Полная версия
Ещё одна: «Эвелина сегодня улыбалась. Не как обычно. Будто ждёт праздника».
И последняя страница.
На ней было всего несколько строк, написанных вечером, неровно, будто Лиана торопилась или плакала.
«Я всё равно не должна идти. Я понимаю. Правда понимаю. Но если письмо не от него, надо узнать, кто его написал. Если от него - надо узнать, почему он предупреждал и почему зовёт. Я возьму дневник? Нет. Спрячу здесь. Если я вернусь, буду смеяться над собой. Если не вернусь…»
Дальше чернила размазались. Последние слова были написаны сильнее, почти продавлены пером сквозь бумагу.
«Если со мной что-то случится, виноват не он. Но он знает».
Я сидела неподвижно, пока за окном окончательно не потемнело.
Виноват не он. Но он знает.
Вот и вся милость мёртвой девочки к своему ледяному кумиру. Даже накануне гибели она пыталась его оправдать. Даже понимая, что вокруг ловушка, оставила ему не обвинение, а странное, страшное полупрощение. Не он. Но знает. Какое удобное предложение для человека вроде Каэля Арденна. В нём можно спрятаться от прямой вины. Можно сказать: я не убивал, я не звал, я не трогал. Но знание - тоже действие, если ты обладаешь властью и молчишь. Особенно когда молчишь перед теми, у кого власти нет совсем.
Я закрыла дневник и прижала ладонь к обложке. В комнате было так тихо, что я слышала собственное дыхание и далёкие голоса из благородного крыла, где кто-то смеялся, звенела посуда, начиналась обычная вечерняя жизнь академии. Там ели, спорили, готовились к занятиям, обсуждали, наверное, сегодняшнее зрелище. Позорница очнулась. Позорница заговорила. Позорница посмела потребовать протокол. Как забавно. Как нагло. Как недолго она продержится.
Я медленно убрала дневник обратно в свёрток, но под доску возвращать не стала. Пока нет. Он был слишком важен. Я спрятала его под матрас, туда, где рука могла бы дотянуться даже ночью. Потом подняла доску на место, пригладила тряпки, подвинула сундук так, чтобы он слегка прикрывал подозрительный участок пола. Всё это заняло много времени, потому что тело плохо слушалось, рёбра ныли, голова кружилась. Но после дневника боль уже не казалась главным событием. Она стала фоном. Главным была фраза.
«Виноват не он. Но он знает».
Я зажгла маленькую лампу на столе. Не спичкой - ладонь сама нашла жест, а память тела подсказала шёпот. Слабая искра сорвалась с пальцев, дрогнула и зажгла фитиль. Я замерла, глядя на огонёк. Значит, магия есть. Слабая, привычная телу, не мне. Ещё одна проблема. Ещё один инструмент. Я не знала, как ею пользоваться, но Лиана знала хотя бы основы. Придётся учиться у её мышечной памяти, у её записей, у каждого обрывка, который не успели вытравить страхом.
Я села за стол, открыла чистый лист и взяла перо. Рука болела, но писать могла. Почерк получался не мой и не совсем Лианин - более жёсткий, угловатый, словно два человека спорили за одну кисть. Я вывела наверху: «Что известно». Потом начала список. Первое: тело Лианы найдено или представлено найденным в малом ритуальном зале Северной башни. Второе: перед этим она получила письмо, похожее на письмо ректора. Третье: ректор предупреждал её не ходить туда, если предложат. Четвёртое: о письме знала Мира. Пятое: Эвелина ждала события и позже слишком рьяно требовала сохранить клеймо. Шестое: на теле были следы удерживающих чар, сонного состава и сдавливания горла. Седьмое: в комнате прежде появлялся флакон с запрещённым составом. Восьмое: из дневника и тетрадей вырваны страницы. Девятое: Лиана считала, что Каэль Арденн не виноват прямо, но знает что-то важное.
На десятом пункте я остановилась. Перо зависло над бумагой.
Десятое: я не Лиана.
Я долго смотрела на эту фразу, а потом всё же не написала её. Не потому, что боялась признаться бумаге. Потому что бумагу могут найти. В этом мире, где обыскивают вещи девочек, подбрасывают флаконы и вытаскивают письма из столов, личный лист легко становится верёвкой на шее. Я зачеркнула пустую строку и вместо этого написала: «Провалы в памяти после травмы. Использовать как объяснение».
