Падение династии Габсбургов. Противостояние национальных провинций имперскому центру Австрийской монархии

Глава 3

Контратака

1

Что могла сделать Австрия, чтобы спастись? Что собой на самом деле представляла Австрия? Французы были единой нацией: их февральская революция привела к созданию новой республики, первым президентом которой стал ушлый авантюрист, племянник великого Наполеона, вскоре провозгласивший себя императором. Русские были нацией, находящейся в подчинении у всемогущего самодержца, и события 1848 года, хотя и вызвали глубокую тревогу у Николая I и воспринимались как предзнаменование и предупреждение, практически не оказали непосредственного влияния на его государство. Германские короли и князья так или иначе пережили бурю, но даже Фридрих Вильгельм IV Прусский был вынужден согласиться на конституцию. Даже в Англии царила тревога и угроза восстания, но робко настроенные жители обрели новую жизнь после краха чудовищной хартистской демонстрации Фергюса О’Коннора и фиаско великой петиции[15], так что 11 апреля 1848 года Палмерстон смог написать из министерства иностранных дел: «Вчера выдался славный денек, Ватерлоо мира и порядка. Говорят, там было более ста тысяч дополнительных констеблей. Некоторые называли цифру в двести пятьдесят тысяч, но улицы были наводнены ими, и люди всех сословий и званий объединились для защиты закона и собственности… Иностранцы так и не появились, но констебли, регулярные и дополнительные, поклялись задать трепку любому усатому и бородатому бунтовщику, с которым они столкнутся, и я убежден, что они превратили бы его в желе».

Таков был царивший повсюду, но не в Австрии, дух. Десять дней спустя Палмерстон сочинял для Понсонби в Вене свою жалобную песнь о грехах Меттерниха и слабости Фердинанда: «По всему континенту идет всеобщая борьба между правителями и теми, кем управляют, между законом и беспорядком, между теми, кто имеет, и теми, кто хочет иметь, между честными людьми и негодяями; и поскольку буйные, бедные и негодяи в этом мире, хотя, возможно, и не самые многочисленные, во всяком случае, являются самыми активными, то для защиты других классов необходимо, чтобы ими руководили и направляли разум, активность и энергия. Но как эти качества могут быть найдены в правительстве, где суверен – слабоумный?»

Именно в этом письме Палмерстон рекомендовал отречение императора Фердинанда, отказ от престола брата императора Карла и восшествие на престол сына Карла Франца Иосифа, которому тогда было семнадцать. По сути, именно это решение активно рассматривалось уже некоторое время, но проблема в том, что Франц не достиг совершеннолетия.

До конца того года, в течение девяти месяцев хаоса и суматохи, на протяжении которых двор дважды изгонялся из Вены, династия, какой бы она ни была, держалась вместе и поддерживалась женщиной, матерью Франца Иосифа, эрцгерцогиней Софией Баварской, вышедшей замуж в девятнадцать лет за второго сына императора Франца Карла. Дочь короля Баварии Максимилиана I и его второй жены Каролины Баденской, Софи была одной из шести сестер, каждая из которых была замужем за немецкими королями или князьями, каждая обладала сильной волей, авторитарным характером и пылкой верой в католицизм, – известный прусский историк Трейчке назвал их «баварскими сестрами скорби». Поскольку наследный принц Фердинанд с детства был слабоумным, Софи с самого начала знала, что однажды она либо сама станет императрицей, либо матерью юного императора. Это была компенсация за то, что она вышла замуж за нелюбимого мужчину, чей характер и интеллект оказались намного слабее ее собственных. С того дня, как родился Франц, она посвятила себя тому, чтобы воспитать его как настоящего правителя. Она свято верила, что ее сын рано или поздно станет императором без каких-либо усилий с ее стороны, если только не умрет молодым. Усилия пришлось приложить позже, когда империя лежала в руинах и ждала своего восстановления. С 1827 года, когда она вышла замуж, и до 1848 года, когда, безжалостно бросив Меттерниха, она стала вдохновительницей контрреволюции, она могла позволить себе жить без суеты и напряжения. Когда Софи прибыла в Вену из Мюнхена, чтобы занять место при одном из величайших дворов Европы, то была милой, послушной, веселой, сердечной, полной романтизма того времени, немного жеманной, но и решительной. Она любила поэзию и музыку, обожала театр, который посещала каждый вечер, часто будучи растроганной до слез. Джудитта Паста, а позже и Дженни Линд прославляли ее до небес. Она прилагала бесконечные усилия, стараясь развить талант юного Франца Иосифа к рисованию; ее восхищала чувственная, мечтательная натура ее второго сына Максимилиана, которому суждено было умереть под пулями расстрельной команды в Мексике. Она нашла выход для своей романтической натуры в нежной дружбе с молодым герцогом Рейхштадтским, сыном и наследником Бонапарта Эглоном и племянником ее мужа. Когда Наполеоновская империя рухнула, его мать, невестка Софи, Мария Луиза, привезла сына в Шёнбрунн, где он провел свою юность, предаваясь несбыточным мечтам в огромном парадном дворце Марии Терезии – подобии Версаля времен Габсбургов с его впечатляющим светлым фасадом, 1400 комнатами, огромным парком и ухоженными садами, раскинувшимися у подножия лесистых холмов сразу за городом. Император Франц, очень его любивший, содержался там в качестве залога – пешки в роли бонапартистского претендента, которую в случае необходимости можно было бы разыграть против Франции. Он вырос необыкновенно красивым юношей, но рано умер от чахотки. Он был на пять лет моложе Софи, которая помогала ему переносить одиночество: они вместе ходили в театр, гуляли в парке, Софи читала ему стихи, пока его болезнь не стала настолько тяжелой, что он не мог больше слушать. Его смерть произвела на Софи тяжелое впечатление. Говорят, что после этого она превратилась в холодную и честолюбивую женщину.

