Невеста для трех Лесорубов

Закончив, он отшатнулся, будто его отбросило током. Разжал мои запястья. Его руки опустились, и он опёрся на них, стоя на коленях, его могучие плечи тяжело вздымались. Дыхание было хриплым, прерывистым.

И тут Филл, всё это время тихо наблюдавший, наклонился надо мной. Его лицо оказалось так близко. Голубые, как летнее небо после грозы, глаза смотрели на меня с таким неподдельным, почти детским восхищением, что в памяти всплыло давнее чувство — то головокружительное падение на спину в густую траву в детстве, когда мир кружился, а небо было бесконечно глубоким. Сейчас у меня тоже кружилась голова. Его белокурые кудри, мягкие и непослушные, упали на лоб, создавая обманчиво ангельский образ.

— О, Аманда… — прошептал он, и я не поняла, был ли это вопрос, восклицание или просто вырвавшееся из груди слово, за которым нет других.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Я замерла, ожидая грубости, требования. Но его поцелуй был мягким, вопрошающим. Он не спешил, словно пробуя на вкус, дразня, но не настаивая. Моя голова закружилась сильнее, и я почувствовала, как проваливаюсь в эту новую бездну — сладкую, опасную и такую притягательную. Мне уже не было ясно, нужно ли этому сопротивляться.

Его пальцы, неуклюжие, но бережные, возились с пуговицами на моей огромной рубашке, пока та не расстегнулась, обнажив грудь. Его губы обожгли один сосок, потом другой, превратив их в твёрдые, влажные точки. По телу пробежали разряды тока, заставившие выгнуться спину. Его руки исследовали мои бока, талию, бёдра, разминали кожу, словно я была глиной, из которой он хотел вылепить что-то прекрасное и своё.

Затем он без усилий усадил меня к себе на колени, как будто я невесома. Прижал к своей широкой, тёплой груди. От него пахло хвойным лесом, корицей, древесной смолой и чистым зимним воздухом. Он зарылся лицом в изгиб моей шеи, глубоко вдыхая мой запах, и тихий стон удовольствия вырвался из его груди.

Я легко скользнула на его готовый член. Арон уже подготовил моё тело, и оно, предательски, открылось для нового вторжения. Мне не нужно было двигаться — руки Филла направляли меня, поднимали и опускали, задавая ритм, беря то, что он хотел. Его ладони крепко держали меня за бёдра, прижимая к себе, пока он входил в меня глубоко и мощно, как отбойный молоток, разбивающий лёд.

В его объятиях я чувствовала себя крошечной, беззащитной куклой. Невесомой, но почему-то бесконечно нужной. Я была отчаявшейся женщиной, потерявшей контроль над собственной жизнью, но в эти мгновения казалось, что именно я свожу с ума этих сильных мужчин, доводя их до состояния полной, животной беспомощности.

— Ты такая… невероятная, — выдохнул он, и его губы снова нашли мои. Его язык проник в мой рот, и я снова потерялась, растворилась в этом странном, порочном симбиозе.

*Это не должно быть приятно*, — отчаянно твердил я себе где-то на задворках сознания. *Я сказала, что выдержу всё ради Элли. Я смогу перетерпеть что угодно, если буду помнить о цели. Я буду лежать и думать о чём-то другом, буду пассивным инструментом…*

Но что-то пошло не так. И я не понимала, почему мое собственное тело так легко и так страшно предало все мои установки.

— Аманда… — моё имя на его губах пронзило туман в голове. — О, детка…

И я снова кончила, обмякнув в его руках, когда он, срываясь на крик, откинулся на одеяло, увлекая меня за собой в беспорядочном падении.

— Хорошо. Теперь я, — хриплый голос Джона прозвучал прямо над ухом, и сильная рука обхватила мою талию, отрывая от Филла.

Член Филла выскользнул из меня, и по внутренней стороне бедра потекла тёплая, липкая струйка — смесь нашей общей влаги и его семени.

Меня перевернули и грубо уложили на живот. Мозолистые, шершавые ладони Джона сжали мои запястья, скрутили их за спиной. Раздался знакомый лязг пряжки, кожаный ремень — чей, Арона или его собственный, я не знала — туго обхватил мои руки. Паника, холодная и острая, сжала горло. Я закрыла глаза, пытаясь снова уйти в себя, отделиться, уплыть.

