О жизни золотой рыбки в человеческом обличии

– Согласна, – кивнула Хася. – Добавляем Наполеона в свиток судьбы.

– Дамы и господа, – начал Архонт, когда шум немного утих. – У нас проблема. Золотая рыбка, магический артефакт, по воле одной земной женщины стала человеком. Девочка родится на Алтае в 1972 году. Ей предстоит прожить человеческую жизнь. Но поскольку она не просто человек, а бывшее чудо, нам нужно разработать для неё особый сценарий. Чтобы жизнь была... ну, вы понимаете...

– Чтобы была интересной, – подхватил Тарантино, который материализовался последним, с неизменной сигаретой в зубах (ангелы попытались её потушить, но он ловко увернулся). – Чтобы было мясо, диалоги, неожиданные повороты. Я берусь!

– Минуточку, – вмешался Звягинцев, появляясь из тени с видом человека, который только что похоронил всех родственников. – Здесь нужна глубина. Трагедия. Медленное угасание. Виды на море. Три часа хронометража.

– Море будет, – успокоил его Гавриил. – Она же рыбка.

– А мне кажется, нужна комедия положений, – встрял Гайдай. – Чтоб она всё время вляпывалась в истории. Чтоб мужчины за ней бегали, а она от них. Чтоб соседи, работа, очередь за колбасой – и везде смешно.

– И космос! – неожиданно выкрикнул Шипенко. – Обязательно космос! Пусть она выйдет замуж за космонавта или сама полетит. У нас ещё никто из рыбок в космосе не был.

– А давайте соединим всё сразу, – предложил Уайльд, грациозно развалившись на облачном диване. – Пусть она будет красива, трагична, смешна, летит в космос, а в финале умрёт от разбитого сердца под аккомпанемент остроумных диалогов. Это же гениально!

– Вы все с ума сошли, – подал голос Ленья, который до сих пор скромно сидел в углу и пытался записывать. – Вы хоть понимаете, что на Земле всё идёт не по плану? Что женщины вообще непредсказуемы? Что эта конкретная женщина, которая была рыбой, будет всё время искать море, но не понимать, почему? Что она будет метаться между «я великая» и «я никто»?

– О! – оживился Достоевский, материализовавшийся незаметно для всех. – Это же мой профиль! Расколотая душа, поиск смысла, страдание как путь к истине. Я напишу ей внутренние монологи на сто страниц.

– Только без надрыва, – поморщился Чехов. – Надо с достоинством. Пусть страдает, но с иронией. Как вишнёвый сад – и грустно, и смешно.

Ленья попытался вставить ещё слово, но его перебил бурный спор: каждый гений предлагал свой вариант сценария, и варианты эти были настолько полярны, что голова шла кругом.

– Стоп! – рявкнул Архонт, и гром прокатился по залу. – Вы сейчас перессоритесь, а девочка родится через час. Нам нужно конкретное решение.

– А давайте мы не будем писать один сценарий, – предложил вдруг Ленья. – Мы же не можем предсказать, как она сама будет реагировать. Может, лучше дать ей... команду поддержки? Тех, кто будет рядом в трудную минуту. Ангелов–хранителей.

– Ангелов? – переспросил Гавриил. – У них и так полный штат. Но тут случай особый. Нужны самые опытные, самые матёрые. Те, кто работал с трудными душами.

– Вызывайте резерв, – кивнул Архонт.

Через минуту в зале появились трое. На вид это были обычные ангелы, но с таким количеством звёзд на нимбах, что глаза слепило.

– Ангел–хранитель первого класса Мефодий, – представился один. – Специализация: поэты и самоубийцы. Работал с Есениным, Цветаевой, Маяковским. Не всех спас, но старался.

– Ангел–хранитель высшего ранга Серафима, – кивнула вторая. – Женская душа, матери–одиночки, жёны декабристов, медсёстры на войне. Знаю всё о женской доле.

