Развод с генералом драконов. Акушерка для его наследника

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Тогда объясните. Или согласитесь.

Она ждала спора. Торга. Попытки предложить другой дом, деньги вместо дела, что угодно — лишь бы не отдавать ей именно то, что она назвала. Но Ардан ответил почти сразу:

— Хорошо.

Всего одно слово.

И от этого слова по спине у неё пробежал уже не холод, а настоящая тревога.

Слишком легко.

Слишком быстро.

Если мужчина его положения уступал без борьбы, значит, либо приют и правда ничего не стоил, либо там уже было приготовлено нечто, что должно было сломать её лучше любой столицы.

Свекровь резко повернула голову к сыну:

— Ардан.

В этом одном имени было больше упрёка, чем в ином скандале.

Он даже не посмотрел на неё.

— Бумаги будут оформлены сегодня, — сказал он, не сводя взгляда с Элеи.

— С печатью дома, — добавила она.

— Да.

— И с содержанием на восстановление приюта.

Вот теперь свекровь не сдержалась.

— Вы переходите всякую меру.

— Нет, — ответила Элея. — Я только начинаю считать цену.

Император тихо хмыкнул. Ему явно нравилась сцена, в которой опальная жена вела себя не как жертва, а как игрок. Но вмешиваться он не собирался — до тех пор, пока это зрелище оставалось безопасным для трона.

— Что ж, — лениво произнёс он. — Северный приют и содержание — малая плата за то, чтобы вопрос был закрыт без дальнейшего шума.

Это и было решением. После слов императора спорить стало поздно даже свекрови.

Писцы сразу пришли в движение. Один бросился за чистыми листами, другой — к ларцу с печатями. Слуги снова зашуршали по залу, но уже иначе: не как вокруг униженной женщины, а как вокруг дела, которое нужно быстро оформить и убрать с глаз.

Элея почувствовала странную, почти горькую пустоту. Не победу. Скорее временно отбитое право не упасть сегодня на самое дно.

Ардан не уходил.

Он стоял так близко, что она различала на его плаще растаявшие снежинки и холодный запах улицы, кожи, металла. В этой близости было что-то почти личное — и оттого особенно опасное.

— Почему именно приют? — спросил он тихо, когда остальные на миг отвлеклись на бумаги.

— Потому что вы согласились слишком быстро, — ответила она.

Его взгляд стал жёстче.

— Ты думаешь, я хочу тебя туда заманить?

— Я думаю, что мужчина вроде вас не отдаёт ничего ценного просто так. Значит, либо это место не стоит и медяка, либо вы уверены, что оно сломает меня лучше столицы.

Он смотрел на неё долго. Слишком долго для человека, который только что подтвердил другой союз. И от этого взгляда внутри опять сдвинулось то болезненное, чужое, что прежняя Элея, видимо, годами хоронила под молчанием.

— Ты всё-таки слишком высокого мнения о своей значимости, — сказал Ардан.

Слова были жёсткими. Голос — нет. И это несоответствие задело сильнее, чем хотелось.

Элея уже собиралась отвернуться, когда увидела, как золотистая невеста, всё ещё стоявшая неподалёку, вдруг очень осторожно сменила опору с одной ноги на другую. Для остальных это движение, наверное, осталось незаметным. Но не для неё.

Пальцы женщины легли на низ живота — не изящным светским жестом, а быстрым, непроизвольным движением, каким прикрывают боль. Лицо её под слоем пудры стало серее. Над верхней губой блеснула испарина. Дыхание участилось так, что грудь поднялась слишком резко. А у виска заметно дрогнула тонкая жилка.

Элея напряглась.

Такое бывает не просто от волнения.

Она перевела взгляд ниже. Под складками дорогого платья прятались отёкшие щиколотки — лёгкие, но уже нехорошие для этого срока. Кисти тоже казались чуть припухшими. И эта странная, восковая бледность, которую не даёт обычная усталость.

Опасно.

Очень.

Женщина подняла на неё глаза — и на одно короткое мгновение в них не было ни победы, ни превосходства. Только чистый, животный страх.

Ардан проследил за её взглядом.

— Что?

Спросил резко, почти недовольно, как человек, которому не нравится сам факт её пристального внимания к другой женщине.

