Дорхем

Варн слушал молча.

Потом встал и вышел из дома.

Дара что-то говорила ему в спину — он не слышал. Шёл к северному берегу, туда где Горт жил с отцом. Шёл быстро, потом медленнее, потом остановился у поворота.

Стоял там долго.

Внутри него было что-то горячее и тёмное — он знал это что-то, умел его чувствовать, умел с ним не соглашаться. Дара учила. Он учился. Сейчас это давалось труднее чем когда-либо.

Горт вышел из дома — с сетями, на работу, как обычно. Прошёл мимо не заметив Варна за поворотом.

Варн смотрел на его спину.

Потом повернулся и пошёл домой.

Он не знал как помочь.

Это было незнакомое чувство — Эйн обычно знал что делать или хотя бы знал что сказать. Сейчас не знал ни того ни другого. Варн ходил с закрытым лицом, почти не говорил, отвечал коротко и только по делу. Не злился на Эйна — просто ушёл куда-то внутрь и дверь закрыл.

— Ты ел сегодня? — спросил Эйн однажды.

— Утром.

— Сейчас вечер.

— Знаю.

— Пойдём к Тоду. У него есть что-нибудь.

— Не хочу к Тоду.

— Тогда я принесу.

— Эйн.

— Что.

— Не надо за мной смотреть.

— Я не смотрю за тобой. Просто рядом.

Варн посмотрел на него. Долго.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Они пошли к Тоду. Ели молча. Тод не спрашивал ничего — только поставил еду и сел в угол и занялся своим. Это было правильно. Тод умел молчать когда нужно молчать.

Сэлу никто не видел уже четыре дня.

Эйн слышал краем уха — взрослые говорили между собой, вполголоса, с тем особым тоном которым говорят о неприятном когда хотят поговорить но и не хотят чтобы слышали. Говорили что она сама виновата что ходила поздно. Говорили что нечего теперь плакать. Говорили что молодая ещё, забудет. Кто-то сказал что Горт парень грубый но работящий, незачем ломать мальчишке жизнь из-за глупости.

Эйн слышал это и чувствовал что-то тяжёлое в груди.

Он не знал как это называется — то что говорили взрослые. Знал только что это неправильно. Что это так же неправильно как стражники за первой стеной которым можно всё. Только здесь, на их острове, без стен, без стражников — и всё равно кто-то решил что можно. И всё равно остальные смотрели в другую сторону.

Он рассказал это Варну.

Варн слушал.

— Она не выходит из дома, — сказал Варн.

— Знаю.

— Один раз видел её в окне. Она смотрела на улицу. Потом убрала занавеску.

— Может ей нужно время.

— Может. — Варн смотрел в стол. — Эйн. Как ты думаешь — ей там одиноко?

Эйн не ответил сразу. Думал.

— Думаю да, — сказал он честно.

— Мне тоже так кажется. — Тихо. — Хуже всего не то что случилось. Хуже всего когда после этого — одиноко.

Глава третья

Он думал о своём дне рождения.

Через десять дней ему исполнялось тринадцать. Дара каждый год делала что-нибудь особенное — пекла хлеб с мёдом, звала нескольких человек, вечером они сидели у огня. Ничего большого. Варну нравилось ничего большого.

В этом году он думал позвать Сэлу.

Не потому что праздник. Потому что повод выйти — ей нужен повод, что-то конкретное, не просто приходи, а настоящий повод куда можно прийти и знать что тебя ждут. Он думал что скажет ей сам — не через Эйна, сам. Подойдёт к двери. Постучит. Скажет.

Он несколько раз репетировал это в голове.

Получалось по-разному. Иногда хорошо, иногда глупо, один раз вышло совсем бессвязно и он потряс головой и начал снова.

— Ты что-то бормочешь, — сказал Эйн.

— Думаю вслух.

— О чём.

— О том что скажу ей.

Эйн помолчал.

— Про день рождения?

— Про день рождения. И ещё кое-что.

— Кое-что это что.

— Эйн.

— Понял. Не моё дело.

— Спасибо.

Эйн улыбнулся — не насмешливо, по-настоящему. Варн это заметил. Эйн умел улыбаться так что это не раздражало.

— Она придёт, — сказал Эйн.

— Ты не знаешь.

— Нет. Но верю.

Варн хотел сказать что верю и знаю — разные вещи. Но не сказал. Потому что верю тоже что-то стоит. Иногда.

За три дня до его дня рождения он пошёл к её дому.

Утром, рано, пока улица была ещё пустая. Встал у двери. Поднял руку.

И не постучал.

В игре он встал рядом с ней против Горта. Тогда это было просто. У двери оказалось труднее.

Стоял так минуту. Слышал изнутри тишину — такую тишину которая бывает когда дом не спит а молчит. Это разные вещи. Спящий дом дышит. Этот просто молчал.

Он опустил руку.

Пошёл обратно.

Завтра, думал он. Завтра утром снова. Или вечером лучше — вечером люди на улице и она может смотреть из окна и видеть что всё обычно что ничего не изменилось.