– Ангел–хранитель экстра–класса Вениамин, – отрапортовал третий. – Творческие личности, учёные, изобретатели. Работал с Коперником, Ломоносовым, Циолковским. Привык к нестандартному мышлению.

– Этого достаточно, – решил Гавриил. – Но нужен ещё один элемент. Фортуна.

В зале повеяло ветром перемен. Из ниоткуда возникло мерцающее сияние, и перед собравшимися предстала она – Госпожа Удача. Но не одна, а сразу в нескольких ипостасях, которые накладывались друг на друга, создавая многомерный образ.

– Тихе, – представилась греческая версия, с рогом изобилия. – Приношу неожиданные подарки.

– Фортуна, – кивнула римская, с повязкой на глазах. – Слепа, но справедлива.

– Лакшми, – улыбнулась индийская, в золотом сари. – Дарую процветание тем, кто его заслуживает.

– Эбису, – появился японский бог с удочкой (тут все присутствующие нервно переглянулись). – Бог удачи рыбаков и торговцев. А заодно и рыб. Моё присутствие здесь не случайно.

– О, это хорошо, – оживилась Хася. – Символично. Рыбка, удочка, Эбису. Пусть будет в команде.

– Я не могу быть всё время рядом, – предупредила Фортуна–Тихе–Лакшми–Эбису. – Я прихожу случайно. Но если она будет готова, я замечу.

– Договорились, – кивнул Архонт. – А теперь, господа великие, давайте–ка выпьем за успех нашего мероприятия и разойдёмся. Девочка вот–вот родится.

– Погодите! – воскликнул Ленья. – Вы забыли про дату! У нас же есть точное время. Она родится тридцать первого октября. Тысяча девятьсот семьдесят второго года.

– О! – хором выдохнули астрологи, до сих пор молча сидевшие в углу.

– Год Водяной Крысы, – начал один. – Крыса – водяной знак, активный, изворотливый, умный. А вода – это её родная стихия. Будет чувствовать себя в мире людей... как рыба в воде? Почти.

– Солнце в Скорпионе, – продолжил другой. – Водный знак, глубокий, страстный, таинственный. Будет всё время искать истину, копаться в себе, умирать и возрождаться. Идеально для бывшей рыбы.

– А Луна во Льве! – воскликнул третий. – Женская суть в огненном знаке! Она будет помнить про свою воду и золото, а на деле получится огненная вода! Это ж гремучая смесь! Внешне – вода, спокойствие, глубина, а внутри – огонь, страсть, желание быть в центре внимания. Она будет то хотеть раствориться в толпе, то требовать, чтоб её носили на руках.

– Идеальный парадокс, – подытожил Архонт. – Именно то, что нужно. Пусть живёт и радуется этим противоречиям. А мы посмотрим.

Он повернулся к Ленье:

– Ты, дипломник, будешь главным наблюдателем. Твоя планета, твоя рыбка, твои женщины. Смотри, учись, записывай. Потом диссертацию напишешь – «Феномен непредсказуемости в женских судьбах на примере золотой рыбки».

– А премию мне дадут? – робко спросил Ленья.

– Если выживешь, – усмехнулась Хася.

– Так, господа, – Архонт поднялся с трона. – Время поджимает. До рождения ребёнка осталось меньше часа по земным меркам. Нужно срочно формировать сценарий.

– А давайте как в том письме, – предложил Арчи. – Помните, земной писатель придумал историю про дядю Фёдора? Там все персонажи по очереди писали письмо родителям, а потом почтальон уносил, не глядя.

– Гениально! – воскликнула Хася. – Каждый из присутствующих впишет в судьбу то, что считает важным. А потом без редактуры – в жизнь!

На середине зала материализовался огромный свиток – не бумажный, а какой–то мерцающий, сотканный из чистого потенциала. Рядом возникло перо, которое светилось ярче любой звезды.

– Кто первый? – спросил Архонт.