Элея перевела на него взгляд. Она могла сказать прямо сейчас. Могла предупредить. Могла, может быть, даже спасти эту беременность раньше, чем станет поздно.

Но в этом зале её слово всё ещё оставалось словом бывшей жены, которую только что объявили бесплодной и ненужной. Любое предупреждение здесь превратили бы либо в истерику, либо в завистливую попытку испортить чужое счастье.

Нет. Не сейчас.

— Ничего, — ответила она ровно.

Это была ложь. Но пока единственно безопасная.

Писцы уже несли бумаги. Церемониймейстер снова приблизился — теперь с той почтительной осторожностью, которой люди наделяют тех, кто сумел удивить при дворе и остаться на ногах. Элея поставила подпись рукой, которая дрожала едва заметно, и заставила себя не показать, сколько ей стоило это спокойствие.

Когда всё было закончено, зал уже терял к ней интерес. Двор умеет забывать чужую боль так же быстро, как вспоминает её на следующем приёме. Но Элея, уходя, ещё раз обернулась.

Золотистая женщина стояла очень прямо, слишком прямо для той, кому легко. Ладонь всё так же лежала на животе, будто оттуда можно было удержать что-то силой одной руки. А в глазах, когда она на мгновение встретилась с Элеей взглядом, было то, что не перепутаешь ни с капризом, ни с тщеславием.

Страх за ребёнка.

Не просто тревога беременной женщины. Страх той, кто уже чувствует: с телом и беременностью происходит что-то неладное.

И если никто в этом зале не видел того, что увидела Элея, значит, дом Ардана был куда опаснее, чем ей показалось в первые минуты после пробуждения.

Она вышла, не оглядываясь больше, но уже знала: сегодняшний развод не развёл её с этой семьёй по-настоящему.

Он только сделал их будущую встречу неизбежной.

Глава 3. Роды на зимней дороге

На рассвете дворец проводил её так же, как прощаются с неудобной вещью: быстро, холодно и без лишних взглядов.

Сани уже ждали у чёрного крыльца, укрытого от глаз двора колоннадой и снежной пеленой. Белёсый пар вырывался из ноздрей лошадей, возницы топтались у оглобель, пряча руки в рукава, а рядом с подводой стоял офицер сопровождения — высокий, сухощавый, с обветренным лицом и тем особым, спокойным вниманием, какое бывает у людей, привыкших довозить порученное живым даже через дурную погоду.

Элея спускалась медленно.

Тело после вчерашней сцены не простило ей ни ярости, ни упрямства. Под тёплым дорожным платьем и плащом всё ещё ломило низ живота; затянутые шнуровкой рёбра отзывались тупой болью при каждом глубоком вдохе; голова временами пустела так резко, что ступени начинали двоиться. Но хуже всего было не это. Хуже было ощущение чужой жизни, которую ей приходилось удерживать в себе, как непослушный, раненый инструмент. Это тело помнило страх, настойки, кровь, ожидание, унижения. И теперь, после развода, дрожало не только от мороза.

Офицер коротко поклонился.

— Леди. Дорога тяжёлая. Если вы готовы, лучше выехать немедленно.

Она кивнула. Голос сейчас не понадобился бы ни для чего полезного.

Ни Ардана, ни его матери, ни золотистой невесты у крыльца не было. Дом Эйр-Рагар избавлялся от неё аккуратно, как избавляются от ошибки в бумагах: не рвут лист на глазах у всех, а молча убирают в огонь.

Элея уже ставила ногу на ступеньку саней, когда всё-таки обернулась. Дворец тонул в утренней серости, крыши припорошило снегом, окна ещё были темны. Ничего не дрогнуло в этом каменном лице огромного дома. Но память тут же услужливо подняла другое — бледную руку на округлившемся животе, испарину над верхней губой, слишком частое дыхание.

С ней там было неладно.

И если Ардан этого не видел, он слеп. Если видел и всё равно вёл эту игру — опаснее, чем слепой.

Сани тронулись, и каменные стены поплыли назад.

К полудню столица исчезла за снегом и дальними холмами.