Джон приподнял мои бёдра, встав на колени позади. Его пальцы грубо вторглись в меня, исследуя, словно проверяя, не осталось ли внутри следов других. Я стиснула зубы, но когда его большой палец нашел перевозбуждённый, невероятно чувствительный клитор, во мне вырвался сдавленный крик. Это было слишком. Боль от оголённых нервов смешивалась с пронзительным, невыносимым удовольствием.

Пальцы сменил его член. Он вошёл одним резким, безжалостным движением, как таран, ломающий ворота. И это вторжение, грубое и окончательное, стало триггером. Волна оргазма накрыла меня с такой силой, что ноги подкосились, и я рухнула бы лицом в подушку, если бы не его рука, могучая и несгибаемая, которая легла под мой живот, удерживая на весу. Он продолжал двигаться, поддерживая моё беспомощное тело, пока его собственный рык не возвестил о новой разрядке, о новом потоке тепла, наполняющем меня до краёв.

По моим щекам текли слёзы. Не от боли. А от невозможности скрыть, как моё же тело откликалось на этих мужчин. Как оно разбивалось на осколки от их прикосновений, а потом собиралось заново, уже другим, уже не совсем моим. Лицемерная нежность Карлоса, его притворные эмоции оказались куда страшнее этой откровенной, первобытной грубости.

По крайней мере, здесь я знала правила. Знала, чего от меня ждут. Если это было их худшее — я могла это пережить. Год. Всего год.

*«Тебе это нравится»*, — прошептал тихий, предательский голос в глубине сознания. Он одновременно шокировал и успокаивал. Боже, неужели я мазохистка? Разве это нормально? Тревога смешивалась с ошеломляющим откровением: я кайфовала от этого. И не хотела сопротивляться. А потом приходило горькое понимание: это ненормальность — не моя вина. Это он, Карлос, сделал меня такой. Искалечил так, что только грубая сила и откровенное использование стали для меня языком, на котором моё тело училось чувствовать.

Джон вышел из комнаты, не сказав ни слова. Филл, его лицо было странно серьёзным, развязал ремень на моих запястьях, потёр занемевшую кожу и накрыл меня одеялом, подоткнув края. Арон всё это время стоял в тени у стены, его лицо было скрыто, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда.

В комнате повисло гулкое, многозначительное молчание. Я не знала, что говорить. Какие слова могли быть уместны после этого?

— Спокойной ночи, Аманда, — тихо сказал Филл. Он ждал ответа, но я лишь прикрыла глаза. Через мгновение я услышала, как мягко закрылась дверь, оставив меня наедине с собой.

Я лежала, уставившись в стену, выкрашенную в простой, слегка желтоватый белый цвет. В углах, куда не доставал свет от печи, клубились густые тени. Я натянула одеяло с головой и свернулась калачиком, стараясь стать как можно меньше. За дверью я слышала приглушённые шаги, скрип половиц, низкий гул мужских голосов. Они были там. И этот год только начался.

Слёзы снова подступили к горлу, жгучим, солёным комом. Но я сжала веки. Нет. Я не буду плакать. Не сейчас. Не здесь.

Дверь за спиной Джона закрылась с глухим, окончательным щелчком. В наступившей тишине стал слышен треск догорающих в печке поленьев. Филл наклонился ко мне, и в его движениях не было спешки, только какая-то утомленная аккуратность. Пряжка ремня, холодная и незнакомая, щелкнула, освобождая моё запястье. Кожа под ней горела, и я бессознательно потеребила её пальцами, ощущая вмятины от кожи и металла. Потом его большие, грубоватые руки, пахнущие деревом и мылом, поправили сбившееся одеяло, натянув его до самого моего подбородка. Этот жест был неожиданно бережным, словно он укутывал что-то хрупкое.

Я знала, что Арон там, у стены, за спиной Фила. Его молчание было густым и плотным, как смола. Он не двигался, растворяясь в полумраке комнаты, где свет от камина выхватывал лишь край бревенчатой стены да пылящийся подоконник. Я не видела его лица — только смутный, мощный силуэт, в котором читалась вся его медвежья, подавляющая сила. Но я чувствовала его взгляд. Он был тяжелым и пристальным, будто физически давил на одеяло.

Тишина между нами росла, пульсируя в такт моему учащенному сердцебиению. Она заполняла комнату, становясь почти осязаемой. Что можно сказать в такой момент? «Спасибо»? «Прощай»? Слова казались беспомощными и фальшивыми, крошечными камешками, которые бессмысленно бросать в бездну этого неловкого, тягостного прощания.