– Я! – Софокл выхватил перо и начал быстро писать. – Пусть в её жизни будет трагедия. Настоящая, греческая. Чтоб страдала красиво, чтоб рыдала над своей судьбой, чтоб зрители плакали в зале. Но чтоб в финале – катарсис! Очищение!

Он дописал, отдал перо и исчез в облаке дыма – видимо, вернулся на симпосион.

– Теперь я, – Данте выхватил перо. – Добавлю ей кругов ада. Пусть пройдёт через все девять, но в конце увидит рай. Чистилище, правда, тоже будет, без него никуда. Но главное – чтоб знала: страдания временны, а любовь вечна.

– Про любовь я сама, – перебила Сапфо, появляясь ниоткуда. – Пусть любит женщин. И мужчин тоже. Пусть любит всех, кто достоин. Пусть пишет стихи о любви и сжигает их на рассвете.

Она быстро нацарапала несколько строк и исчезла.

– Комедию! – Гайдай вырвал перо у следующего. – Пусть она влипает в истории. Пусть мужчины за ней бегают, а она от них. Пусть потеряет туфельку на лестнице, перепутает чемоданы в поезде, выйдет не в ту дверь и попадёт в чужую квартиру. И чтоб везде было смешно!

– Драму, – Чехов взял перо и вздохнул. – Пусть всё будет с достоинством. Пусть страдает, но с иронией. Пусть живёт в доме с мезонином и смотрит, как сад вырубают. Пусть плачет, но чтоб никто не видел.

– Саспенс! – Хичкок выхватил перо. – Пусть боится. Пусть ей будет страшно. Пусть за ней кто–то следит. Пусть она подозревает всех. И пусть в конце окажется, что бояться было нечего, но она уже поседела.

– Космос! – Шипенко. – Обязательно космос! Пусть выйдет замуж за космонавта. Или сама полетит. Или просто будет смотреть на звёзды и думать, что там, наверху, кто–то есть.

– Диалоги! – Тарантино. – Пусть говорит много и смачно. Пусть её фразы разбирают на цитаты. Пусть в самых критических моментах она шутит, а в самых смешных – говорит о смерти.

– Страдание как путь к истине, – Достоевский. – Пусть ищет смысл. Пусть мучается вопросами «кто виноват» и «что делать». Пусть находит ответы и снова их теряет. Пусть её душа будет полем битвы добра со злом.

– Житейскую мудрость, – вдруг раздался хриплый голос. Из темноты выступил прораб Петрович, в рабочей робе, с неизменной папиросой в зубах. – Дай–ка сюда перо.

Он коряво вывел:

«Запомни, девка: в жизни главное – не ссы. Ну, то есть бояться можно, но делай. Крыша течёт – чини. Мужик дурак – гони. Денег нет – работай. И чтоб угол свой был. И чтоб инструмент под рукой. А остальное приложится».

– И подпись поставь, – хихикнула Хася.

– «Петрович, прораб», – дописал тот и исчез.

– Моя очередь, – Наполеон взял перо. – Пусть она мечтает. Пусть её мечты будут грандиознее, чем возможности. Пусть планирует захват мира, пока варит борщ. Пусть в её голове всегда будет карта – географическая или жизненная, неважно. Пусть она знает: если не ты строишь свою империю, кто–то другой построит тебя в свою.

Он дописал и отдал перо.

– Про женщин забыли, – вмешалась вдруг Раневская. – Пусть будет остроумной. Пусть её фразы цитируют. Пусть в старости она скажет что–нибудь такое, что внуки запишут в блокнот. Например: «Если женщина говорит мужчине, что он гений, она подразумевает, что он идиот, но её это устраивает».

Она дописала и исчезла, напоследок потребовав налить.

Ленья и Хася с ужасом и восторгом наблюдали за этим хаосом. Каждый гений хватал перо, вписывал что–то своё, исчезал, и на его место тут же появлялся следующий. Свиток покрывался строками так быстро, что глаза разбегались.