Вот так. Новая жизнь начиналась с конспирации против собственной правды.
Когда список был готов, я сложила его вчетверо и спрятала в подкладку старой формы. Потом наконец позволила себе лечь. Кровать была узкой, жёсткой, одеяло - тонким, но после каменного пола Главного зала даже это казалось почти роскошью. Я легла на левый бок, потому что правый болел сильнее, подтянула колени и уставилась в тёмное окно. За стеклом медленно шёл снег - мелкий, колючий, почти невидимый в ночи. Башни академии чернели на фоне неба, как зубы огромного зверя. Где-то далеко ударил колокол. Один раз. Потом второй. Потом третий. Время здесь измерялось не часами на телефоне, не светом экрана, не привычной городской суетой, а тяжёлыми ударами металла, от которых стены будто вспоминали, сколько лет стоят и сколько чужих жизней перемололи внутри.
Я закрыла глаза, но сон не пришёл. Вместо него пришли обрывки. Мать Лианы, лицо которой по-прежнему расплывалось, но голос был мягкий: «Если чаша вспыхнет, не отступай». Эвелина, улыбающаяся слишком ласково. Мира, шепчущая: «Только один шанс». Северная башня. Красный свет. Рука на горле. Чужой голос: «Маленькая ошибка». Серые глаза ректора. Его фраза: «Вы плохо понимаете своё положение». И последняя строка дневника, проступающая в темноте, как надпись огнём на закрытых веках.
«Если со мной что-то случится, виноват не он. Но он знает».
Я открыла глаза.
Нет, Каэль Арденн. Так не пойдёт.
Возможно, ты не убивал эту девочку. Возможно, не заманивал её, не держал за горло, не выжигал слово «позор» на её груди. Возможно, ты даже пытался предупредить, как умеют предупреждать люди, слишком привыкшие к власти, - полусловом, намёком, оставляя себе путь к отступлению. Но ты знаешь. Прежняя Лиана верила в это достаточно сильно, чтобы оставить запись перед смертью. А я верю мёртвым девочкам больше, чем живым ректорам с красивыми голосами.
Я не знала, смогу ли выжить здесь неделю. Не знала, сколько силы у моих врагов и сколько правил мне придётся нарушить, чтобы просто дышать. Не знала, существует ли способ вернуть свою прежнюю жизнь, и, честно говоря, пока не могла позволить себе роскошь об этом думать. Но у меня была каморка, дневник, список и тело, которое кто-то уже однажды списал со счёта. У меня было имя Лианы Вейр, пусть чужое, обожжённое и опозоренное. И была ненависть - тоже не совсем моя, но теперь уже разделённая, как кровь в одной ране.
Они думали, что отправили меня обратно в место, где Лиана должна была тихо сломаться.
Ошиблись.
Иногда самые опасные решения принимаются не в тронных залах, не на судах и не на полях сражений, а в маленьких холодных комнатах, где униженный человек впервые перестаёт спрашивать, за что с ним так, и начинает спрашивать, кто именно за это ответит.
Я лежала в темноте и медленно, осторожно улыбалась разбитой губой.
Завтра я начну учиться быть Лианой Вейр.
А потом заставлю эту академию пожалеть, что она так плохо хоронит свои тайны.
Глава 3. Ректор, который смотрит слишком долго
Утро в Академии драконьей крови не наступало - оно вторгалось. Не мягким светом, не птичьим щебетом, не тем зыбким теплом, которое в прежней жизни иногда просачивалось сквозь шторы и давало несколько секунд притвориться, будто день ещё не требует платы. Здесь утро являлось ударом колокола, низким, металлическим, безжалостным, будто кто-то бил не в бронзу, а прямо по черепу. Первый удар я встретила с открытыми глазами. Второй - с рукой, уже судорожно сжавшей край матраса. Третий окончательно вырвал меня из полусна, в котором всё перемешалось: мокрый асфальт, фары, красный витражный дракон, чужая рука на горле, и тонкий девичий почерк, повторяющий снова и снова: «Виноват не он. Но он знает». Я лежала в каморке Лианы Вейр, в чужом теле, которое болело так, словно за ночь не исцелилось, а только внимательнее составило список претензий. Рёбра ныли под повязкой, ожог на груди саднил глухо и упрямо, запястья пульсировали, стоило пошевелить пальцами, а голова была тяжёлой, будто внутрь неё залили холодный свинец. Но хуже боли было не это. Хуже было то, что я проснулась - и не удивилась.