— Спокойной ночи, — голос Фила прозвучал тихо, почти отечески. Он сделал паузу, ожидая ответа, которого не последовало. Воздух между нами сгустился от невысказанного. Затем он выдохнул — не вздох, а скорее тихий, усталый звук — и развернулся. Его шаги, мягкие в войлочных тапочках, слились с шагами Арона, чьи тяжелые сапоги глухо отдавались по полу. Дверь закрылась с едва слышным скрипом петли, оставив меня в ловушке четырех стен.

Комната, на которую я до этого почти не обращала внимания, теперь предстала передо мной во всех своих деталях. Стены были выкрашены в тот самый грязновато-белый цвет, который бывает у старого снега у дороги. В углах, куда не добирался оранжевый свет огня, клубились сизые тени, живые и пугающие. Я натянула одеяло с головой, создав маленький, душный кокон, и свернулась калачиком, подтянув колени к груди. Сквозь толщу дерева и шерсти я все равно чувствовала их присутствие. Мужчины. За дверью. В этом доме. В этой глуши. Их молчаливая мощь висела в воздухе, как предгрозовая тяжесть.

Слезы, горькие и едкие, подкатили к горлу, обжигая его изнутри. Но я сжала зубы. Плакать было роскошью, на которую у меня не было прав. Никто здесь не ждал моих слез, никто не стал бы утирать их и шептать утешения в волосы. Слезы были бесполезны. Они ничего не меняли, только высасывали последние силы. Я зажмурилась, пытаясь заставить сон прийти, но тело отказывалось слушаться. По венам все еще бежал ледяной адреналин, заставляя мышцы подрагивать мелкой дрожью.

В конце концов, я сбросила одеяло и села на краю кровати. Прохладный воздух комнаты обжег кожу. Я запахнула края чужой, слишком большой рубашки и, соскользнув на пол, нашла на потертых половицах свое белье. Ткань была холодной и влажной. При движении из меня вытекло еще немного липкой, чужеродной жидкости, и я инстинктивно сжала бедра, пытаясь остановить этот стыд. Я вытерлась трусиками, как могла, — жесткий, практичный и унизительный жест.

Потом увидела у стены сумку — ту самую, с вещами от Арона. Я аккуратно положила испачканное белье внутрь. Это будет моя временная корзина. Завтра, если не найду в этом срубе ни душа, ни стиральной машины, придется стирать вручную, в тазу с колодезной ледяной водой. Я огляделась. Хижина была простой, брутальной, но не лишенной странных следов заботы. Раньше я их не замечала, слишком оглушенная страхом.

Теперь же мой взгляд уловил детали: глиняную вазу причудливой формы на комоде, пучок засушенных полевых цветов в ней. Мягкие, лоскутные подушки, украшавшие изголовье кровати — явно не мужская работа. И коврик. Он лежал с одной стороны кровати, точно там, куда должны были ступить мои босые ноги утром. Кто-то беспокоился, чтобы они не замерзли о холодный пол. Вся эта картина — три грубых лесоруба, пытавшихся создать уют для незваной пленницы, — была нелепой и тронула что-то глубоко внутри. Это мог быть только Филл. Его прикосновения, в отличие от других, несли в себе не только силу, но и какую-то неуклюжую осторожность.

Я прошлась босиком по комнате. Пальцы наткнулись на спинку деревянного стула в углу. Поверхность была идеально гладкой, отполированной руками и временем, теплой от жилого тепла дома. Стул был сделан вручную, я в этом не сомневалась. Прекрасная, надежная работа. Чья? Джона с его яростной концентрацией? Арона с его медвежьей силой? Или все-таки Фила?

Я разложила на комоде вещи, купленные Ароном. Простые, но качественные. Джинсы, фланелевые рубашки, теплые носки. И нижнее белье. Все, к моему изумлению, идеально подошло по размеру. Как? Как человек с такими руками, которые, казалось, созданы для того, чтобы валить деревья или ломать ребра, мог так точно угадать размеры незнакомой женщины? Он купил даже средства гигиены, аккуратный, нейтральный пакетик, спрятанный среди всего остального. Мне вдруг представилось, как этот гигант, смущенный и хмурый, стоит у кассы с этой скромной пачкой в руках, а кассирша с любопытством на него смотрит. Я покачала головой, отгоняя этот почти нелепый образ.

