Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда

В то же время внимание наше было привлечено неприятельским постом из 15 башибузуков, стоявших на покатостях гор, внизу под нами и в 1½ версты от границы. Лошади их спокойно паслись и разошлись в разные стороны. Заметив нас, башибузуки встревожились, бросились к лошадям, вскочили в седла и построились в одну линию фронтом к нам. Двое, производя сигнальные выстрелы, поскакали к Карабулаху, куртинскому зимовнику, находившемуся у подошвы гор на равнине, в 5 верстах от границы; остальные тотчас начали джигитовать. Они поодиночке во весь карьер выезжали из фронта, некоторые из них – это были курды – подымали в правой руке копье, держа его в горизонтальном положении, неслись будто в атаку, делали выстрел, быстро поворачивали назад и въезжали в линию, где заряжали оружие. Несколько человек казаков и бывших с ними курдов и армян, служивших в Донском № 23 полку, не вытерпели и поскакали за башибузуками, которые немедленно стали быстро отступать, производя беспрестанно выстрелы более как сигналы, потому что между ними и преследовавшими их казаками оставалось постоянно большое расстояние. Но наших остановили; башибузуки остановились также и между башибузуками и нашими армянами и курдами, выезжавшими вперед, завязалась перебранка, прерываемая выстрелами.

– Зачем вы, собаки, приехали сюда? – кричал во все горло башибузук.

– Чтобы посмотреть на вас, ослиное стадо! – отвечал, также крича изо всей мочи, наш армянин или курд.

– Убирайтесь вон! Ваша земля за Араксом, а до Аракса наша! – кричал башибузук. – Мы прогнали вас, собачьи дети; зачем вы опять лезете?

– Ты хвастаешь как баба! – отвечали наши.

– Дети срама! (Гара́м-зада́). Разве мы не натешились вашими женами!

– Скажите вашим, чтобы они ждали нас! Да велите им вымыться!

– Курды! – кричал турецкий курд нашим курдам. – Вы служите гяурам, христианам, Москову! (Турки называют русских Московом.) Вы изменяете пророку!

– А вы, дураки, служите французам и англичанам! – отвечал наш курд. – Вы нанялись им в конюхи и работники!

Ругаться в передовой цепи, говорят, всеобщий обычай в Азии; азиатцы изобретательны в оскорблениях и стараются задеть противника за самую чувствительную струну. Раздраженные взаимными оскорблениями, ругающиеся скакали друг к другу, но не съезжались близко, делали друг в друга выстрел и разъезжались.

Пока происходила эта перебранка, мы сделали привал, отдохнули, позавтракали и накормили лошадей. О появлении нашем скоро узнали в Карабулахе, где стояло около 300 или 400 башибузуков. Мы видели в зрительную трубку, как там суетились, собирались, потом выступали и шли медленно в гору к нашей стороне отдельными толпами от 20 до 50 человек. Их собралось наконец всего около 300 человек, и они остановились перед нами в расстоянии около одной версты. Они, видимо, не желали завязывать дела, вероятно, опасаясь, что нас более чем сколько стояло на перевале, а может быть, поджидали подкреплений, и только наблюдали за нами. Из Карабулаха не выезжало более всадников, вся передовая часть турецкой кавалерии находилась перед нами. Лошади наши отдохнули, и мы отправились обратно. Когда мы подъезжали уже к Орговскому посту, то увидели турок, выехавших на хребет, который мы оставили; на нашу сторону они не спускались. В полдень мы возвратились в Игдырь.

Орговская дорога вообще удобна для движения всех родов войск. Покатость от подошвы гор до поста очень камениста, но отлога; дорогу легко очистить, сбросив камни в сторону, что и было впоследствии нами сделано. От Орговского поста до границы дорога проходит широким ущельем, высокие бока которого везде удобовосходимы и покрыты черноземом и хорошей травой; скал нигде нет. Подъем крут и труден, в особенности на последних 6 верстах, подходя к перевалу. Деревень на дороге нет, край пустынен и безлесен. Весь хребет Агри-Дага имеет такой же характер; нижняя часть покатостей, подошва, камениста, верхняя и самые закругленные вершины – черноземны, удобны даже для хлебопашества и покрыты лугами, куда курды, татары и армяне выгоняют летом свои стада. Ключ не изобильной, но хорошей воды бежит в овраге близ Орговского поста. В ущелье на самом перевале, правее дороги, находится небольшое озеро, покрытое камышом и пересыхающее в последние жаркие летние месяцы; вода его годна для водопоя, а в случае надобности и для людей. В день сражения 17 июля это небольшое озеро было для нас очень полезно. Во время нашей поездки травы были уже достаточны для подножного корма, но 1854 год был, по общему показанию, сравнительно прохладен; весна началась поздно, в обыкновенные годы подножный корм является здесь в апреле. В долинах Баязетского санджака травы были еще лучше, чем в горах, и показываются вообще ранее; следовательно, для наступательных действий не встретилось бы препятствий от недостатка подножного корма.

