Хозяйка гиблого поместья драконов

Глаза Хенны сузились.

— Вы ничего не знаете об этом доме.

— Верно. Поэтому спрашиваю тех, кто знает.

— Вы не знаете, что здесь пережили люди.

— Тоже верно. Поэтому не собираюсь обвинять тех, кто остался. Но тех, кто остался, я собираюсь организовать.

— Организовать? — старуха произнесла это слово с таким холодным удивлением, будто Лада предложила переставить горы.

— Да. У нас есть закрытая кухня, очаг, немного еды, сторож, ребёнок, ключница, документы, живой дом с тяжёлым характером и неизвестная опасность снаружи. Этого достаточно, чтобы перестать бегать по углам и начать думать.

Хенна медленно прошла в кухню. Ключи у её пояса звякнули — сухо, резко, как маленькое предупреждение. Она остановилась напротив Лады, и теперь их разделял только угол стола.

— Все новые хозяева начинали с приказов.

— А заканчивали чем?

— Кто как.

— Тогда я начну не как все.

— Уже начали.

В этих словах было не одобрение. Но презрения стало чуть меньше.

Лада протянула руку ладонью вверх.

— Ключи.

Брам шумно втянул воздух. Нисса застыла.

Хенна посмотрела на протянутую ладонь так, будто Лада потребовала отдать ей не связку железа, а память, власть и последнюю опору старого дома.

— Ключи Эйрен-Гарда не дают чужим.

— Дом сказал, что я хозяйка.

— Дом говорил и раньше.

— Но сейчас я стою здесь, а прежние ушли.

Удар получился жёстче, чем Лада хотела. Она увидела, как по лицу Хенны прошла тень. Не гнев даже, а старая, глубоко спрятанная утрата. Значит, среди ушедших были не только трусы и воры. Были те, кого она оплакивала.

Лада смягчила голос, но руки не убрала.

— Хенна, я не собираюсь отнимать у вас дом. Мне его уже отдали. Насильно. Вместе с долгами, страхами, проломами в стенах и детьми под столом. Вы можете считать меня ошибкой, наказанием, чужачкой, кем угодно. Но сегодня ночью, пока за стеной ходит то, чему Брам не хочет давать имя, а дом предупреждает о чужой крови, нам не до борьбы за связку ключей. Либо вы помогаете мне закрыть Эйрен-Гард, либо мешаете. Выбирайте.

Старуха молчала.

Очаг трещал, отбрасывая на её лицо резкие тени. За окнами сгущалась ночь. Где-то наверху по-прежнему была приоткрыта дверь, из которой лился бледный свет, и Лада чувствовала её даже отсюда, как чувствуют взгляд в спину.

Наконец Хенна сняла с пояса один ключ.

Не всю связку. Один.

Длинный, тёмный, с головкой в виде башни.

Она положила его на ладонь Лады.

— От восточного крыла. Там сухие комнаты. Одна даже с целыми окнами. На большее вы сегодня не готовы.

Лада сжала ключ.

— Это решу я.

— Нет, госпожа. Это решит дом.

В ту же секунду сверху раздался удар.

Не грохот рухнувшей балки. Не хлопок двери. Это был один тяжёлый шаг.

Потом второй.

Все в кухне замерли.

Нисса побледнела. Брам медленно поднял фонарь. Хенна закрыла глаза так, словно услышала голос того, кого давно ждала и боялась услышать снова.

Шаги шли по второму этажу.

Медленно.

К лестнице.

Лада положила ключ на стол, рядом с папкой документов, и повернулась к двери кухни.

— Кто это? — спросила она.

Никто не ответил.

Шаги остановились где-то в холле. Дом замер вместе с ними. Даже огонь в очаге будто стал ниже, осторожнее, тише.

А потом в глубине Эйрен-Гарда прозвучал уже не шёпот.

Голос был низким, хриплым, измученным, но живым.

— Кто посмел приказать моему дому?

Глава 4. Дети из мёртвого сада

Голос не был похож на шёпот стен.

Он не просачивался из камня, не звенел в ключах Хенны, не дрожал в огне очага и не прятался в чужом детском голосе. Он принадлежал живому существу — уставшему, злому, привыкшему к власти даже тогда, когда сил на эту власть почти не осталось.

Лада стояла у кухонной двери, не двигаясь.

За её спиной замерла Нисса. Брам поднял фонарь чуть выше, и свет лёг на его широкое лицо, сразу ставшее старше. Хенна не шелохнулась, только пальцы её сомкнулись на связке ключей так крепко, что металл сухо звякнул в тишине.

Голос прозвучал из холла.

Не с верхнего этажа, как ожидала Лада. Не из-за серебристой двери, не из потайной комнаты, не из прошлого. Он был ближе. Совсем близко. Там, за коридором, где ещё недавно темнели пустые рамы и дрожали золотые огоньки.