В большинстве случаев Софи проявляла скорее энергию, чем страстность. Но когда дело касалось религии и заботы о детях, ее страстность не знала границ. Она привнесла в венский двор новый элемент глубокого благочестия, который совершенно не соответствовал господствующим взглядам. Она терпеливо сносила насмешки эрцгерцогов и пренебрежение княгини Мелании Меттерних, упорствуя в своей преданности церкви вплоть до того, что выполняла указы духовного лица, аббата Раушера, который позже, став кардиналом-архиепископом Вены, обрел огромную власть благодаря своим выдающимся способностям. В остальном Софию интересовали только спокойствие и благополучие ее старшего сына. Все, что она делала, было направлено на то, чтобы дать возможность Францу править. Только когда династия оказалась на грани гибели, она заинтересовалась ею как таковой. Тогда она принялась спасать ее, потому что больше некому было спасти династию.

Но она спасала ее для Франца. Именно это побудило ее плести интриги против своего доверенного наставника, Меттерниха, чья политика завела правительство в тупик и привела бесценное наследие ее старшего сына к ужасающим, с трудом осознаваемым опасностям. Она ни в коей мере не была либералом, но глаза у нее были на месте. Долгое время ее отец, баварский король, умело управлял своей страной, придерживаясь своеобразной конституции, которая, казалось, делала всех счастливыми и позволяла полезным людям играть определенную роль в правительстве. Раз уж старики ушли, почему бы австрийскому двору не сыграть в ту же игру? Кем-то нужно было пожертвовать, чтобы не допустить бунтовщиков в Хофбург, и это явно должен был быть тот, чьей головы они требовали.

Следует повнимательней приглядеться к Софи. Ее влияние в последующие годы стало настолько велико и в некоторых отношениях настолько пагубно, что без представления о том, как события превратили ее в «делателя королей», общая картина будет неверной. В течение многих лет она оставалась политически неграмотной. Услышав новость о революции в Ломбардии, она записала в дневнике: «В какое печальное время мы живем! Везде разум воспламенен страстью, особенно в бедной, прекрасной Италии, которая могла бы быть такой счастливой, если бы только люди были благоразумны!» Она полагала, что жители Вены с благодарностью ответят на небольшие уступки, а когда они этого не сделали, когда страсти разгорелись еще сильнее и вынудили императорскую семью покинуть Вену, она внезапно утратила иллюзии и разозлилась на них за их неблагодарность. Ее помнят как образцовую женщину-хозяйку, самку-дракона, которая подталкивала своего упрямого сына ко все более жестоким выходкам, издевалась над своей очаровательной невесткой, преднамеренно стараясь сделать ее жизнь невыносимой, и все это из-за личных амбиций. Так, одна из самых проницательных писательниц Ребекка Уэст сравнивала ее с одной из тех суровых, властных женщин, в которых нет ни капли человеческих чувств и которых так часто выбирают чисто мужские комитеты на должность больничной смотрительницы. Она была совсем не такой. Она была скорее сентиментальной, часто надоедливой и глуповатой и в определенной степени упрямой. Франц Иосиф, знавший все о ее недостатках, обожал ее. Его характер тоже остался непонятым.