Дорога шла сначала по широкому тракту, потом становилась уже, грубее, рытвины под снегом били по полозьям, и от каждого толчка у Элеи невольно стискивались зубы. Внутри саней было не так холодно, как снаружи, но тепло всё равно не держалось: от дверцы тянуло, под ноги подбирался мороз, шубное покрывало тяжело лежало на коленях. Иногда она закрывала глаза и считала вдохи, чтобы унять дурноту. Иногда просто смотрела в маленькое мутное оконце на еловые леса, пустые белые поля и редкие сторожевые столбы, где ветер так и норовил сорвать вывешенные флажки.

На первой остановке ей подали горячий отвар в жестяной кружке. Она взяла его обеими руками и только тогда заметила, как сильно дрожат пальцы.

Офицер сопровождения стоял рядом, не торопя и не задавая лишних вопросов.

— Дальше начнётся северный тракт, — сказал он. — Хуже дороги, меньше постоялых дворов.

— Значит, вы не удивлены, что приют отдали именно мне, — ответила Элея.

Он помолчал.

— Я удивлён только тому, что вы не похожи на женщину, которая будет там тихо доживать.

Она подняла на него взгляд. В серых глазах не было ни сочувствия, ни насмешки. Только констатация.

— А на кого похожа?

— На ту, что сначала осмотрится, а потом начнёт мешать чужому спокойствию.

Это прозвучало почти сухо. Но в другое время она, наверное, даже улыбнулась бы. Сейчас же только сделала ещё один глоток, чувствуя, как горячее понемногу возвращает телу ясность.

— Вы давно служите дому Эйр-Рагар? — спросила она.

— Достаточно.

— И вас не смущает, что меня сослали на север через несколько часов после развода?

— Меня смущает многое, леди, — ответил он так же ровно. — Но в мои обязанности входит довезти вас до перевала. Не судить замыслы тех, кто дал приказ.

Удобный человек. Или очень осторожный.

До вечера они ехали почти без разговоров. Снег то редел, то снова налетал косыми жёсткими полосами. Кони дышали тяжело, на гриве у передней пары оседала белая пыль. Один раз им пришлось пропустить встречный обоз с солью; другой — объезжать сломавшуюся подводу, у которой возница ругался так зло, будто хотел этим согреть замёрзшие колёса.

К ночи остановились в маленьком дорожном доме, где пахло кислым пивом, овчиной и давно немытыми сапогами. Элее выделили тесную комнату с узкой кроватью и тазом, в котором вода под утро покрылась тонкой ледяной плёнкой. Она почти не спала. Стоило провалиться в сон, как приходила та же цепочка: горечь на языке, свекровь, кровь, золотистая невеста, рваный приговор «бесплодна».

На следующий день погода испортилась окончательно.

Небо нависло низко, почти серо-железно. Ветер шёл порывами, а снег под ним летел не хлопьями, а колючей крошкой, от которой слезились глаза даже в глубине саней. Дорога стала тяжелее, тракт — пустыннее. К полудню им встретился лишь один охотник на лыжах да старик с вязанкой дров за спиной. На третьей попутной версте лошади начали чаще сбиваться с шага.

Элея как раз пыталась устроиться так, чтобы поясницу меньше ломило от тряски, когда снаружи послышались крики.

Не обычные дорожные оклики, не ругань возницы. Резкие, рваные, отчаянные.

Сани дёрнулись и остановились.

Она распахнула дверцу прежде, чем кто-то успел её предупредить. В лицо ударил снег. Впереди, поперёк дороги, стояла деревенская телега, заваленная шкурами и сеном. Одна лошадёнка мотала головой, натягивая постромки. Рядом метался высокий кряжистый мужик в полушубке, а на коленях у него почти висела старуха, пытаясь удержать его за рукав.

Из-под наваленных шкур доносился женский крик.

Такой, который Элея не перепутала бы ни с чем, даже если бы очнулась в сотом чужом мире.

Роды.

Офицер уже спешился.

— Что случилось?

Мужик обернулся к нему так, будто увидел последнюю надежду.

— Господин, помогите! До двора не дотянули, её скрутило! С утра схватки, а теперь кровь... да она помрёт, господин!