Подкравшись к двери, я прижалась ухом к прохладному, гладкому дереву. Дом затаился, погруженный в сон. Только старое здание поскрипывало порой, укладываясь на бок. Я слушала так долго, что в ухе заныло, а шея затекла. Убедившись в тишине, я осторожно надавила на ручку. Дверь открылась беззвучно, будто меня ждали.

Уважаемый читатель, пожалуйста, не забывай ставить звездочки и подписываться на автора!

Прода будет выходить через день!

Глава 3.

АМАНДА

В просторной гостиной-кухне царил полумрак. Лишь слабый лунный свет пробивался сквозь занавески, рисуя на полу серебристые прямоугольники. Я кралась, как тень, вглядываясь в очертания мебели, превратившиеся в ночных чудовищ. На кухне у раковины стоял перевернутый стакан. Я наполнила его ледяной водой прямо из-под крана и выпила залпом, потом еще один. Жажда была ненастоящей, это тело пыталось смыть что-то другое, но вода лишь леденящей тяжестью осела в пустом желудке.

Справа высился массивный, старомодный холодильник. Рука сама потянулась к ручке. Кусок хлеба. Хотя бы кусок хлеба. Но в тот миг, когда пальцы коснулись холодного металла, тишину за моей спиной рассек голос. Негромкий, низкий, без интонаций.

«Что ты ищешь?»

Я вздрогнула, обернувшись. Джон стоял в двух шагах. На нем были только свободные темные шорты, низко сидевшие на бедрах. В лунном свете его торс, испещренный тенями от рельефных мышц, казался высеченным из мрамора — живым, дышащим изваянием нечеловеческой силы. Его волосы, обычно собранные, теперь длинной, светлой гривой спадали на плечи, но эта почти женственная мягкость лишь подчеркивала дикую, животную мужественность. Губы, скрытые светлой щетиной, были плотно сжаты. Руки, способные, я знала, на страшную жестокость, просто висели вдоль тела. Он дышал ровно, и в его позе не было угрозы, только настороженность и… усталость.

«Я… я сегодня ничего не ела», — выдавила я из себя, голос прозвучал сипло и чужим.

Он выдохнул резко, через ноздри, и сделал шаг вперед. Я инстинктивно отпрянула, прижавшись спиной к холодильнику. Вся память тела кричала о боли, о резких движениях, за которыми следовала расплата. Но Джон замер. Он не просто остановился — он весь съежился от этого моего жеста. Его взгляд метнулся куда-то вверх, на потолок, будто ища там ответа, потом медленно, почти нехотя, вернулся ко мне. В его глазах, обычно таких жестких, мелькнуло что-то сложное: досада, раздражение и… понимание? Он увидел не просто испуг, а отпечаток чужой жестокости, и это заставило его отступить.

«Бери. Что хочешь. Поешь и ложись спать», — проговорил он отрывисто и развернулся. Я смотрела, как он уходит: широкие лопатки, играющие под кожей при ходьбе, эта размашистая, уверенная поступь хозяина своей земли. Он был похож на какого-то забытого бога с гор — сурового, непоколебимого, но живущего по своим, не всегда понятным законам. Он увидел страх и… отступил. Эта мысль теплилась в остывающем ужасе.

Я быстро схватила хлеб, масло, кусок сыра, сделала толстый, нелепый бутерброд и почти бегом вернулась в свою комнату. Там, дрожащими руками, я нашла свои старые джинсы, сунула руку в потайной кармашек и вынула сверток — лоскуток ткани с вышитым цветком. Внутри лежала крошечная, потрепанная фотография. Я поднесла ткань к лицу, вдыхая. Запаха Элли уже не было, только пыль и старая ткань. Но я смотрела на снимок, на ее улыбку, закрывала глаза и до мельчайших деталей воссоздавала ее образ в памяти: смех, веснушки на носу, как она заплетала мне волосы. Сердце разрывалось пополам: одна половина билась здесь, в этой чуждой комнате, борясь за выживание, другая осталась там, в прошлом, скованная всей той любовью, что теперь превратилась в боль. Сшить его воедино могло только одно. Терпение. И храбрость. Та самая храбрость, которую, кажется, видел во мне Филл.

Я завернула сокровище обратно и, отыскав самый дальний угол верхнего ящика комода, спрятала его там, под стопкой носков. Только после этого, устроившись под тяжелым одеялом, я позволила глазам закрыться. Сон нашел меня не сразу, но он пришел.