2

С марта по декабрь 1848 года, во время изгнания и после, Софи занималась тем, что старалась сохранить весь двор, пока не пришло время для нанесения контрудара; затем она уговорила Фердинанда отречься от престола и возвести на его место своего сына. Между тем юного Франца необходимо было отстранить от борьбы, чтобы новый молодой император не был связан с выбитыми из Фердинанда обещаниями и каким-либо образом не участвовал в маневрах военной хунты, намеревавшейся сломить революцию. Благодаря головокружительной смене последовательности бестолковых министров, двор, соглашаясь на уступку за уступкой, обещая конституцию и учредительные собрания, сумел выжить. В мае он бежал в Инсбрук, оставив вялое либеральное правительство самостоятельно справляться с хаосом. Венгрия отделилась, Венеция провозгласила себя республикой, Ломбардия пылала в огне, Богемия обзавелась временным правительством. Но события переместились далеко от центра. История обошла венских либералов. Двор в Инсбруке предал их, вступая в прямые отношения с чехами, переманив на свою сторону умеренных богемцев, пообещав им собственный парламент в Праге. Остальное сделали военные, «три паладина»: фельдмаршал Виндишгрец, губернатор Богемии, фельдмаршал Радецкий, губернатор Ломбардии и Венеции, и бан (губернатор) Елачич – жестокий, неугомонный, с густыми усами лидер хорватов.

Уже тогда, опираясь на сильную руку Виндишгреца, династия начала использовать в своих целях те национальные противоречия и соперничество, которые семьдесят лет спустя должны были привести ее к гибели. Пока Вена пребывала в состоянии полного смятения, пока правительство намеревалось отказаться от Италии, пока раздавались настойчивые голоса, требовавшие отказа от Венгрии и союза с немецкими государствами под черно-красно-желтым флагом (с включением Богемии и Моравии в единую Германию с парламентом во Франкфурте), двор и генералы не сидели сложа руки. Первой победой стала Прага. Чешский лидер партии Палацкий уже отказался присутствовать на франкфуртском предпарламенте – комитете из пятидесяти человек, созданном немецкими националистическими радикалами из всех немецких земель для подготовки созыва Немецкого национального собрания. «Я богемец славянского происхождения», – заявил он. По этой причине он не мог принимать участия в делах национальной Германии. В то же время он решительно выступал против того, чтобы воспринимать Россию как естественного защитника славян. Это означало, что отец чешского национализма, по сути, отдавал себя на милость династии Габсбургов и просил семью, считавшую национализм смертным грехом, стать отцом его зарождавшейся нации. Двор в Инсбруке отнесся к его притязаниям так, как и следовало ожидать. Их использовали, а затем отвергли. Нетерпеливость пражских радикалов облегчила отказ. В начале июня состоялся большой Славянский съезд, который был призван подчеркнуть равенство славян империи с немцами и мадьярами. Пока он заседал, начались беспорядки, и это дало Виндишгрецу шанс. После небольших уличных боев он отвел свои войска на холмы и начал интенсивный артиллерийский обстрел. Беспорядки прекратились. Чешские умеренные приветствовали это решение. Теперь не осталось ничего, что могло бы смягчить ситуацию, и большие надежды возлагались на обещанное Учредительное собрание. Но в результате хозяином стал князь Виндишгрец, а он был не из тех, кто одобрял учредительные собрания. Более того, во время беспорядков его собственная жена была убита шальной пулей.

Династия восстанавливала свои силы. Виндишгрец хотел, чтобы двор оставался в Инсбруке, пока он разбирается с Веной. Но для имперской семьи настало время объединить все те силы, которые могли бы выиграть от установления закона и порядка. Более того, новое министерство, возглавляемое ветераном Вессенбергом, включало в себя министра юстиции, действительно очень сильного человека – Александра Баха, который покинул баррикады, потому что считал, что пришло время встать на сторону закона и порядка. В июле перспективы династии стали еще более радужными. Радецкий, великий фельдмаршал, который так долго и тщетно ждал подкрепления из Галиции и Моравии, напал на пьемонтцев и нанес им сокрушительное поражение при Кустоцце. Теперь за его спиной стояли даже революционные венцы – многие из них покинули баррикады, воздвигнутые ими против имперского правительства, чтобы сражаться на стороне величайшего солдата имперского правительства против дерзких итальянцев.