Старуха всхлипнула и затараторила вперемешку молитвы и жалобы:

— Думали до бабки довезти, до деревни всего ничего было, а её прям на дороге... ребёнок не идёт, орёт, белеет вся...

Элея уже шла к телеге.

Офицер резко повернулся:

— Леди, это не ваша забота. Здесь холод, и вам самой...

Она даже не дослушала.

Шкуры откинули не сразу — старуха сперва вцепилась в них, будто боялась впустить чужака к роженице, потом всё-таки дёрнула край. Под ними на сене лежала молодая женщина лет двадцати пяти, не больше. Лицо серое, мокрые пряди липнут ко лбу, губы искусаны до крови. Юбки задраны, колени в соломе, под бёдрами уже тёмное влажное пятно. Схватка накатила как раз в тот момент, когда Элея заглянула внутрь, и женщина выгнулась, хватая ртом воздух.

Элея ощутила, как во всём теле сразу включилось знакомое, жёсткое спокойствие. Боль в собственном животе никуда не делась. Слабость — тоже. Но над ними мгновенно встала привычка к тому, что сначала смотришь, потом боишься.

— Как давно воды отошли? — спросила она.

Мужик моргнул непонимающе.

Старуха ответила первой:

— С рассвета! Сначала понемногу, потом всё разом. А дитё не выходит, только мучит её!

Элея быстро коснулась живота роженицы. Напряжённый, твёрдый, ребёнок стоял низко — слишком низко, но не так, как должен при нормальном головном предлежании. Следующая схватка пришла почти сразу, женщина закричала, и Элея увидела главное.

Показывались не волосы.

Ножка.

У неё внутри всё сжалось.

Тазовое. Да ещё в дороге, в телеге, на морозе, после долгих схваток. Если сейчас делать не то — погубят обоих. Если вообще ничего не делать — тоже.

— Мне нужна тёплая вода, — сказала она резко. — Много чистых тряпок. И чтобы эту телегу немедленно развернули боком к ветру.

Офицер шагнул ближе.

— Вы понимаете, что делаете?

Элея подняла на него глаза.

— Да.

Он смотрел секунду. Потом коротко бросил своим людям:

— Воду. Котёл с подводы. И укрыть телегу от ветра, быстро.

Это было хорошо. Очень хорошо. Сопротивляться времени не приходилось.

— Тужься не сейчас, — сказала Элея женщине, залезая в телегу и опускаясь на колени прямо в солому. — Слушай меня. Если будешь тужиться, когда нельзя, убьёшь ребёнка.

Роженица едва ли понимала слова, но услышала тон. Ужас в её глазах стал осмысленнее, цепче.

— Как её зовут? — спросила Элея, не оборачиваясь.

— Марта, — выдохнул мужик. — Марта она, госпожа...

— Хорошо, Марта. Смотри на меня. Не на небо, не на мать, не на него — на меня. Дыши. Вот так. Коротко. Потом медленно.

Говорила она уже не как изгнанная леди и не как бывшая жена генерала. Говорила так, как годами говорила женщинам на грани — голосом, за который можно уцепиться, если собственное тело предаёт.

Снаружи заскрипели сапоги, телегу спешно подпёрли с двух сторон шкурами, кто-то ругнулся, обжигаясь о котёл. Старуха попыталась влезть следом, но Элея отрезала:

— Не мешайте. Держите ей плечи, когда скажу.

Следующая схватка подкатила раньше, чем принесли воду. Ножка показалась сильнее. Элея быстро проверила положение. Второй ноги пока не было. Это осложняло всё ещё больше.

— Госпожа... — голос старухи дрожал. — Она жива будет?

Элея не ответила. Не потому, что хотела напугать. Просто сейчас ложь была бы роскошью.

Воду подали в котле, обмотанном тряпьём. Элея быстро смыла с рук дорожную грязь так тщательно, как позволяли условия, заставила принести чистую ткань, велела разжать Марте пальцы, которыми та вцепилась себе в живот. Схватки шли уже одна за другой, тело женщины устало и начинало сдаваться.

Нужно было либо быстро вытаскивать ребёнка, либо готовиться к тому, что он задохнётся, застряв наполовину.

В груди на миг кольнуло воспоминание о белой лампе и синюшном младенце из другой жизни. Элея зло отогнала его. Не сейчас.