III. Первая встреча и перестрелка с турками в 1854 году

Для осмотра Караван-сарайской и Абаз-Гёльской дорог мы выступили 22 мая в 2 часа пополуночи из д. Кюллюк по первой из этих дорог с двумя сотнями казаков, сотней беков и 20 человеками охотниками из курдов Эриванской губернии. Караван-сарайский перевал ниже Орговского и гораздо ниже Абаз-Гёльского; подъем к нему длиннее и потому значительно отложе и удобнее Орговского; дорога ровнее и легче. Хотя встречаются обратные спуски и подъемы, но они невелики и незатруднительны. Характер местности такой же, как и на первой осмотренной нами дороге; на отлогой подошве гор на протяжении около 5 верст голый мелкий камень, а потом до самых вершин и на вершинах хорошие пастбищные места. Но невыгода Караван-сарайской дороги заключается в том, что на ней нет воды на протяжении 26 верст от д. Кюллюка до самого перевала; в настоящее время у перевала едва приметная струя воды сочилась из земли между травой, но летом, в июле, она пересыхает, и тогда воды нет на всем пути чрез хребет на протяжении 30 верст до с. Мусуна, находящегося в Турции у южной подошвы гор, – обстоятельство, чрезвычайно важное в здешнем жарком климате.

На рассвете мы прибыли к Караван-сараю, большому четырехугольному зданию, тщательно сделанному из темного камня, с наружными резными украшениями. Постройка его должна быть очень древняя; стены сохранились, но почти все своды внутреннего двора и комнат, лестницы, камины и проч. обвалились; остались целы две или три комнаты, которые и теперь служат зимой убежищем для проезжающих, застигнутых вьюгами. Прежде у этого Караван-сарая проходила вода, проведенная чрез горный перевал из озера Балых-Гёля, находящегося в пределах Турции на значительной высоте, между южными отраслями Агри-Дага, против Абаз-Гёльского перевала. И теперь видны еще остатки глубокой и широкой канавы, которая вьется по бокам гор, сначала в Турции по южной стороне, и потом от Караван-сарайского перевала по северной. В некоторых местах ложе канавы прерывается широкими лощинами и оврагами; по виду местности надо полагать, что эти лощины существуют очень давно; через них должно было перебросить водопроводы на арках; или канава старее самого образования пересекающих ее ложбин. Это остатки работ древнего Армянского царства. Пройдя немного за Караван-сарай, мы увидели вправо, к западу, в 4 или 5 верстах от нас, за глубокой лощиной, несколько всадников, которые выехали из лежащей в той стороне небольшой татарской деревни и спешили к границе, пробираясь по горным покатостям; это были башибузуки, квартировавшие у нас и встревоженные нашим появлением. За ними послали несколько беков, но разделявший нас овраг был глубок; башибузуки успели уйти и потом в глазах наших соединились с неприятельским постом, который мы нашли за перевалом. У самого перевала, с северной его стороны, ущелье расширяется и образует просторную котловину; ее дно покрыто превосходной травой. В некоторых местах на северных покатостях окрестных гор лежал еще снег, и от таяния его образовалась небольшая струя воды, о которой я упоминал выше. С перевала нам опять открылась великолепная глубокая долина Баязетского санджака, перерезанная речками и зеленевшая лугами, на которых паслись стада. В 5 верстах у подошвы гор лежит армянское селение Мусун, окруженное ветхой глиняной стеной. В версте от нас на южной покатости стояли уже в готовности, предуведомленные убежавшими из нашей татарской деревни всадниками, около 15 человек башибузуков. В Мусуне находилась передовая часть турецкой кавалерии, наблюдавшая эту дорогу.