Ночью, видимо, какая-то часть сознания всё же смирилась с невозможным. Не приняла, нет. Не поверила окончательно. Но перестала каждую минуту ждать, что стены каморки растворятся, что драконьи витражи сменятся белым потолком больничной палаты, что вместо тонких чужих пальцев я снова увижу свои собственные руки. Ничего не сменилось. Узкое окно под потолком оставалось серым от предрассветного света. На столе стояла лампа с обугленным фитилём, рядом лежал ученический знак Лианы и крошечный красный осколок стекла, найденный в волосах. Под матрасом, у самого бедра, ощущалась твёрдая прямоугольная тяжесть дневника. Я провела ладонью по простыне, нащупала его через тонкую ткань и на несколько секунд закрыла глаза. Он был настоящим. Всё было настоящим. А значит, придётся не сходить с ума, а действовать.
Для начала - стать похожей на человека, которого не так легко снова выставить на пол Главного зала. Это оказалось сложнее, чем звучало. Подняться с кровати я смогла только со второй попытки. Первую рёбра встретили таким резким протестом, что перед глазами сразу поплыли чёрные точки. Я выругалась шёпотом, осторожно села, переждала головокружение и только потом поставила ноги на холодный пол. Каморка за ночь выстыла окончательно, и босые ступни словно коснулись льда. В тазу оставалась вчерашняя вода; на поверхности плавала тонкая плёнка пыли. Я умылась, морщась от холода, сменила повязку на груди так аккуратно, как позволяли трясущиеся руки, и выбрала из сундука форму, которая выглядела менее жалко: тёмно-синяя юбка, застёгнутый до горла мундирчик младшего круга, белый воротник, который уже не был белоснежным, но хотя бы не хранил выжженную надпись. Ткань давила на ожог. Я стерпела. Сегодня слабость можно было показывать только дозированно, как наживку, но не как правду.
С волосами пришлось воевать дольше. Длинная тёмная коса Лианы за ночь окончательно превратилась в спутанную верёвку. Я расчёсывала её медленно, прядь за прядью, и каждый раз, когда гребень натыкался на узел, память тела подбрасывала мне чужие обрывки: Эвелина дёргает за косу в умывальной; Мира смеётся, называя Лиану «служаночьей куклой»; кто-то вплетает в волосы бумажку с нарисованным сердцем и подписью «собственность ректора»; Лиана стоит перед этим самым мутным зеркалом и пытается сделать причёску красивее, потому что сегодня у младшего круга общая лекция с Каэлем Арденном. Я остановилась, сжала гребень так, что костяшки побелели, и несколько раз глубоко вдохнула. Чужой стыд - странная вещь. Он живёт в теле даже тогда, когда разум уже не согласен. Он заставляет плечи сутулиться, пальцы торопиться, взгляд искать, куда бы опуститься. Но тело можно переучить. Медленно, больно, упрямо. Я заплела волосы в простую тугую косу и закрепила её лентой. Потом посмотрела в зеркало.
Оттуда на меня смотрела Лиана Вейр. Бледная, с синяком на скуле, с трещиной на губе, с тенями под глазами, которые не скрыл бы ни один воротник. Но уже не совсем та девочка, которую вчера выволокли на суд. Взгляд изменился. Даже в мутном стекле это было заметно. Раньше в этих глазах, если верить обрывкам памяти, жило постоянное ожидание разрешения: можно войти? можно говорить? можно существовать? Теперь там было другое. Не сила ещё. До силы было далеко. Скорее холодная внимательность человека, который оказался в доме убийцы и начал запоминать расположение дверей.
Я едва успела спрятать дневник глубже под матрас и переложить свой вчерашний список в подкладку формы, когда в дверь постучали. Не громко, но так, что сразу стало ясно: стучащий не спрашивает, можно ли войти, а лишь соблюдает минимальный ритуал перед вторжением. Я на мгновение замерла, потом подошла и открыла.