— Марта, — сказала она твёрдо, наклоняясь почти к самому лицу роженицы. — Сейчас будет больнее. Я не стану тебе врать. Но если ты сорвёшься, я не успею его взять. Поняла?

Женщина всхлипнула, зажмурилась, потом с усилием кивнула.

Это уже было много.

Элея работала быстро, почти на пределе памяти рук. Осторожно освободила вышедшую ножку, дождалась нужного момента, помогла развернуть плод так, чтобы не порвать мать ещё сильнее. Старуха у Марты за спиной уже плакала и шептала молитвы, мужик за бортом телеги хрипел что-то бессвязное, офицер молчал — но молчал так напряжённо, что его присутствие ощущалось даже сквозь ветер.

Когда показалась вторая ножка, стало чуть легче. Но только чуть. Самое страшное было впереди — плечики, руки, голова. Марта уже почти не держалась. Лицо у неё стало белым до синевы, губы дрожали.

— Ещё раз, — сказала Элея. — Сейчас. И не смей умирать раньше времени, слышишь?

Это прозвучало грубо, почти зло. Но Марта вдруг открыла глаза и уставилась прямо на неё, словно именно эта злость и удержала её в теле.

Следующая схватка пошла мощно. Элея поймала момент, направила, повернула, подхватила. На короткую страшную секунду ребёнок застрял плечом. Сердце у неё провалилось так резко, что потемнело в глазах.

— Нет, — прошептала она сквозь зубы, уже не женщине, не миру — самой смерти. — Только не сейчас.

Ещё одно движение. Осторожнее. Чётче.

Тело ребёнка вдруг скользнуло ей в руки — тяжёлое, мокрое, слишком тихое.

Марта закричала не от боли — от пустоты, которая внезапно схлопнулась внутри неё. Старуха за её спиной завыла.

А ребёнок не закричал.

Мир снова сузился.

Не телега. Не снег. Не северный тракт.

Только холодное тельце в её руках.

— Тряпку, — рявкнула Элея.

Ей подали. Она быстро очистила рот и нос ребёнка, растёрла грудь, наклонила, похлопала, вдохнула сама так резко, что под рёбрами кольнуло огнём, и начала дышать в крошечный рот, не думая о том, что здесь это может показаться колдовством.

— Ну же... — выдохнула она. — Не смей.

Ничего.

Ещё раз.

Снаружи ветер гнал снег по шкурам, где-то ржали лошади, кто-то сдавленно крестился. Время растянулось, стало вязким. Элея уже почти чувствовала, как у неё самой начинают дрожать руки.

И тогда ребёнок дёрнулся.

Сначала слабо. Потом сильнее. Крошечное лицо сморщилось, и воздух над дорогой прорезал хриплый, злой, тонкий крик.

Телега будто качнулась не от ветра — от общего выдоха.

Старуха заплакала в голос. Мужик снаружи ударил ладонью по борту так сильно, что подпрыгнула доска. Марта просто обмякла, почти проваливаясь в беспамятство.

— Не спать! — жёстко сказала Элея, передавая младенца старухе ровно настолько, чтобы та могла видеть, но не успела угробить его радостью. — Она ещё не закончила.

Это было правдой. Кровь шла слишком щедро. Не катастрофа — пока. Но уже на грани.

Дальше всё снова стало работой: заставить Мартыно тело сокращаться, довести роды до конца, не дать ей уснуть, уложить ребёнка к груди, как только стало можно, растереть ноги, укутать, влить в неё горячее. Старуха слушалась теперь так, будто перед ней стояла не сосланная госпожа, а сама последняя надежда. Мужик, уже не стесняясь слёз, делал всё, что велели, не задавая ни одного лишнего вопроса.

Только когда кровь перестала идти опасно, а Марта, полуживая, всё-таки прижала сына к груди, Элея позволила себе откинуться на борт телеги.

Пальцы у неё дрожали.

Не от страха уже. От запоздалой усталости, от собственной боли, от того, как сильно пришлось снова стать собой — той, которой она была в другом мире.

Мужик внезапно рухнул на колени прямо в снег.

— Госпожа... — он хрипло заглотнул воздух. — Да я... да мы...