Происшествие 11 мая повторилось. Всадники поста удалились от границы на бо́льшее расстояние, производя сигнальные выстрелы; в Мусуне мы видели в зрительную трубу беготню и тревогу; люди суетились, седлали лошадей, укладывали вещи. Прошло полчаса, пока оттуда начали выезжать отдельные толпы и спешили к нам навстречу. Мы насчитали всего до 200 человек. Они остановились в версте от нас беспорядочным строем и наблюдали за нами, производя джигитовку. Мы превосходили числом стоявшего против нас неприятеля, он не мог получить скоро подкреплений, потому что край был видим нам на значительное расстояние, и мы знали, что главные силы турок стояли между Баязетом и Карабулахом: нам предстоял превосходный случай спуститься в Турцию и погнать турок за Мусун. Если бы мы шли не останавливаясь, то могли бы застать их в этом селении почти врасплох и кое-что захватить. Но не считая себя вправе переходить в Турцию, полковник Хрещатицкий решился завлечь башибузуков в наши пределы и здесь напасть на них. Для этого, когда люди и лошади отдохнули, мы спустились с хребта назад в котловину и сотни построились в расстоянии ружейного выстрела от перевала, в совершенной готовности, ружья наголо́. Не прошло 5 минут, как турки, рассчитывавшие, вероятно, на наше отступление, показались вдруг все на хребте по обеим сторонам дороги. Го́вор и крики раздались в их нестройной толпе; они на мгновение остановились, будто в нерешимости, потом открыли огонь, и когда полковник Хрещатицкий велел отступать, спустились за нами. Казацкая цепь была вызвана, частая перестрелка завязалась. Здесь я в первый раз увидел башибузуков в деле. Они наступали дерзко, производили беспрерывный огонь. Расстояние между ними и казаками уменьшалось; наконец казаки с криком «ура» ударили в пики, но башибузуки не дождались, быстро поворотили и скрылись за перевалом. Не говоря уже о запрещении переходить границу, я полагаю, что башибузуков трудно было бы догнать на коротком расстоянии, потому что здешние лошади, преимущественно куртинской породы, чрезвычайно легки и привычны к скачке по горам. Донская лошадь хотя и способнее к большим и продолжительным переходам, но отстанет скоро от здешней лошади на горной местности. Чтобы сделать что-либо более, башибузуков надо было бы преследовать по меньшей мере до Мусуна.

Казаков отозвали и построили опять в лощине. Через несколько времени башибузуки опять показались на перевале и еще с бо́льшею дерзостью стали к нам спускаться, производя учащенный огонь. Полковник Хрещатицкий, вызвав снова цепь, приказал отступать, что еще более одушевило башибузуков, многие из них подскакивали к нашей цепи шагов на 20, делали выстрел и отъезжали. Впереди всех отличался их барабанщик, который барабанил в небольшие литавры, привязанные к седлу с обеих сторон; он, по-видимому, управлял движениями башибузуков и одушевлял их трескотней своих инструментов. Когда башибузуки спустились достаточно с перевала, казаки, по сигналу, неожиданно поворотили и с гиком ударили вторично в пики; башибузуки повернули и ускакали опять за перевал, но для передовых, бывших ближе к казакам, увлеченных скачкой и не успевших вовремя поворотить лошадей, было поздно; пять человек из них были заколоты на месте, один взят живым. Между убитыми находился барабанщик; на нем нашли, кроме литавр, небольшой серебряный топорик, вероятно, знак его должности и степени в рядах башибузуков. Лошади убитых остались в наших руках. Замечательно, что в продолжение всей довольно живой перестрелки, когда без сомнения выпустили с обеих сторон несколько тысяч пуль, у нас не было ни одного убитого; пуля попала в лоб только одному казаку, ранила его до крови, но безвредно и без всяких последствий. Это была совершенно напрасная трата пороху – одно из многих доказательств бесполезности кавалерийской стрельбы, производимой во время скачки, для нанесения действительного урона, и только полезной разве для того, чтобы познакомить между собой врагов и сделать их нестрашными друг для друга, в ожидании решительного дела и для приучения мало обстрелянных людей к свисту пуль и военным опасностям. Башибузуки остановились на южной покатости в 1½ версты от перевала и не наступали более. Мы сделали, со скачкой, до 30 верст, и нам оставалось столько же до ночлега, который предполагали сделать по осмотре Таускунской позиции. Колонна пошла назад по дороге к стороне Караван-сарая и сделала еще небольшой привал в 5 верстах от границы. Башибузуки не следили за нами.