За дверью стоял мальчик-посыльный в форме младшей обслуги академии. Не Финн. Этот был старше, худощавый, с острым носом и настороженными глазами. Он держал в руках сложенный лист с чёрной печатью, на которой серебром поблёскивал дракон, свернувшийся вокруг клинка. Печать ректора. Даже не притронувшись к ней, я поняла это по тому, как тело Лианы отозвалось мгновенным испуганным толчком сердца. Бедная девочка. Её сердце всё ещё пыталось трепетать там, где моё уже собиралось скрежетать зубами.
- Кадетка Вейр? - спросил посыльный, хотя прекрасно знал, к кому пришёл.
- Допустим.
Он моргнул, не ожидая такого ответа, потом протянул лист.
- Его светлость ректор Арденн требует вашего присутствия в личном кабинете через четверть часа после первого учебного звона. Сопровождающий ожидает у лестницы.
Требует. Не приглашает, не вызывает, не просит явиться. Требует. В этом слове было всё местное устройство мира: наверху требуют, внизу являются. Я взяла лист. Печать была тёплой, будто её поставили недавно. На мгновение по пальцам пробежал слабый холодок, словно магия проверила, кому передано послание. Я развернула бумагу, но внутри оказалось всего несколько строк, написанных ровным, безукоризненно сдержанным почерком: «Кадетке Лиане Вейр. Явиться в кабинет ректора для личной беседы по делу о событиях в Северной башне. Опоздание будет расценено как отказ от сотрудничества. Каэль Арденн, ректор Академии драконьей крови». Ни приветствия. Ни обращения по званию, кроме сухого «кадетке». Ни лишнего слова. Почерк был красивый, но такой холодный, будто буквы вырезали тонким ножом.
Я медленно сложила лист.
- Ответ требуется?
Посыльный снова моргнул.
- Нет, кадетка. Вам велено явиться.
- Значит, ответ он получит лично.
Мальчик сглотнул, кивнул и поспешил уйти. Я закрыла дверь и несколько секунд стояла неподвижно, глядя на чёрную печать в руке. Вот и началось. Я ожидала, что Каэль вызовет меня, но думала, что у меня будет хотя бы день. Осмотреть академию, прочитать устав, понять, кто такая Мира, найти способ связаться с лекаркой Лиор или тем темноволосым парнем из заднего ряда. Но ректор оказался не из тех, кто оставляет непонятные перемены без внимания. Вчера на полу Главного зала он увидел не ту Лиану, которую помнил. Сегодня хотел проверить, насколько глубока трещина.
Хорошо.
Проверим друг друга.
Я достала из-под матраса дневник и перечитала последнюю запись. Не всю - только последние слова. «Виноват не он. Но он знает». Потом снова спрятала его, накрыла одеялом, расправила кровать с прежней Лианиной аккуратностью и пошла к двери. Перед выходом остановилась, вернулась к столу, взяла ученический знак и приколола его к форме. Если уж мне предстоит идти в кабинет ректора как обвиняемой, лучше напомнить всем встречным: пока они не переписали устав под собственное удобство, я всё ещё кадетка академии. Пусть младшего круга. Пусть с приостановленным статусом. Пусть дочь служанки, ошибка, пятно и позорница. Но не бесхозная вещь, которую можно пинком загнать в любой угол.
Сопровождающий ждал у лестницы. Им оказался не служитель, а один из старших кадетов в тёмной форме с серебряным шнуром через плечо - вероятно, дежурный по крылу или помощник магистра. Он посмотрел на меня с выражением скучающей неприязни, будто ему поручили проводить дурно пахнущий свёрток. Лицо было смутно знакомым по чужой памяти: кажется, он однажды участвовал в проверке комнат и нашёл у Лианы письмо к ректору, которое потом почему-то оказалось на доске объявлений столовой. Имя снова не всплыло. Память Лианы хранила ярче не имена обидчиков, а их смех. Типично для затравленных людей: они запоминают не каждого палача, а сам механизм боли.
- Быстрее, Вейр, - сказал он. - Его светлость не любит ждать.
- А я не люблю падать с лестниц после сотрясения, - ответила я. - Придётся нам обоим потерпеть.
Он скривился.
- После вчерашнего решила, что стала важной?
- После вчерашнего я решила, что слишком многие здесь путают важность с происхождением.
- Осторожнее с языком.
- Непременно. Он мне ещё понадобится.