Завтра.

Он узнал на следующее утро.

Не от Варна — от соседки которая бежала по улице с таким лицом каким бегут когда нужно позвать кого-то старшего и срочно. Эйн стоял на пороге и смотрел как она бежит и ещё не понимал — просто почувствовал что что-то. Что-то большое и плохое.

Потом услышал крик.

Женский, низкий — не крик боли, крик горя, это разные звуки. Эйн знал это различие.

Он побежал.

Улица была уже не пустая когда он прибежал.

Люди стояли у дома Сэлы — несколько человек, молча, с лицами которые не знают куда смотреть. Мать сидела на земле у крыльца и её держала соседка — держала крепко, как держат когда боятся что иначе человек упадёт не потому что ноги не держат а потому что незачем стоять.

Отец стоял чуть в стороне.

Эйн посмотрел на его лицо — один раз, коротко — и отвёл взгляд. Некоторые лица не для долгого смотрения.

Он не видел Сэлы.

Не видел и понял что не увидит. Что то что было Сэлой — рыжие волосы, серые глаза, хочу увидеть сколько места оно занимает когда не помещается в карман — этого больше нет. Что это ушло так же тихо как она убрала занавеску когда он видел её в окне.

Он стоял и не мог двигаться.

Потом вспомнил про Варна.

Позже, когда всё немного улеглось — не стало лучше, просто улеглось — мать Сэлы вышла из дома. Прошла мимо людей которые стояли у забора. Никто не сказал ей ничего. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то отошёл чуть в сторону.

Она подошла к Эйну.

Молча достала что-то из кармана фартука. Протянула.

Маленькая дощечка в тряпке.

Эйн взял. Мать Сэлы уже уходила обратно в дом. Он смотрел ей в спину — потом посмотрел на дощечку в своих руках.

Варн стоял рядом. Смотрел тоже.

Не протянул руку.

Эйн завернул дощечку обратно в тряпку и убрал за пазуху.

Глава четвёртая

Варн сидел на обрыве.

Один, без Эйна — значит уже знал. Эйн подошёл и сел рядом и не сказал ничего потому что нечего было говорить. Они сидели и смотрели на море которому было всё равно — море всегда такое, ему всегда всё равно, и иногда это раздражает а иногда от этого легче.

Сейчас не легче.

Варн не плакал — Эйн смотрел на него краем глаза и видел что нет. Лицо у него было такое каким бывает когда что-то внутри сломалось но так глубоко что снаружи не видно. Как трещина в камне которую не замечаешь пока не надавишь.

Потом Варн заговорил.

Не сразу — долго сидел молча, и вдруг:

— Я должен был постучать.

— Варн—

— Вчера утром. Я стоял у двери. Поднял руку. И не постучал. Решил завтра.

Эйн молчал.

— Завтра, — повторил Варн. Тихо, как повторяют слово которое перестало что-то значить. — Я сказал себе завтра.

— Это не твоя—

— Я знаю что не моя. — Голос у него не дрогнул. — Я знаю кто виноват. Я знаю кто это сделал с ней и я знаю что она не вынесла — не того что случилось, а того что после. Как на неё смотрели. Что говорили. — Пауза. — Я знаю всё это. И всё равно думаю про ту дверь.

Эйн не нашёл что ответить.

Иногда правильного ответа нет. Иногда человек говорит не чтобы получить ответ а потому что если не сказать — это останется внутри и будет давить пока не продавит насквозь.

Он просто сидел рядом.

Море дышало внизу.

— Она была хорошая, — сказал Варн. Тихо и просто, как говорят очевидные вещи. — Умная и смешная и смотрела прямо. Таких мало.

— Да, — сказал Эйн.

— Её не стало не потому что она была слабая. — В голосе появилось что-то твёрдое. — Её не стало потому что её оставили одну с этим. Потому что те кто должен был — не встал рядом.

— Да.

— Это неправильно.

— Да.

— Эйн.

— Что.

— Как ты думаешь — она знала что мы думали о ней хорошо? Что нам было не всё равно?

Эйн подумал по-настоящему. Не утешительно — по-настоящему.

— Думаю да, — сказал он. — Она была умная. Такие чувствуют.

Варн кивнул. Один раз. Медленно.

Потом что-то в нём сломалось — не тихо, а сразу. Он не заплакал — не было слёз, просто что-то вырвалось наружу, тихий горловой звук, один, как будто что-то внутри наконец не выдержало держать. Он обхватил колени руками и уткнулся в них лицом.

Эйн положил руку ему на спину.

Не говорил ничего. Просто держал руку.

Море шумело. Ветер шёл с севера, холодный, пахнущий осенью которая приходит раньше чем ждёшь.

Они сидели так долго.

Потом был день рождения.

Дара испекла хлеб с мёдом. Пришёл Эйн. Тод принёс что-то в корзине и поставил на стол и снова ушёл — так же как тогда когда они ели после всего. Тод умел приходить и уходить правильно.