ФИЛЛ

Обычно я просыпаюсь под симфонию леса: пересвист ранних птиц, шорох ветра в кронах, далекий стук дятла. Но на этот раз что-то вырвало меня из сна раньше — какое-то внутреннее беспокойство, тихая струна напряжения, натянутая с вечера. Я лежал, вдыхая знакомый ночной запах сруба — смолу, старую древесину и слабый, едва уловимый след дыма от печки.

Потом его перебил другой, более властный аромат — густой, горьковатый, земной. Кофе. Арон уже встал и, как заведено, начал свой день с этого ритуала. Мои мысли тут же, помимо воли, метнулись к ней. К Аманде. Хорошо ли она спала? Не было ли ей холодно под тонким одеялом? Не давили ли на нее стены этой комнаты, ставшие внезапно и тюрьмой, и убежищем? Я старался, подкладывая тот коврик, ставя вазу с сухоцветами, которые собирала еще моя мать… Но могло ли это хоть как-то смягчить удар ее нового мира?

Я быстро оделся и вышел в коридор, наступая только на знакомые, «тихие» доски, избегая скрипучих. Полужизнь дома в предрассветных сумерках была мне знакома до мелочей. Как я и предполагал, Арон стоял у плиты, держа в ладони огромную кружку, из которой валил пар. Его кофе был черным как смоль и крепким настолько, что, шутили мы, в нем можно было закрепить гвоздь.

Но рядом с ним, у открытой дверцы холодильника, замерла фигура, от которой у меня на мгновение перехватило дыхание. Аманда. В той самой длинной ночной рубашке, которую, я не сомневался, смущаясь, выбрал для нее Арон. Ткань была мягкой, в мелкий цветочек, но на ее худеньких плечах и призрачной в этом свете фигурке она выглядела не просто домашней, а unbearably хрупкой. Как ребенок, забредший в логово медведей и пытающийся вести себя как взрослый.

Арон кивнул мне, и я в ответ поднял подбородок. Мы молча уселись за массивный кухонный стол, наблюдая за ней краем глаза. Она изучала содержимое холодильника с сосредоточенностью ученого.

«Давно вышла?» — тихо спросил я.

Арон пожал могучими плечами, и на его обычно невозмутимом лице промелькнуло легкое недоумение. Значит, она поднялась первой. Раньше всех. В чужом доме.

Через мгновение она подошла к столу и без слов поставила перед каждым из нас по тарелке. На них лежали ломти хлеба, густо намазанные маслом и домашним вишневым джемом, который я варил прошлой осенью. Арон, любитель яичницы с салом, удивленно поднял бровь, но я лишь слегка улыбнулся. Она старалась. Была полезной. Искала свое место.

— Спасибо, Аманда, — сказал я мягко, ловя ее взгляд. — Как спалось?

Арон, откусивший в этот момент огромный кусок хлеба, резко закашлялся. Он схватил свою кружку, сделал гигантский глоток обжигающего кофе и, с трудом проглотив, хрипло вставил:
— Ради всего святого, Филл. Да перестань ты! Она же не гостья на курорте. Она здесь… чтобы работать. И все.

Аманда замерла. Ее взгляд мгновенно опустился в пол, плечи слегка сгорбились, словно от привычного удара. Но потом, буквально на моих глазах, что-то изменилось. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев, сделала короткий, глубокий вдох и подняла подбородок. В ее глазах, еще секунду назад наполненных смущением, вспыхнул тот самый огонек — не ярости, а твердой, непоколебимой решимости. Той самой, что я видел прошлой ночью, когда она, вся в слезах и боли, смотрела в стену, отказываясь дать им волю.

У этой хрупкой девушки, оказалось, стальной стержень внутри. И видя это, я понял, что все наши простые представления о ней — пленница, работница, проблема — были неверны. Она была чем-то гораздо большим. Выживальщицей. Бойцом. И это меня одновременно восхищало и заставляло чувствовать странную, почти отцовскую гордость, смешанную с острой тревогой.

Повисла короткая, но густая пауза после слов Арона. Воздух в кухне, напоенный запахом кофе, хлеба и дерева, внезапно показался мне слишком плотным, слишком мужским. Взгляд Аманды, упавший в пол, был красноречивее любых слов. Я почувствовал, как во мне закипает что-то горячее и твердое — не злость на Арона, нет, он был прямолинеен, как топор, и я понимал его логику. Скорее, это был протест против той бесчеловечной схемы, в которую мы сами же и загнали себя. Она была здесь, среди нас. Это уже меняло всё.