Лада медленно взяла со стола фонарь.

— Кто бы это ни был, — сказала она тихо, — он пришёл сам.

— Не ходите, — прошептала Нисса.

— Если он уже в доме, прятаться на кухне поздно.

— Госпожа, — хрипло произнёс Брам. — Позвольте мне.

Лада посмотрела на него.

Сторож держался крепко, но пальцы на рукояти старого ножа у пояса побелели. Хенна смотрела в сторону холла так, словно ждала не врага, а приговора, который много лет откладывали. Нисса почти не дышала.

И Лада поняла: все трое знают больше, чем говорят. Все трое боятся не одинаково, а каждый по-своему. Брам — как человек, который привык закрывать ворота от чужих, но не знает, как закрыть их от прошлого. Хенна — как та, кто когда-то уже потеряла слишком многое. Нисса — как ребёнок, которому запрещали даже задавать вопросы.

Значит, если сейчас Лада отступит, дом снова станет местом, где правят страхи, молчание и чужие недоговорённости.

— Нет, Брам, — сказала она. — Пойдём вместе. Но говорить буду я.

Старик хотел возразить, но Хенна неожиданно произнесла:

— Пусть идёт.

Лада обернулась.

— Почему?

— Потому что он спросил, кто посмел приказать его дому. Значит, ответить должна та, кто приказала.

В голосе старой ключницы не было поддержки. Только жёсткая правда, холодная, как каменный пол. Но Лада всё равно кивнула. Иногда и этого достаточно.

Она вышла первой.

Коридор после тёплой кухни показался длиннее, чем был. Фонарь в её руке горел ровно, но свет не разгонял тени до конца, а лишь отодвигал их к стенам. За спиной слышались тяжёлые шаги Брама, лёгкое дыхание Ниссы и почти бесшумная поступь Хенны. Дом молчал. Даже скрип половиц куда-то исчез, будто Эйрен-Гард сам задержал дыхание, ожидая встречи.

В холле было темно.

Золотые знаки на полу тускло тлели в трещинах плит. Главная дверь по-прежнему оставалась гладкой, без ручки, без щелей, с железной головой дракона снаружи. Лестница уходила вверх в густой сумрак; серебристая полоска света на верхней площадке погасла, словно дверь, открытая прежде, закрыли.

А у нижней ступени стоял мужчина.

Вернее, сначала Лада увидела только высокий силуэт.

Он опирался одной рукой на резной столб перил, будто без этой опоры не удержался бы на ногах. На нём была тёмная одежда старого покроя, слишком хорошая для слуги и слишком изношенная для хозяина: длинный камзол, потёртый на локтях, высокие сапоги, на плечах тяжёлая ткань, похожая на плащ, но больше напоминавшая крыло, сложенное за спиной. Волосы — тёмные, неровно отросшие — падали на лицо, скрывая половину черт. Вторую половину выхватывал фонарь: резкая скула, впалая щека, жёсткая линия рта.

Он был бледен так, как бывают бледны не от слабости, а от долгого отсутствия солнца.

И всё же в нём не было ничего беспомощного.

Даже сейчас, стоя с трудом, он занимал пространство так, будто холл, лестница, стены и сама тьма вокруг него действительно принадлежали ему по праву, которое не нуждалось в бумагах.

Лада остановилась в нескольких шагах.

Мужчина поднял голову.

Глаза у него были золотые.

Не карие, не янтарные, не освещённые случайным отблеском. Именно золотые — тёмное золото углей, которые долго лежали под пеплом и вдруг приняли воздух. В их глубине мелькнуло что-то нечеловеческое, древнее, раздражённое и болезненно настороженное.

— Вы не ответили, — сказал он.

Теперь голос звучал тише, но от этого не мягче.

Лада сильнее сжала ручку фонаря.

— Если вопрос был ко мне, отвечаю: я приказала.

Брам шумно втянул воздух за её спиной. Нисса спряталась за его рукав. Хенна не издала ни звука.

Мужчина смотрел только на Ладу.

— Кто вы?

— Мирана Вейрхольд. Новая владелица Эйрен-Гарда.

Золотые глаза сузились.

— Ложь.

Слово ударило сухо и резко, но Лада не отступила.

— Документы на кухне. Печать дома на них тоже. Если у вас претензии к канцелярии, придётся подождать до утра: Ровен Штайн уехал.

При имени секретаря губы мужчины чуть заметно дрогнули, и это движение было не улыбкой.

— Штайн привёз вас?

— Да.

— И оставил?

— Он очень старался этого не делать, но дом оказался настойчивее.