Но оставалась еще Венгрия. И именно из-за Венгрии в Вене снова вспыхнула революция с совершенно новым размахом насилия. Немцы, мадьяры и славяне разных национальностей объединились в противостоянии системе Меттерниха; но как только Меттерних бежал, они принялись рвать друг друга на части. Некоторые немцы хотели объединиться со всеми остальными немцами, отказавшись от династии, чтобы сформировать осознающий свое превосходство блок; другие надеялись взять лучшее из обоих миров – присоединить всю Германию к Австрии, в которую также входили бы славянские и мадьярские земли. Магнаты и городская интеллигенция из мадьяр жаждали максимальной независимости Венгрии, совместимой с союзом с Веной; кто-то настаивал на полной независимости, за исключением личных обязательств перед короной, которые, по их мнению, они могли бы сохранить, отказавшись от своей доли национального долга; и все они единодушно требовали абсолютной юрисдикции над славянами на своей территории (словаками, сербами и хорватами), а также румынами Трансильвании. Отдельные чехи и словаки желали независимости под властью монарха из династии Габсбургов, иные стремились к равенству с другими народами в рамках федерации; кое-кто был готов к тому, что империя распадется на ряд невероятно маленьких регионов по этническому признаку; были и такие, кто видел в Праге столицу земель святого Вацлава: все они сопротивлялись притязаниям мадьяр на юрисдикцию над славянами в землях святого Стефана. Некоторые из южных славян (сербы, хорваты и словенцы) мечтали об Иллирийском королевстве в составе империи; какие-то были готовы служить Вене, лишь бы не попасть под власть Будапешта. И только монархия стояла выше всего этого и могла, таким образом, стравливать один народ на другой. В сентябре было решено приступить к борьбе с венграми, задействовав последнего из трех паладинов, Йосипа Елачича, или бана, Хорватии, которому было приказано выступить против восставших венгров.

Он справился с этим, став во главе дикой и свирепой орды, которая развязала самую отчаянную гражданскую войну. Венгры, теперь временно объединившиеся под правлением Кошута (умеренные, такие как Деак, давно отошли в сторону), восприняли нападение южных славян как предлог для войны на истребление против славянских меньшинств на своих землях. Славяне ответили тем же. Венские радикалы, вышедшие из-под контроля с тех пор, как умеренные отказались от них, были воодушевлены этой демонстрацией имперского насилия против венгерских радикалов. Они восстали. Они попытались остановить австрийский полк венского гарнизона, двигавшегося на помощь Елачичу. Взяв штурмом военное министерство, толпа мятежных радикалов устроила линчевание министра Латура, повесив его на фонарном столбе, и едва не линчевала Баха. Одним из тех, кто тщетно пытался спасти Латура, был член Национальной гвардии молодой врач, идеалист Адольф Фишхоф, чья речь зажгла революцию за семь месяцев до этого. Двор снова бежал, на этот раз в Ольмюц, где находилась величественная крепость, которая восемнадцать лет спустя сыграла столь мрачную роль в поражении Австрии, нанесенного ей Пруссией. Это произошло 14 октября. В первых числах ноября Виндишгрец пошел на Вену. После ожесточенных боев и интенсивных обстрелов он захватил город и ввел военное положение.

Империя, за исключением Венгрии, теперь находилась в его руках. Он не хотел быть премьер-министром, он собирался захватить Будапешт. Человеком, которого он выбрал для этой должности, был его молодой шурин Шварценберг. Но тот не вступил бы в должность, если бы престол не перешел к новому императору. Франц Иосиф в свои восемнадцать лет, ничем не запятнанный и ни к чему не причастный, был готов занять трон. Свое боевое крещение он получил, находясь рядом с Радецким в Ломбардии, но не принимал участия в отчаянных политических интригах последних восьми месяцев. 2 декабря 1848 года было объявлено о его восшествии на трон. Церемония состоялась во дворце архиепископа, где разместилась резиденция двора. Царящая атмосфера была чрезвычайно напряженной. Никто, даже оба брата Франца не знали, зачем им велели облачиться в парадную форму. Софи надела все свои лучшие драгоценности. Виндишгрец, Елачич, Шварценберг, все министры собрались большим полукругом около бедного императора Фердинанда и его преданной Марианны. Фердинанд объявил о своем отречении. Затем Шварценберг дрожащим голосом зачитал заявление Карла об отречении от трона, объяснив, что в такой тяжелый период требуется более молодая сила. Затем они принесли присягу Францу Иосифу, и после этого Фердинанд и Марианна поднялись к себе собирать вещи.