Старший кадет хотел что-то сказать, но, видимо, счёл ниже своего достоинства спорить с полумёртвой позорницей в боковом коридоре. Он развернулся и пошёл первым. Я последовала за ним, стараясь не показывать, что каждый быстрый шаг отдаётся в рёбра. Ученическое крыло уже проснулось. Из благородной галереи доносились голоса, хлопали двери, по лестницам спускались кадеты, пахнущие свежей формой, дорогим мылом и сытым раздражением тех, кто не привык видеть перед собой неприятные последствия собственных развлечений. Меня замечали. Конечно, замечали. Разговоры стихали на полуслове, потом возобновлялись шёпотом за спиной. Я ловила обрывки: «Она идёт к ректору», «Ещё не исключили?», «Говорят, лекарь нашла сонный состав», «Сама выпила, чтобы разжалобить», «Леди Роан в ярости», «Смотри, клейма почти нет», «Зато морда всё та же». В прежней жизни я бы назвала это травлей. Здесь это, вероятно, называлось воспитанием сословного достоинства.
На главной лестнице мы столкнулись с группой девушек в идеально подогнанных формах. Среди них была Мира - память выдала имя так резко, что я почти остановилась. Невысокая, тонкая, с мягким круглым лицом и большими тёмными глазами, которые могли бы казаться добрыми, если не знать, как именно они блестели, когда она нашёптывала Лиане: «Ну подумай, вдруг ректор правда хочет объясниться? Ты же мечтала о шансе». Мира выглядела не такой яркой, как Эвелина, не такой опасной внешне. Она была из тех, кто держится рядом с сильнейшими и подливает яд тихо, чтобы руки оставались чистыми. Увидев меня, она побледнела, но тут же сделала лицо участливым.
- Лиана, - сказала она тихо, почти печально. - Ты уже на ногах? Мы так волновались.
Её подруги застыли рядом, ожидая представления. Старший кадет впереди остановился, явно с удовольствием предоставляя им возможность задержать меня. Я посмотрела на Миру и ощутила, как внутри опять шевельнулась чужая память: надежда, благодарность, желание поверить, что хоть кто-то в этом ужасном месте говорит мягко не ради удара. Прежняя Лиана, кажется, считала Миру почти подругой. Или хотела считать. Иногда разница между этими двумя состояниями убивает.
- Правда? - спросила я. - Как трогательно. Особенно учитывая, что ты знала о письме раньше меня.
Участие исчезло с её лица не полностью, но на долю секунды маска сдвинулась. Этого хватило.
- Я… не понимаю, о чём ты.
- Вспомнишь. Память здесь, я смотрю, у всех избирательная.
- Лиана, ты после травмы. Может быть, тебе не стоит сейчас-
- Мне много чего не стоило, Мира. Например, слушать тех, кто слишком сладко шепчет у открытой ловушки.
Одна из девушек рядом с ней резко вдохнула. Мира опустила глаза, и любой посторонний решил бы, что я жестоко обидела бедную заботливую подругу. Но я смотрела достаточно внимательно, чтобы заметить её пальцы: они сжались на ремешке учебной сумки так сильно, что кожа побелела.
- Его светлость ждёт, - напомнил мой сопровождающий раздражённо.
- Разумеется, - сказала я и прошла мимо.
Спиной я чувствовала взгляд Миры. Не такой, как у Эвелины. Эвелина ненавидела открыто, гордо, с наслаждением породистой хищницы. Мира боялась. А страх, как правило, пахнет правдой сильнее ненависти.
Кабинет ректора находился в восточной башне, куда Лиана прежде, судя по памяти тела, заходила только один раз - и то не дальше приёмной, куда приносила отчёт после наказания. Дорога туда проходила через длинную галерею с портретами прежних ректоров. Мужчины и женщины в чёрных мундирах смотрели со стен так, будто каждый из них лично решал, достоин ли проходящий дышать академическим воздухом. Под портретами были выгравированы имена, даты, родовые девизы. Арденны встречались несколько раз: суровые лица с одинаковой линией скул и холодными глазами. Драконья кровь здесь была не метафорой, а административной печатью, фамильным оружием, правом входить в любые двери без стука.
Перед массивной дверью из тёмного дерева сидела секретарь - женщина средних лет в строгом сером платье, с серебряной цепочкой на шее и выражением лица, в котором служебное равнодушие достигло почти искусства. Она подняла глаза от бумаг.