В продолжение привала какая-то партия в 30 всадников показалась на отдаленных высотах, верстах в 5 или 6 от нас, влево от дороги, по направлению к Орговскому перевалу. Их трудно было разглядеть, но в той стороне в горах не оставалось жителей, и надо было предполагать, что это неприятель. Для разузнания послали находившихся с нами эриванских курдов. Вероятно, замеченная нами партия приняла нас за турок; высланные к ней навстречу курды вовлекли ее еще более в заблуждение. Мы видели, как в расстоянии от нас 3 или 4 верст обе толпы сблизились и остановились; от неприятельской партии отделился один всадник и выехал вперед. Тогда наши курды бросились и окружили его. Для неприятеля дело разъяснилось; остальные рассеялись в разные стороны, преследуемые курдами. Потом мы видели дымок нескольких выстрелов; преследуемые всадники показались, убегая, на отдаленных высотах, и наконец скрылись из виду. Пленного привели к нам; оказалось, что он был атаман шайки разбойников, поселившейся в наших горах и грабившей вместе с турками жителей Эриванской губернии. Многие беки узнали его и объявили, что он русский подданный, житель Эриванской губернии, сделал несколько убийств и много грабительств еще прежде, и бежал к туркам при открытии военных действий в 1853 году. Он имел физиономию совершенно разбойничью, был кос и глядел свирепо, отрекался от улик, взводимых на него, не хотел ни на что отвечать и покорился своей участи с бесчувственным спокойствием. Здесь же мы опросили другого пленного, взятого в стычке. Он был также житель Эриванской губернии и бежал к туркам недавно. Он был очень молод и хорош собою. Полагая, что его убьют теперь же, он совершенно потерялся, трясся как в лихорадке и с трудом держался на ногах, – его колени подгибались. Его по возможности успокоили. Вот рассказ его, состоявший из ответов на наши вопросы, и рисующий в некоторой степени край и обстоятельства. Это был первый язык, добытый в Эриванском отряде.

«Зовут меня Алибкер-Гассан-Оглы, – говорил пленный. – Я житель селения Неджерин, Зангибасарского участка. От роду мне 18 лет; я секты шии. Назад тому два месяца житель нашего селения Мирза-Абаз-Али-Оглы был назначен в милицию, собиравшуюся к Эриванскому отряду, и получил лошадь и оружие. Вместо того, чтобы ехать к русскому войску, он решился бежать к туркам, и уговорил меня уйти вместе с ним. Он говорил, что там хорошо содержат и дают много денег. Я согласился. Мы отправились ночью, приехали в татарское селение Али-Кочак, Сурмалинского участка; от него недалеко до границы. Жили там трое суток в доме Ага-Мамеда. Он спрашивал нас: «Куда вы едете?» Мы отвечали, что едем в Турцию. Он сказал: «Хорошо делаете; поезжайте в Мусун и явитесь к Мамед-беку». Мы отправились и явились; нас приняли и записали в башибузуки. На другой день по просьбе нашей нас отпустили в д. Али-Кочак. Мы прожили здесь 15 дней; отсюда уехали опять в Турцию в д. Курун, где я заболел и пролежал с месяц. По выздоровлении меня отправили с прочими башибузуками в с. Мусун. Сегодня узнали мы, что едут русские; поехали вперед; встретились с вами, товарищи бежали, а меня взяли в плен. Слышал я, что в Карабулахе стоит 600 человек башибузуков; в Мусуне столько же; бо́льшая часть их партиями из 10 и 20 человек обыкновенно живет в горных русских деревнях, где они продовольствуются у жителей, потому что им иначе нечего было бы есть; оттого теперь выехало против вас мало, но без сомнения, после этого они соберутся. В с. Арзапе находится три тысячи пехоты при двух орудиях, близ Баязета 4 тысячи пехоты при шести орудиях и много кавалерии, но сколько – не знаю; в самом Баязете есть также пехота; вообще не отвечаю за верность этих чисел, но видел, что войска много. Говорят, из Вана идут еще три тысячи пехоты. Башибузуки содержат в горах на главных проходах в четырех местах пикеты. Турки содержат свое войско худо, у них много больных».

Впоследствии я был в Мусуне, населенном армянами, и спрашивал у жителей, что делалось у них 22 мая в то время, когда мы показались на границе и против нас выехали башибузуки. Они отвечали, что во время перестрелки остававшиеся в Мусуне башибузуки, всего до 100 человек, уложили вещи свои и товарищей и бежали в разные стороны; они воротились, кто через день, кто через два и три, когда узнали, что опасность миновала.