Вот так, в атмосфере смятения и ожесточения, поддерживаемый армейскими штыками, Франц Иосиф начал свое правление, которому суждено было продлиться шестьдесят восемь лет, с 1848 по 1916 год. Он начал с трона, но ему все еще не хватало империи: задачей Шварценберга было завоевать ее для него.

Часть вторая

Правительство меча

Глава 4

Путь определен

1

Вена была кайзерштадтом, имперским городом. И император, правивший шестьдесят восемь лет, в конце правления стал ближе всех к Богу. Под конец века он превратился не столько в фигуру светского отца, сколько в живую жертву, козла отпущения, согбенного под тяжестью личных несчастий и в то же время несущего на своих худых плечах бремя грехов всех своих подданных. Он остался совсем один: его брата Максимилиана расстреляли в Мексике, а его золовка сошла с ума, его сын и наследник покончил с собой, его императрица, которая долгое время жила в разлуке с ним, была заколота кинжалом на набережной Женевы, Франц Фердинанд, его племянник и новый наследник, женился на женщине ниже его по положению, во всем противоречил ему и собрал вокруг себя в Бельведере, великолепном дворце Гильдебрандта на холме, что-то вроде теневого кабинета министров, действовавшего против политики Хофбурга. В роскошных городских домах аристократии жизнь высшего света продолжалась во всем своем блеске, но стареющий император, вместо которого правили профессиональные бюрократы и политики, был отстранен от этой жизни. Целый день он неутомимо трудился над отражением на бумаге всего того, что происходило в его обширных владениях, а ночью почти не спал, ворочаясь на узкой кровати в Хофбурге или в огромном Летнем дворце в стиле рококо в Шёнбрунне, переживая, чтобы весь мир, его великий и прекрасный город и вся империя не развалились на куски, если он хоть на волосок отклонится от ежедневного распорядка. 28 июня 1914 года Франц Фердинанд и его морганатическая жена были убиты в боснийском Сараево. Несколько недель спустя, следуя своему привычному распорядку, император подписал приказ, положивший начало Первой мировой войне. Два года спустя он умер, и вскоре после этого империя действительно развалится на куски.

Франц Иосиф не всегда был Атлантом, когда-то он был Юпитером. Все, что требовалось от него, когда в восемнадцать лет его сделали императором, в то время как всю империю охватили восстания, это чтобы он выглядел соответствующим образом и взошел на трон незапятнанным, не связанным обещаниями, которые революционеры вырвали у его доброго дядюшки. Его советники и генералы должны были сделать остальное, как и его мать Софи, которая убедила своего мужа Карла отказаться от короны в пользу сына. Ему не нужно было быть кем-то иным, кроме как номинальным главой и поддержкой своего главного министра. Он был красив, строен, великолепно смотрелся в униформе (которую всегда носил) и был храбр. Этого было бы достаточно. Но в своем собственном сознании он представлял себя чем-то большим: он был правителем, самодержцем, избранным свыше, ответственным только перед Богом, и на него возлагалась священная обязанность восстановить династию и сохранить ее положение в Европе. Он считал это своим личным долгом, который никто не мог выполнить вместо него. В этом он отличался от своих главных советников, на которых ему поначалу пришлось опираться. В этом он также отличался от других, более далеких от него людей, которые желали ему добра. Палмерстон в Англии, который задолго до этого подвел итог ситуации в Австрии, увидел, что должен сделать двор, за восемь месяцев до того, как он это сделал. Со свойственной ему бесчувственностью он написал лорду Понсонби, тогдашнему послу в Вене, письмо, в котором убеждал его в строжайшей секретности обратиться к Вессенбергу, министру иностранных дел, с просьбой о том, чтобы он и его коллеги рассмотрели возможность «ради спасения своей страны принятия каких-либо мер, с помощью которых император Фердинанд мог бы отречься от престола, для чего его физическое здоровье могло бы послужить веской причиной, в то время как какой-нибудь более способный преемник мог бы взойти на трон вместо него». Затем он добавил: «Я боюсь, что следующий за ним брат немногим лучше его, но разве сын этого брата не может быть призван к престолонаследию? И хотя он молод, но все же мог бы сесть на коня и показаться своим войскам и своему народу и мог бы вызвать некоторый энтузиазм как к своей персоне, так и к своему официальному положению, и с помощью опытных министров и талантливых генералов мог бы восстановить надлежащее положение Австрийской империи как внутри страны, так и за ее пределами».