- Кадетка Вейр доставлена, - сказал сопровождающий.
Доставлена. Как посылка, обвиняемая или раненое животное. Я отметила слово, но промолчала. Секретарь скользнула по мне взглядом, задержалась на синяке, на ученическом знаке, на воротнике, под которым скрывался ожог, и чуть заметно поджала губы. Не с жалостью. С оценкой повреждений, как у человека, привыкшего видеть последствия решений своего начальника.
- Его светлость распорядился впустить сразу, - сказала она.
Старший кадет явно хотел остаться или хотя бы услышать больше, но дверь уже открылась сама, без скрипа, почти бесшумно, и изнутри потянуло холодом, запахом бумаги, дыма и каменной пыли. Я вошла.
Кабинет Каэля Арденна был огромен. Не роскошен в привычном смысле - без мягких ковров, позолоченных безделушек и показного богатства, - но всё в нём говорило о власти куда громче золота. Высокие окна выходили на внутренний двор академии, где далеко внизу двигались крошечные фигурки кадетов. У одной стены стояли шкафы с книгами и свитками, закрытые стеклом и магическими серебряными замками. У другой висела карта империи, испещрённая красными и чёрными отметками. В камине горел почти белый огонь, не дававший тепла, а на мраморной полке над ним лежал длинный изогнутый клинок в ножнах. Посреди комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, такого старого, что оно казалось не мёртвым материалом, а спящим существом. На столе - стопки документов, чернильница, несколько каменных печатей, серебряный нож для писем, чаша с тёмной водой и круглый предмет, накрытый полупрозрачной тканью.
Ректор стоял у окна спиной ко мне.
Даже спиной он раздражающе умел занимать пространство. Не просто находиться в комнате, а делать её продолжением собственной воли. Чёрный мундир безупречен, волосы собраны на затылке кожаной лентой, руки заложены за спину. Сильные, спокойные руки. Прежняя Лиана, наверное, в этот момент едва дышала бы от восторга и ужаса. Я тоже дышала не слишком ровно, но по другим причинам. Передо мной стоял человек, о котором мёртвая девочка написала: «Он знает».
Дверь за моей спиной закрылась.
- Кадетка Вейр, - сказал Каэль, не оборачиваясь. - Вы опоздали на две минуты.
Я посмотрела на его спину, потом на часы - если этот сложный механизм с драконьей стрелкой на стене был часами. Очень хотелось сказать, что две минуты - неплохой результат для человека, которого вчера нашли без сознания. Но начинать с оправданий было бы подарком.
- Значит, у меня уже есть прогресс, ваша светлость. Вчера я опоздала к собственному допросу на целую бессознательность.
Он медленно повернулся.
Вблизи, без шума зала и толпы между нами, Каэль Арденн производил ещё более неприятное впечатление. Неприятное не потому, что был уродлив или груб, как раз наоборот. Его опасность была в собранности. Он выглядел человеком, который не делает лишних движений, не повышает голос, не тратит слов зря и потому кажется особенно жестоким, когда всё же решает ударить. В серых глазах не было вчерашнего публичного холода. Теперь там было что-то более внимательное, исследующее. Он смотрел на меня так, как лекарь смотрит на странную рану, а палач - на узел, который почему-то развязался сам.
- Ваш язык стал острее после травмы, - заметил он.
- Возможно, раньше мне слишком часто советовали держать его за зубами.
- И вы решили, что теперь настало время компенсировать упущенное?
- Я решила, что молчание плохо помогло Лиане Вейр.
Он не сразу ответил. Я поняла свою ошибку через долю секунды. Сказала «Лиане Вейр» не как «мне», а как кому-то третьему. Тонко, почти незаметно, но Каэль заметил. Конечно, заметил. Его взгляд чуть сузился.
- Интересная формулировка.
- После вчерашнего заседания у меня много интересных формулировок.
- Садитесь.
Он указал на кресло перед столом. Кресло было с высокой спинкой и выглядело удобным, но я не спешила радоваться. Власть часто предлагает стул не из заботы, а чтобы лучше видеть, как человек садится: уверенно, осторожно, с болью, с благодарностью, с покорностью. Я подошла и села медленно, не позволяя себе схватиться за рёбра. Получилось почти прилично. Почти. Каэль заметил и это. Проклятый внимательный дракон.