– Мы не успеем это прочитать! – в панике закричал Ленья. – Там уже сто страниц! А они всё пишут и пишут!

– А кто читать–то будет? – философски заметила Хася. – Она сама будет. Всю жизнь. Каждый день понемножку.

– Но там же могут быть противоречия! Там Достоевский с Гайдаем поспорят! Там Наполеон с Петровичем!

– Тем интереснее, – усмехнулась Хася. – Жизнь и есть противоречие. Пусть разбирается.

Последним взял перо сам Архонт. Он дописал всего несколько слов, но те засветились особенно ярко:

«Пусть помнит: она не просто человек. Она – чудо. И пусть это знание не мучает её, а даёт силы».

– Время, – сказал Гавриил, глядя на часы. – Ребёнок сейчас родится. Нужно отправлять.

– А прочитать? – жалобно спросил Ленья. – Хотя бы мельком?

– Некогда, – отрезала Хася. – Свиток – в душу! Живо!

Свиток свернулся в светящийся шар и исчез в направлении Земли. А в родильном отделении районной больницы села Чемал в этот момент раздался первый крик новорождённой.

– Успели, – выдохнул Ленья.

– Или не успели, – задумчиво сказала Хася. – Мы же не знаем, что там понаписали. Может, она сейчас родилась с комплексом Наполеона и страхом высоты одновременно.

– И с указанием, что крышу надо чинить самой, – добавил Арчи.

– И с любовью к космосу, – хихикнула Хася.

– И с трагедией по графику на среду, – вздохнул Гавриил.

– Боги, что же мы наделали, – простонал Ленья.

– Ничего, – вдруг тихо сказал Бог. – Мы дали ей шанс. Самый лучший из возможных. Мы дали ей не один сценарий, а миллион. Пусть выбирает сама. Пусть живёт. Пусть мучается и радуется. Пусть падает и встаёт. Пусть строит свою империю и чинит свою крышу. Пусть любит, страдает, смеётся, плачет, мечтает. Пусть ищет смысл и не находит, а если найдёт – пусть ищет дальше.

– И главное, – добавила Хася, – пусть она во всём этом найдёт наслаждение. Не просто счастье, а именно наслаждение – от каждого прожитого дня, от каждой глупости, от каждой победы, от каждого поражения. Потому что она – рыбка. А рыбки умеют радоваться воде. Пусть и она радуется своей жизни – какой бы та ни была.

– Пусть не мучается, – кивнул Архонт. – А если будет мучиться – пусть знает, что это временно. И что за этим будет что–то ещё.

А на Земле, в алтайском селе Чемал, 31 октября 1972 года, в два часа ночи по местному времени, в родильном отделении районной больницы раздался крик. Кричала новорождённая девочка – громко, требовательно, будто хотела сказать: «Я здесь! Я справилась! Я готова к этой безумной жизни!»

Молодая мать, усталая и счастливая, прижала дочку к груди. Она ещё не знала, что держит в руках не просто младенца, а золотую рыбку, которой предстоит прожить человеческую жизнь. Что за ней будут наблюдать с небес, что её сценарий писали величайшие умы человечества, перебравшие нектар, и что рядом с ней всегда будут трое ангелов и капризная госпожа Удача.

– Изольда, – прошептала мать, глядя в мокрые, уже что–то понимающие глаза дочери. – Красивое имя. Редкое. Будешь у меня особенной.

За окном падал первый снег. Где–то далеко шумело море, которого девочка никогда не видела, но которое будет сниться ей всю жизнь. А на небесах, в зале заседаний, боги и гении подняли бокалы (кто с нектаром, кто с чем) за начало новой истории.

– За Изольду! – провозгласила Хася. – За золотую рыбку, которая вдруг стала человеком!

– За тех, кто не вписывается в матрицу! – добавил Ленья.

– За женщин! – улыбнулся Бог. – Потому что без них было бы просто неинтересно.

