать ему, что этот дом и без того последние пять лет больше походил на берлогу, чем на жилье, и что женская рука тут не помешала бы. Но я промолчал. Бесполезно дразнить медведя, когда он и так на взводе. Да и куда, собственно, мы ее «вернем»? Если бы у нее было куда возвращаться, она явилась бы к нам хоть с каким-то скарбом, а не с тем жалким узелком. Вещей у нее не было. Значит, и дома — тоже. И если бы этот дом у нее был, ей вряд ли пришлось бы продавать себя с такого чертова аукциона.

Когда Джон отодвинул стул, встал во весь свой гигантский рост и вышел из хижины, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стекла в окнах, я остался сидеть за столом. Я пытался понять, как подобрать слова к Филлу. Как донести до него, что его доброта, его попытки смягчить ситуацию, на самом деле ставят под удар все наше хрупкое соглашение, всю эту выстроенную на лезвии бритвы конструкцию. И как мне объяснить Аманде, чего от нее ждут, если Филл будет постоянно сбивать ей карты своей… своей человечностью?

Я провел ладонью по щетине на лицу, чувствуя грубую, колючую фактуру, когда внезапно из глубины хижины донесся приглушенный, но отчетливый звук. Что-то упало. Легкий грохот, похожий на падение книги или небольшого предмета с полки. Я мгновенно вскочил, стул с грохотом отъехал назад. Сердце заколотилось с непривычной частотой.

Уважаемый читатель, пожалуйста, не забывай ставить звездочки и подписываться на автора!

Прода будет выходить через день!

Глава 5.

Быстрыми, неслышными шагами я прошел через гостиную в короткий, темный коридор. И как раз увидел, как в дальнем конце его мелькнула фигура и бесшумно скрылась за дверью в ее комнату. Аманда. Она была здесь. Все это время. И, судя по всему, стояла за углом и слушала каждое наше слово с Джоном. Если она слышала хоть половину… это меняло все. Ставило нас в дурацкое, откровенно подлое положение.

Я подошел к ее двери. Она уже почти закрылась, но я успел упереться ладонью в грубое дерево. Дверь остановилась. Я не толкал ее, просто занял собой весь проем, заблокировав отступление. Она отпрянула вглубь комнаты, и в свете из окна я увидел ее лицо. Оно было бледным, как мел, глаза — огромными, полными чистого, животного страха. Она выглядела ошеломленной, пойманной с поличным.

Мне не нужно было ничего говорить. Один только мой вид, моя фигура, заполнившая дверной проем и отрезавшая свет, заставила ее задрожать мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Подслушивала? — спросил я. Голос прозвучал низко, ровно, без эмоций. Именно это, как я знал, пугало больше всего.

— Я не хотела! Я была… — она начала лепетать, голос срывался.

Я резко поднял руку, не вверх, а просто вперед, ладонью к ней, в универсальном жесте «стоп». Она замолчала, будто ей перекрыли кислород. «Аманда, — произнес я медленно, четко выговаривая каждое слово. — Тебе нужно уяснить про меня две вещи. Я не терплю лжи. И я не принимаю оправданий».

Ее кожа, и без того бледная, стала практически прозрачной. Она отступила еще на шаг, наткнувшись на край кровати. «Я… я собиралась выйти, сказать, что вернулась… но потом услышала, как вы говорите обо мне… и подумала, что ты разозлишься еще сильнее, если я помешаю…»

«А теперь я разозлился именно из-за этого», — отрезал я, и в голосе моем наконец прорвалась стальная хватка гнева. Я не повышал тона. Но каждая фраза была как удар тупым лезвием.

Я переступил порог, навис над ней, опершись одной рукой о косяк. Мускулы на плече и спине, уставшие от работы, напряглись и вырисовались под тонкой тканью рубашки. Я чувствовал ее страх, он витал в воздухе комнаты, густой и сладковатый.

— Филл… он не делает тебе одолжения, ведя себя с тобой как с… как со своей пассией, — сказал я, выдерживая паузу. — Хотя он, может, и не может иначе. Он… он хороший. До мозга костей. Это его природа, с ней не поспоришь. Но я и Джон… мы не такие хорошие. Мы не собираемся притворяться. И тебе не стоит обманываться на наш счет.

Мои слова повисли в пространстве комнаты, тяжелые и неоспоримые. Ее губы приоткрылись, она хотела что-то сказать, возразить, но не нашла слов.

— В контракте черным по белому прописано, чего мы ждем от своих… инвестиций, — я намеренно использовал это холодное слово. — Советую перечитать его. И будь осторожна. Не дай Филу поселить в своей голове иллюзии. Для него это может кончиться больно. А Джон… Джон есть Джон. Делай то, что он говорит, выполняй свою часть договора — и этот год пройдет. Ты получишь свои деньги. А если нет… — я сделал крошечную паузу, давая ей прочувствовать ее вес, — …он вышвырнет тебя отсюда, не моргнув глазом. И Филл, со всем его добрым сердцем, не сможет его остановить. Никто не сможет.