— Встаньте, — сказала Элея устало. — Простудитесь раньше, чем сумеете её довезти.

Он вскочил так быстро, будто его дёрнули за верёвку.

Старуха смотрела на Элею во все глаза.

— Ты кто такая? — спросила она шёпотом. — У нас так никто не умеет.

Элея медленно спустилась с телеги. Ноги едва не подогнулись, но она удержалась. Ветер сразу забрался под юбки и плащ, напомнив, что вокруг по-прежнему северный тракт, а не тёплая палата.

— Я та, кто не любит, когда женщина умирает зря, — ответила она.

Это было единственное правдивое объяснение, на которое у неё сейчас хватило сил.

Офицер сопровождения стоял рядом. Снег осел на его плечах и ресницах, но лицо оставалось тем же спокойным, собранным. Только взгляд изменился.

Он уже не смотрел на неё как на груз, который надо довезти.

Он видел.

Видел её руки в крови, сбившееся дыхание, побледневшие губы, ребёнка, который всё-таки кричал в телеге, и женщину, оставшуюся жить на этой зимней дороге.

— Вам самой нужно сесть, — сказал он.

— Нужно, — согласилась Элея.

Он подал ей руку, не церемонно, а просто вовремя. Она приняла — только потому, что сейчас действительно могла не удержаться.

Когда её усадили обратно в сани, дорога уже начала затягиваться сумерками. Крестьянскую телегу отвели в сторону, укрыли шкурами, мужик кланялся без конца, старуха всё крестилась на неё и на младенца, Марта лежала белая, но живая.

Элея закрыла глаза.

Тело болело теперь везде. Руки гудели, будто по ним прошлись молотом. В горле стоял вкус крови и холода. Но под этим всем вдруг прорезалось что-то новое — не радость даже, а жёсткая, упрямая уверенность.

Куда бы её ни сослали, кем бы ни пытались сделать, руки у неё не отняли.

И знания — тоже.

Сани тронулись.

Некоторое время они ехали молча. Только полозья скрипели по снегу, а ветер шёл вдоль борта, словно пробуя на прочность всё, что оставалось живым.

Потом у самой двери офицер вдруг наклонился чуть ближе и сказал так тихо, что эти слова достались только ей:

— О таком чуде генерал узнает раньше, чем вы доедете.

Элея открыла глаза.

Он уже отстранился, снова став тем же собранным человеком из дома Эйр-Рагар. Но фраза осталась.

Не утешение. Не угроза. Предупреждение.

Она отвернулась к маленькому замёрзшему оконцу, за которым тонула в снегу дорога на север, и впервые с момента развода почувствовала по-настоящему ясно: её ссылка переставала быть тихим исчезновением.

Кто-то уже понёс вперёд весть, что в изгнанной жене генерала оказалось больше жизни, чем нужно было дому.

Глава 4. Северный приют

К вечеру ветер переменился.

Пока они шли по открытому тракту, он бил в лицо остро, зло, почти по-столичному — так, будто хотел только унизить холодом. Но чем дальше обоз поднимался к перевалу, тем тяжелее и глуше становился воздух. Снег уже не сек кожу мелкой крошкой, а валил густо, мягко, упорно, закрывая дальние холмы, редкие сосны и саму дорогу. Казалось, север не выталкивал пришлых прочь, а просто медленно, терпеливо заносил их собой, чтобы потом не вспоминать, были ли они вообще.

Элея сидела в санях, чувствуя каждую версту всем телом.

После родов на дороге руки у неё до сих пор ныли так, будто она целый день таскала камни. Под ногтями, как ей ни оттирали пальцы снегом и горячей водой, всё ещё чудился запах крови. Спина ломила от тряски. А внутри жило новое, тяжёлое знание: офицер не бросил ту фразу ради красоты. Кто-то и правда понёс вперёд весть о случившемся. И если новость об изгнанной жене, вытащившей мать и младенца почти из смерти, бежала быстрее саней, то северный приют встретит её уже не как безымянную ссыльную.

Вопрос был только в том, лучше это или хуже.

— До заката успеем, — сказал офицер, когда сани качнуло на крутом спуске. — Ещё немного.