За окнами небесной канцелярии занимался рассвет. Где–то далеко, на Алтае, маленькая девочка с глазами, полными удивления, впервые увидела этот мир. А на столе в гурзуфском доме с голубыми ставнями пустая банка тихо поблёскивала на солнце, и на дне её лежала одна–единственная золотая чешуйка.

А старуха тем временем поставила банку на полку, между учебником по йоге и справочником садовода. «Интересно, – подумала она, – а если попросить щуку сделать то же самое? Только отправить её… ну, скажем, в девяностые, в Москву. И чтобы она стала олигархом».

Она улыбнулась своим мыслям и пошла варить кофе. Где–то на небесах снова задрожали фундаменты, но кто ж на это обращает внимание, когда на плите закипает вода, а за окном такое синее–синее море.

Глава 8. Рождение и первые глюки

(1972–1975, младенчество и раннее детство)

1. Выход из воды

Тридцать первое октября 1972 года, два часа ночи по местному времени. Родильное отделение Чемальской районной больницы. За окнами – темень, горы, первая пороша. Внутри – яркий свет, запах хлорки и металла, и крик. Этот крик разрывал ночь уже пятый час, и акушерка, пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами, как кора старой сосны, уже начала тревожно переглядываться с врачом.

– Ну, давай же, милая, давай! – врач, немолодой уже мужчина с усталыми глазами, пытался говорить бодро, но в голосе проскальзывала та особая, профессиональная тревога, которая бывает лишь у тех, кто слишком хорошо знает, чем может закончиться затянувшееся ягодичное предлежание.

Молодая женщина на кровати – ей было всего двадцать два, и это были её первые роды – уже не кричала, а только тихо стонала, и пот заливал ей глаза. Она была дояркой, женой передовика-комсомольца, и в её мире всё должно было идти по плану. Но ребёнок, которого она носила девять месяцев, планов не признавал.

Девочка пошла попой вперёд. Ягодичное предлежание, как потом напишут в карте. Потом родственники будут шутить: «Вся в себя – всегда через задницу, но с достоинством». Потом будут другие шутки, страшные и смешные одновременно, но это всё было потом, а сейчас – сейчас врач уже готовился к худшему.

И вдруг – тишина. Не та тишина, что бывает между схватками, а другая, глубокая, почти звенящая. А потом – крик. Но кричал не ребёнок. Кричал врач.

Девочка вышла в пузыре. В рубашке. Это значило – родилась в плодном пузыре, не разорвавшемся, целёхоньком. Такие дети, говорят, счастливые. Или отмеченные. Или просто везучие. Или всё сразу, а сверху ещё что-то, чего никто не мог тогда объяснить.

Пуповина обвита вокруг шеи дважды. Два полных оборота. Удавка, которая должна была задушить ещё в утробе. Но не задушила. Почему? Да кто ж знает.

Врач, принимавший роды, замер. Он работал в Чемале больше двадцати лет и видел всякое. Но такого не видел. Когда ребёнок наконец появился на свет – синий, молчаливый, в пузыре, с пуповиной на шее – он замер, не в силах поверить тому, что видел.

– Господи, – прошептал он. – Да она же... она живая!

Он разрывает пузырь. Девочка делает первый вдох. И открывает глаза.

Врач смотрит в эти глаза и чувствует, как у него холодеет спина. Потом он скажет акушерке: «Ты знаешь, я за всю жизнь таких глаз не видел. Она смотрела на меня так, будто... будто она всё понимает. Будто она уже жила. И не раз. И будто она сейчас решает, стоит ли здесь оставаться».

А девочка смотрит. Ей больно, страшно, мокро, холодно. Слишком сухо, слишком громко, слишком тесно. Тело – чужое, неудобное, будто кто-то огромный попытался втиснуться в горошину и застрял в ней намертво. Внутри всё сжато, стиснуто, и дышать трудно не потому, что пуповина душила, а потому, что сам воздух здесь – не тот. Не вода. Не свобода.