— Ты ела, Аманда? — спросил я, намеренно сделав голос тише и мягче, контрастируя с грубоватой прямотой Арона. Я не позволю никому, даже брату по духу, запугать меня или заставить забыть о простой порядочности. Она должна поесть, черт возьми. Может, она и не гостья в привычном смысле, не дама, приглашенная на чай. Но мы взяли на себя ответственность. Ее судьба сейчас переплетена с нашей. И эта ночь, первая в чужом доме, среди чужих мужчин, наверняка стоила ей невероятного напряжения всех сил.

Она кивнула, коротко и неуверенно, все еще не поднимая глаз. Арон лишь покачал головой, и в этом движении читалось все: «Безнадежный идеалист. Сентиментальный дурак». Для него мир был четко поделен на зоны: работа, долг, контроль. Излишняя, не прописанная в контракте доброта казалась ему слабостью, нарушением хрупкого баланса, который мы с таким трудом выстроили. Именно на этой суровой, лишенной сантиментов почве мне удалось когда-то убедить его и Джона согласиться на эту авантюру. Но теперь, глядя на то, как Аманда съеживается, я понимал, что любая теория разбивается о реальность живого, испуганного человека.

Мы быстро доели, и я залпом осушил кружку кофе, который она налила мне — с молоком и двумя ложками сахара, как я люблю. Она заметила. Этот маленький, ни к чему не обязывающий жест тронул меня до глубины души. Как только последний кусок хлеба исчез, Арон отодвинул свой стул с оглушительным скрежетом, резанувшим по утренней тишине.

— Джон уже грузит снарягу. Пойдем! — бросил он, вставая во весь свой исполинский рост. Он был прав. Лес ждал, работа не терпела. Солнечные лучи уже золотили верхушки кедров за окном.

— Можно я… можно я выйду с вами? — голос Аманды прозвучал тихо, но в нем слышалась стальная нить отчаяния. Она боялась остаться одна. В этом огромном, потрескивающем срубе, затерянном в безмолвии леса, который для непривычного уха полнился не пением птиц, а неясными шорохами, скрипами и чувством абсолютной, подавляющей изоляции. Я бы на ее месте нервничал не меньше.

— Быстро переоденься. Ждем у двери, — сказал я, не глядя на Арона, чувствуя, как его молчание стало тяжелым и неодобрительным. Он, наверное, уже представлял, как заставит ее таскать тяжеленные чурбаки или чистить инструменты. Раз уж она здесь «работать», пусть работает по-настоящему.

Минут через пять она появилась на пороге. Джинсы сидели на ней аккуратно, новые ботинки выглядели немного неуклюже, а синяя клетчатая рубашка, накинутая поверх простой белой майки, делала ее похожей на юного, заблудившегося скаута. Волосы были стянуты в высокий, упругий хвост, который покачивался при каждом ее шаге, выдавая внутреннюю решимость. Джон, застегивавший ранец у двери, на секунду замер, его взгляд скользнул по ней, он слегка приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но лишь откашлялся, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Мы двинулись по тропе, вьющейся меж могучих стволов. Я наблюдал за Амандой краем глаза. Она шла, широко раскрыв глаза, словно пыталась впитать в себя весь этот мир. Ее взгляд скользил по мохнатым гигантам-кедрам, упирался в колонны солнечного света, пробивавшиеся сквозь кружево хвойных лап, замирал на причудливых узорах мхов и папоротников у корней. Она была так мала среди этого вечного, величественного величия — хрупкий тростник в каменном лесу. Арон шел впереди, его мощная спина была напряжена, руки болтались по бокам, сжатые в привычные кулаки даже в состоянии покоя. Он был мне братом, я знал каждую его гримасу, но для нее он, должно быть, казался самой сутью дикой, недружелюбной силы.

Я пристроился рядом с ней, и мы шли молча, слушая, как хрустит под ногами прошлогодняя хвоя. Она глубоко, с наслаждением вдыхала воздух, напоенный ароматом смолы, влажной земли и какой-то невероятной, ледяной чистоты. И я вдыхал вместе с ней, заново открывая для себя эту знакомую до боли красоту через призму ее изумления.