Все башибузуки одеты в свое собственное платье, разнообразного покроя и цвета, и вооружены кто чем мог; у всех есть сабля и кинжал, у некоторых ружья и у некоторых только пистолеты. Они не имеют никакого строя и действуют всегда врассыпную. Они состоят из охотников по найму и частью из жителей, всякого рода и звания, по наряду, подобно тому, как составляется и у нас местная милиция. Между ними есть негры, аравийцы, татары, персияне, армяне и другие, жители самой Турции, Персии, России и других соседних земель. В стычке 22 мая было много негров, которые видели русских, без сомнения, в первый раз и очень бойко наступали на нас с другими башибузуками. Каждый башибузук получает от казны, или жителей, выставляющих его на год, условленную сумму денег, на которую он должен иметь коня, оружие и содержать себя пищею и фуражом. Поэтому-то между ними нет почти никакой дисциплины и они большею частью кормятся на счет жителей, добровольным подаянием или грабежом, не только в чужой земле, но и в своей. При набегах на чужую землю, как, например, в 1853 году на Эриванскую губернию, дикость привычек и чувств азиатца и нелюбовь мусульманина к христианину выражаются в башибузуках обыкновенно страшными неистовствами: они грабят жителей, убивают, если встречают сопротивление, и подвергают пыткам и истязаниям в надежде вымучить сознание о спрятанном имуществе и деньгах. Это остаток старинных грозных турецких полчищ, наполнявших страхом Азию и Европу. У народов Азии, раздробленных на многие мелкие национальности и соединенных в государства завоеванием, давно потерялась идея отечества, а у большей части никогда и не существовала, и они охотно присоединяются к всякому завоевателю или правительству, которое обещает им безопасность дома, успех и добычу в чужой земле. К башибузукам следует причислить, по роду действия и вооружению, – ополчения, составляемые из курдов. В Баязетском корпусе теперь их было мало и они находились в рядах башибузуков, известных собственно под этим именем, но впоследствии они были собраны в числе нескольких тысяч с прилежащих областей Курдистана, под начальством своих старшин или родоначальников, т. е. глав племени, – составляли особую массу и участвовали в Чингильском сражении. Турецкая пехота, низам и артиллерия продовольствуются на счет казны, и о них заботятся более, чем о регулярной кавалерии; люди получали исправно пищу, но постоянно неисправно жалованье; имели однообразную одежду и исправное вооружение; все ружья были европейских фабрик. Было уже известно из первых встреч с турками в эту войну, что у них пехота и артиллерия обучены хорошо стрельбе и строю, и штуцерами вооружено даже значительно более людей, чем у нас.

С привала мы отправились к Абаз-Гёльскому перевалу, вдоль границы с нашей стороны. В этом горном крае, отдаленном от расположения войск, разъезды наши в настоящую войну не ходили еще ни разу, и партии башибузуков, как было известно, жили именно здесь в совершенной безопасности. Мы ехали узкой горной тропинкой – единственным сообщением вдоль хребта, беспрестанно спускались в глубокие овраги и подымались на значительные высоты; в некоторых местах, на подъемах и спусках, тропа проходит по высоким скалистым ступеням, так что люди должны были спешиваться, спускаться или влезать прежде сами, и потом сводить или подымать за собою в поводу лошадь. На дороге мы нашли два небольших татарских селения; жители вынесли казакам чуреки (местный хлеб, спеченный большими тонкими листами) и объявили, что квартировавшие у них башибузуки только что бежали. К вечеру мы приехали к Таускуну, небольшой татарской деревне, разоренной в прошедшем году и брошенной жителями. В 1½ версты от нее, выше, находится в широкой лощине д. Абаз-Гёль, также разоренная и брошенная, и между этими-то деревнями предполагалось поставить отряд на лето. Места действительно хороши для стоянки войск. Горные покатости и окрестные долины, лежащие между боковыми отраслями хребта, покрыты лугами; речка, на которой находятся деревни, имеет быстрое течение и изобильна чистой здоровой водой в продолжение всего лета; в покинутых деревнях было оставлено жителями много кизяку, здешнего обыкновенного топлива. Из Таускуна мы спустились по хорошей дороге, идущей отсюда в долину Аракса, к с. Гюлюджи, отстоящему от границы около 10 верст, и остановились для ночлега в садах, окружающих это селение. Гюлюджи была населена до войны армянами, которые были ограблены в 1853 году башибузуками и ушли за Аракс, а дома их заняли татары из Абаз-Гёля и Таускуна; здесь татары эти были в большей безопасности от притеснений башибузуков, не всегда щадивших даже своих единоверцев, особенно когда дело шло о баранах, хлебе и ячмене, и когда не было поблизости армян, от которых можно бы добыть эти предметы.