Палмерстон, которому нужна была Австрийская империя для поддержания хрупкого континентального равновесия, ничего не знал о характере Франца Иосифа. Мало кто это знал. Все видели в нем подходящего юношу, готового сесть на коня и показаться народу. Даже Бисмарк, четыре года спустя, встречаясь с молодым императором в Будапеште, не уловил его истинные качества. Бисмарку тогда было тридцать семь, угрюмый, узкоглазый, с комком нервов внутри гигантского тела, он вовсе не походил на суровый старый памятник, окруженный короткоухими гончими, как на знакомых фотографиях. Встретившись с двадцатидвухлетним Францем Иосифом, он написал в Берлин:

«Молодой правитель этой страны произвел на меня очень приятное впечатление: пыл двадцатилетнего в сочетании с достоинством и дальновидностью и прозорливостью зрелых лет, острый взгляд, особенно когда он оживлен, и подкупающая открытость выражения лица, особенно когда он смеется. Венгры в восторге от его произношения, когда он говорит на их языке, и от изящества его верховой езды».

Таким, на первый, беглый взгляд Бисмарка, выглядел юноша, с которым довольно скоро ему пришлось начать бороться изо всех сил, не прекращая борьбу до тех пор, пока господство Габсбургов в Германии не было сломлено и не уступило гегемонии Пруссии.

Российский император Николай I восхвалял его и считал своим личным протеже. Когда Францу Иосифу было всего девятнадцать, Николай писал царице: «Чем больше я его вижу, чем больше слушаю, тем больше поражаюсь его уму, основательности и правильности его идей. Австрии действительно повезло, что он у нее есть». Но через пять лет Франц Иосиф глубоко разочаровал царя и стал объектом одержимой ненависти его преемника, Александра II.

Дипломаты всех стран и десятки немецких князей прислали в ответ свои восторженные отзывы об этом чудо-юноше, призванном выполнить столь ответственное задание. Невозмутимым был только сам Франц Иосиф. Молодой, совершенно неопытный, окруженный самыми строгими советниками и прекрасно осознающий подстерегающие его опасности, он спокойно отнесся к поставленной задаче, как и к тому, что должен был спокойно, внешне не дрогнув, пережить все триумфы и катастрофы следующих семи десятилетий. Он был человеком, избранным Богом. Он был призван восстановить судьбу богоизбранной династии и править, это было его долгом и его правом. Только один человек в те очень далекие времена сохранил портрет молодого императора, в котором можно разглядеть главные черты будущего самодержца. Это был его первый премьер-министр, князь Феликс Шварценберг, который стал также первым и последним министром, имевшим влияние на Франца Иосифа. Восемнадцать месяцев спустя после восшествия Франца Иосифа на престол Шварценберг написал находящемуся в отставке Меттерниху: «Император видит масштаб и трудность своей задачи, и его воля твердо направлена на ее решение. У него острый ум, а усердие в делах поразительно, особенно для человека его лет. Он трудится упорно, по меньшей мере по десять часов в сутки, и никто не знает лучше, чем я, сколько министерских предложений он возвращает для доработки. Его осанка полна достоинства, он держит себя со всеми чрезвычайно вежливо, хотя и немного суховато. Люди сентиментальные – а многие в Вене претендуют на это качество – говорят, что ему не хватает сердечности. В нем нет следа того наносного добродушия, присущего многим эрцгерцогам, желания угодить, стремления произвести впечатление. С другой стороны, он совершенно доступен, терпелив и расположен быть справедливым ко всем. Он испытывает глубокое неприятие любой лжи и абсолютно благоразумен. Но качество, самое ценное для него в его нынешнем положении, прежде всего в таком как настоящее, – это его мужество. Я никогда не видел, чтобы он проявил слабость, даже в самых трудных ситуациях, опасность которых он полностью осознавал. Физически и морально он бесстрашен, и я убежден, что главная причина, по которой он может взглянуть правде в глаза, какой бы горькой она ни была, заключается в том, что она его не пугает. Время сделает его более самостоятельным: я делаю все, что могу, чтобы помочь этому доброму начинанию, и тогда страна получит в его лице то, что ей нужно прежде всего, – человека».