Она моргнула, и я позволил своему взгляду, холодному и оценивающему, медленно скользнуть по ней. Задержался на красных, еще не сошедших пятнах на ее шее и открытом вырезе рубашки — следах грубых пальцев Итана. Следы унижения.

Она, казалось, собрала последние крохи мужества. Ее голос прозвучал тихо, но ясно: «А ты?»

Я чуть склонил голову набок, как бык, не понимающий вопроса.

«Чего ждешь… от меня ты?» — уточнила она.

Я выдержал паузу, глядя прямо в ее испуганные глаза. «Что заработаешь, то и получишь. Деньги на деревьях не растут. И простая жизнь… она никогда не бывает простой. Это все, что я могу тебе предложить. И все, что ты можешь от меня ожидать».

Ее слова, «я обязательно прочитаю контракт», прозвучали не как согласие, а как глухой, автоматический ответ загнанного в угол животного. Она понимала язык угрозы. Я кивнул, медленно проводя языком по внутренней стороне зубов, ощущая привкус металла, пыли и чего-то горького. «Главное запомни сейчас: еда — вовремя. Дом — в чистоте. И эта дверь, — я указал на нее подбородком, — на ночь не запирается. Это основы. Все остальное… найдешь в бумагах сама».

«Хорошо, я поняла», — выдохнула она, и в этом «хорошо» не было ни капли покорности, лишь холодное, отстраненное принятие неизбежного.

Я сделал паузу, глядя на красные следы на ее шее. Они напоминали о другом нарушении порядка. «Что было сегодня на делянке…»

Аманда кивнула, снова отступив на полшага, будто пытаясь раствориться в стене.

«Это не на твоей совести. Итан — отброс. Он всегда был отбросом. Мне он не нравится, вот он и вымещает свою дрянь на тебе». Слова вырвались сами, проще, чем я планировал.

Ее глаза, все еще полные страха, вдруг вспыхнули искрой любопытства. «Почему? Почему ты ему не нравишься?»

Вопрос ударил, как плеть. Он был не по адресу. Он вскрывал то, что должно было остаться под спудом. Именно об этом говорил Джон: нельзя давать слабину, нельзя позволять ей рыться в нашем прошлом, в наших демонах. Это путь к катастрофе. И мне нужно было положить этому конец. Сейчас же.

Без предупреждения я шагнул в комнату, сократив расстояние до нее до нуля. Теперь мы были на расстоянии вытянутой руки, и я мог разглядеть каждую бледную веснушку на ее носу, каждую ресницу, отбрасывающую тень на щеки. Я протянул руку — движение быстрое, точное, как у змеи. Мои пальцы обхватили ее шею не с силой, чтобы задушить, а с властной уверенностью хозяина. Большой палец лег на хрупкую впадину у основания горла, прямо на трахею, и надавил ровно настолько, чтобы заставить ее сглотнуть, ощутить свою уязвимость. Кожа под моими пальцами была горячей, пульсирующей.

«Не задавай вопросов, красавица, — прошептал я, и мой голос, низкий и хриплый, заполнил тишину комнаты. — Ответы тебе могут не понравиться».

Аманда застыла. Ее зеленые глаза, широко раскрытые, смотрели на меня, и в них медленно рассеивался туман страха, сменяясь чем-то другим — шоком, осознанием, а затем… странным, глубоким интересом. Ее грудь вздымалась под тонкой тканью рубашки, дыхание стало прерывистым, но не паническим. И в этот момент, глядя на ее покорно запрокинутое лицо, на ее губы, приоткрытые от коротких вдохов, я почувствовал, как глубоко внизу, в грязных рабочих джинсах, знакомое тяжелое напряжение начинает нарастать. Кровь прилила, член начал твердеть, наполняясь грубой, животной потребностью.

У меня был выбор. Обед или она. Я любил бутерброды, черт возьми, после каторжного утра я был голоден как волк. Но голод в животе мерк перед другим, более острым, более властным голодом. Выходить из этой комнаты сейчас, оставляя этот странный, наэлектризованный момент нереализованным, было выше моих сил.

«На колени, Аманда», — пророкотал мой голос, уже лишенный всякой мягкости, звучавший как приказ, отлитый из стали.