Но главное – не это. Главное – она всё понимает. Она смотрит на этого дядьку в белом, на его испуганное лицо, на акушерку, которая крестится в углу, и знает – знает! – что они чувствуют. Их страх, их удивление, их растерянность – всё это входит в неё, как вода входит в губку, и она не может это остановить. Она чувствует боль матери, тревогу врача, даже тусклое, застарелое горе акушерки, которая два года назад похоронила мужа, – всё это льётся в неё, заполняет до краёв, и нет этому ни конца, ни края.

– Где вода? – хочет спросить она. Но вместо слов выходит только крик. И она кричит – не от боли, не от страха, а от этой невозможной, невыносимой переполненности чужими чувствами, с которыми она ещё не умеет обращаться.

– Девочка жива, это просто чудо какое-то! – врач наконец выдыхает. – А глазища-то какие! Ну всё, мужикам пиздец!

Акушерка продолжает креститься. Она ещё не знает, что это пророчество сбудется много раз. А девочка, уставшая от всего этого, наконец закрывает глаза и засыпает. И ей снится море.

2. Первая память

Она помнит себя с самых первых минут. И даже чуть раньше.

Помнит тесноту, тепло, темноту и ритмичный стук – тук-тук-тук, тук-тук-тук. Помнит, как этот стук вдруг участился, как стены сжались, как её потащило куда-то, где было больно и страшно. Помнит, как что-то давило на шею, перекрывая то, что заменяло ей воздух. Помнит голоса – приглушённые, взволнованные, а потом один, громкий, отчётливый: «Ну, давай же, дура, рожай! Ребёнок, наверное, уже помер, пока ты телишься!»

Потом – вспышка света, холод, чьи-то руки, и этот дядька с усами, который смотрит на неё с таким удивлением, будто она не ребёнок, а инопланетянин.

Ну да, она и есть инопланетянин. В некотором роде.

И ещё она помнит, как подумала тогда: «Господи, как же здесь мерзко, сухо и чужо. Где море? Где моя вода? Я хочу обратно». И одновременно – странное, необъяснимое чувство, что всё происходящее – не совсем реальность, а скорее пьеса, в которую её зачем-то впихнули, забыв предупредить. Она не знает правил, не помнит, кто она и зачем, но точно знает: это всё – не её. Её – другое. Только вот какое?

Она плачет. Но не от боли, не от страха – от тоски. По той, другой стихии. Которая осталась там, далеко, в другой реальности. И от странного, почти физического ощущения, что её сжали. Сплющили. Запихнули в форму, которая не подходит по размеру, и теперь эта форма будет расти вместе с ней, но чувство тесноты изнутри не исчезнет никогда.

Никто этого не понимает. Все думают – орёт, мол, нормально, все орут.

А девочка орёт потому, что ей тесно, душно, и она не знает, как избавиться от этой тесноты. И потому, что она чувствует, как мать, усталая и обессиленная, проваливается в сон, и в этом сне – ни радости, ни покоя, а только глухая, безысходная усталость, которая теперь будет всегда рядом.

3. Глюки системы

Первые месяцы – сплошное недоумение. Тело не слушается. Оно хочет есть, хотя еда – это мерзко. Не потому, что еда плохая, а потому, что она – не вода. Вода – вот что нужно. Вода – это свобода, это простор, это дом, которого она не помнит, но по которому тоскует каждой клеткой.

Особенно тяжело даются купания. Мать опускает её в ванночку с тёплой водой, и девочка замирает. Не дышит. Ждёт. А вдруг это оно? Вдруг сейчас она почувствует тот самый вкус, ту самую свободу? Но вода пресная, безвкусная, мёртвая. И тогда она начинает кричать – сначала тихо, потом заходится в плаче, и мать в панике вытаскивает её, кутает в полотенце и шепчет: «Ну что ты, что ты, маленькая? Вода же тёплая, хорошая...» А девочка не может объяснить, что вода – не та. Не солёная, не живая. Что ей нужно не это.