Она не заколебалась ни на секунду. Ее колени мягко коснулись грубых половиц. Она опустилась, упираясь ладонями в прохладное дерево, и ее взгляд, покорный и выжидающий, упал на уровень моих бедер. Я движением, отточенным до автоматизма, выдернул конец ремня из пряжки. Металл звякнул тихо, но в тишине это прозвучало как выстрел. Молниеносно расстегнув пуговицу и молнию, я освободил свою напряженную плоть. Вытащить тяжелый, уже полностью возбужденный член из тесного денима не составило труда. Аманда смотрела на него, и в ее взгляде не было отвращения. Был трепет. Почти благоговение, смешанное с тем же страхом, как если бы она смотрела на обнаженный клинок.

Я обхватил себя ладонью, медленно провел вверх-вниз, чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует живое, почти болезненное напряжение. Она наблюдала, не отрываясь, ее дыхание стало чуть громче. «Открой рот», — скомандовал я, не прося, а требуя. Ладонью я прикоснулся к ее щеке, провел большим пальцем по ее нижней губе, ощущая ее мягкость и влажность. Ее веки дрогнули и опустились на мгновение, когда она выдохнула. Затем губы разомкнулись в немом согласии. Я смазал ее нижнюю губу каплей предэякулята, мутной и соленой, а затем, не спеша, ввел между ее губ.

Она приняла меня. Не просто позволила, а активно взяла в рот, и техника, с которой ее язык обхватил меня, губы сомкнулись, была… опытной. Умелой. Мысль о том, что эти губы, этот язык знали другого мужчину, прикоснулись к нему так же, пронзила меня внезапной, белой и яростной вспышкой ревности. Я и не подозревал, что во мне может дремать такое примитивное, варварское чувство собственничества. Но оно было здесь, сейчас, жгучее и неоспоримое. Эта девушка у моих ног — МОЯ. По контракту, по праву силы, по какому-то темному, первобытному соглашению. И мысль о чужих руках на ней, особенно о грязных лапах Итана, вызвала такую волну ярости, что мне пришлось закрыть глаза, сжав веки, чтобы не дать ей вырваться наружу. Я сосредоточился на ощущениях: шелковистая влажность ее рта, грубоватые движения языка, тепло, которое обволакивало меня.

«Вот так, — прохрипел я одобрительно, положив руку ей на затылок, чувствуя под пальцами мягкие волосы и хрупкость черепа. Я слегка подтолкнул, направляя ритм. — Глубже».

Она ухватилась руками за мои колени, цепко, как за якорь, и послушно задвигалась быстрее, принимая меня все глубже в глотку. Из уголков ее глаз, зажмуренных от усилия, выкатились слезы и покатились по щекам. Но она не останавливалась. В этом была своя, извращенная красота — полная отдача, абсолютное подчинение.

«Тронь себя», — выдохнул я, и мои слова прозвучали хрипло от наслаждения. Она на миг замерла, удивленно моргнув слезящимися глазами, но затем, не выпуская меня изо рта, одна ее рука скользнула вниз, к пряжке ее собственных джинсов. «Да. Там. Покажи, как ты мокра для меня».

Она издала приглушенный стон, вибрация которого прошла по всей длине моего члена. Ее пальцы, должно быть, нашли свою цель, потому что ее бедра слегка задрожали. Эта картина — ее покорность, ее собственная, неподдельная ответная волна возбуждения — довела меня до края. Жар внизу живота сгустился в тугой, невыносимый ком. Я стиснул зубы, пытаясь удержать контроль, но это было бесполезно. Она проглотила меня до самого основания, и с этим последним, влажным, сжимающимся движением ее горла, я сорвался в пучину.

Оргазм пронзил меня, не как волна удовольствия, а как разряд молнии — резко, болезненно-сладостно, выжигая все мысли. Я мог лишь смотреть сверху вниз, как ее голова покорно движется у меня между ног, принимая все, что я отдаю, и молиться, чтобы колени не подкосились.

Когда наконец спазм стих, и она, с последним сглатыванием, выпустила меня, в комнате несколько секунд царила гулкая тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Я убрал свой член, еще чувствительный и влажный, обратно в джинсы, застегнул молнию, пуговицу, потянул ремень. Ее рука все еще была засунута в ее собственные джинсы. Я не стал делать ей замечание. Даже в этой извращенной игре я считал несправедливым, чтобы все удовольствие было односторонним. Она заслужила свою долю.

«Ложись на кровать», — приказал я, и голос все еще звучал хрипло, но уже без прежней резкости.

Она поднялась на ноги — движение быстрое, плавное, идеально послушное. И этот вид, это мгновенное, безоговорочное подчинение заставило мой вялый член снова подать слабый, но отчетливый сигнал жизни. Я наклонился над ней, когда она легла на спину, и быстрыми, решительными движениями расстегнул и стащил с нее джинсы. Она лишь коротко ахнула от неожиданности, когда прохладный воздух коснулся ее кожи.

Раздвинув ее ноги, я опустился между ними. И обнаружил, что она не просто готова — она промокла насквозь. Ее возбуждение было явным, острым, влажным свидетельством.