Но хуже всего другое. Она чувствует всё. Каждую эмоцию, каждую вспышку раздражения, каждую волну страха, которые проходят через людей вокруг неё. Мать тревожится – и девочка кричит, потому что тревога матери заполняет её целиком, выдавливая всё остальное. Отец приходит с работы уставший и злой – и девочка затихает, съёживается, хотя никто её не трогал. Соседка плачет за стеной – и девочка плачет вместе с ней, не зная, почему. У неё ещё нет фильтров, нет защиты. Она – открытый канал, в который вливается всё подряд, и это слишком, слишком, слишком для крошечного человеческого тела.

Мать не понимает, что происходит. Врачи разводят руками: «Здоровый ребёнок. Нервный только. Бывает».

А это не нервы. Это эмпатия такой силы, которую человеческое тело не рассчитано выдерживать.

Зато сны – другое дело. Во сне она возвращается. Море шумит, волны качают, солнце пронизывает толщу воды золотыми лучами. Она плывёт, легко, свободно, и всё вокруг – своё, родное, настоящее. И там, во сне, она не чувствует чужих эмоций. Там только она и вода.

Просыпается с улыбкой. Мать смотрит – ребёнок улыбается во сне. Чудно.

Девочка вообще улыбчивая. Радуется всему: солнечному зайчику на стене, ложке, игрушке, лицу склонившейся матери. Она любознательная, лезет всюду, всё хватает, всё исследует. В семь месяцев начинает ходить, держась за стенку. В восемь – говорит первые слова.

– На, – говорит, протягивая погремушку. – Дай.

– Мама, – учит её мать. – Скажи «мама».

– Мама, – повторяет девочка. И тут же: – Папа. Баба. Дай. На. Хуй.

Мать застывает.

– Что?!

– Хуй, – отчётливо произносит восьмимесячный ребёнок. И смеётся.

Откуда? Кто научил? В доме не матерятся, все интеллигентные, даже бывшие ссыльные держат язык за зубами. Но откуда-то оно взялось. И будет всплывать периодически, к месту и не к месту, вызывая шок у окружающих и ржач у прабабок.

4. Часы

В доме у прабабки Евдокии висят старинные часы с боем. Массивные, с маятником, с гирями, с циферблатом, на котором римские цифры. Часы достались ещё от прадеда, который вывез их из Петербурга, спасая от революционных матросов. Каждый час они играют мелодию – негромко, но отчётливо. Бим-бом, бим-бом.

Когда девочке впервые дают послушать этот бой, она замирает. Глаза расширяются, рот приоткрывается, она вся превращается в слух. Потому что этот звук – не просто звон. Он что-то будит в ней, что-то древнее, забытое, но до боли знакомое. Этот колокольный, тягучий, глубокий звук говорит ей о том, о чём она не может сказать словами. О рынде. О корабельном колоколе, который отбивает склянки. О том мире, где она была раньше – в той, другой жизни, которую она не помнит, но которая никуда не делась.

– Нравится? – улыбается прабабка.

Девочка молчит. Слушает. Мелодия заканчивается, она продолжает сидеть неподвижно, и внутри неё – странное, щемящее чувство. Не грусть. Скорее – узнавание. Как будто этот звук – ключ, который пытается открыть дверь, но замок заржавел, и ключ не поворачивается.

– Изольда?

И тут начинается рёв. Такой, что соседи сбегаются.

– Что случилось? Упала? Ударилась?

– Да нет, часы пробили, и она...

– А-а-а-а! – орёт девочка, не в силах объяснить, что этот звук пробудил в ней память о том, чего она не может вспомнить. О море, которого она никогда не видела. О доме, которого у неё нет. О том, что она потеряла что-то важное, и это что-то – не здесь, не в этой комнате, не в этом теле.