Мужчина перевёл взгляд на Брама, затем на Хенну. На Ниссе его взгляд задержался всего на мгновение, но девочка всё равно вздрогнула.

— Хенна.

Старая ключница склонила голову.

Не поклонилась. Просто признала, что услышала.

— Господин.

Лада медленно повернулась к ней.

— Господин?

Хенна не посмотрела на Ладу.

— Лорд Севар Эйрен. Последний хозяин этого дома.

В холле стало тесно от тишины.

Лада снова посмотрела на мужчину у лестницы.

Лорд Эйрен.

Имя из шёпота Ниссы. Имя, после которого дом никого не слушал. Имя человека, который, по словам всех, то ли исчез, то ли умер, то ли стал частью проклятия Эйрен-Гарда. И вот он стоял перед ней — живой, измученный, опасный, с золотыми глазами и голосом, способным заставить взрослых людей замирать.

Последний хозяин.

Только дом уже признал другую хозяйку.

— Последний? — переспросила Лада. — Удобное слово. Оно может означать и прежний, и единственный.

Золотой взгляд снова вернулся к ней.

— Осторожнее.

— С удовольствием. Как только пойму, с кем разговариваю: с человеком, призраком, хозяином дома или его главным недоразумением.

Брам тихо кашлянул, будто подавился воздухом. Нисса замерла совсем. Хенна наконец взглянула на Ладу — быстро, остро, почти с испугом.

Севар Эйрен не двинулся. Только пальцы на перилах сомкнулись сильнее. На мгновение Ладе показалось, что дерево под его ладонью потемнело, словно от жара.

— Вы смелая или глупая?

— Сегодня я уже слышала несколько вариантов. Новая, чужая, ошибка, наказание. Добавим ваши два к списку и разберёмся утром.

В его глазах вспыхнуло что-то похожее на гнев. Дом откликнулся тихим гулом в стенах.

Лада ощутила этот гул кожей. И всё же не опустила взгляд.

— А сейчас, лорд Эйрен, если вы действительно живой человек и действительно имеете отношение к этому дому, у нас есть более срочные вопросы. В стене у конюшни пролом, за ним следы ночного ходока или кого-то похожего. Кухонная дверь была без нижней задвижки. Часть слуг ушла, унося вещи. Ровен Штайн сбежал после того, как увидел тень в окне второго этажа. Дом предупредил о чужой крови у ворот и старом долге. А в кухне ребёнок прятался под столом, потому что привык бояться взрослых. Так что, если хотите спорить о праве собственности, становитесь в очередь. До вас у меня уже целый дом проблем.

Она сказала это ровно, но к концу голос всё же стал жёстче.

Не от желания победить. От усталости. От холода. От того, что за несколько часов её вырвали из прежней жизни, бросили в чужое тело, привезли в проклятое поместье, заперли внутри, познакомили с живым домом, тенями, тайными детьми и теперь ещё поставили перед мужчиной, который считал себя хозяином.

Хватит.

Севар Эйрен молчал.

Он смотрел на неё долго, слишком долго. В его взгляде не было ни восхищения, ни внезапной мягкости. Хорошо. Лада и не хотела, чтобы первый встреченный золотоглазый мужчина вдруг проникся к ней симпатией за три дерзкие фразы. В его взгляде было другое: тяжёлое недоверие человека, которого много раз предавали, и острое, почти звериное внимание.

— Дом не признаёт чужих, — наконец сказал он.

— Тогда, видимо, я не чужая.

— Вы Вейрхольд.

— Это имя тела, в котором я очнулась.

Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

Хенна резко подняла голову. Брам нахмурился. Нисса медленно выглянула из-за его рукава. Севар не изменился в лице, но воздух вокруг него будто потемнел.

Лада поняла, что сказала слишком много.

Но отступать было поздно.

— Объяснять это я сейчас не буду, — добавила она. — Потому что сама не всё понимаю. И потому что ночь не лучшее время для больших признаний. Хотите считать меня Миранной Вейрхольд — считайте. Хотите считать самозванкой — пожалуйста. Но дом впустил меня, признал, зажёг очаг и принял первый приказ. Это факт. С фактами спорить можно, но пользы мало.

Севар медленно выпрямился.

Это движение стоило ему усилия. Лада заметила: как напряглись мышцы у рта, как он на секунду сильнее вцепился в перила, как глухо отозвался дом под ногами. Он был не слабым, нет. Но что-то удерживало его, выматывало, словно сама жизнь в этом доме давалась ему через сопротивление.

— Первый приказ, — повторил он.

— Держать стены до утра. Не пускать чужих. Своих не пугать без нужды. Огонь в кухне не гасить.

По холлу прошёл слабый, почти насмешливый скрип.

Лада подняла взгляд к потолку.

— Да, последнее особенно важно.

И тут Севар Эйрен неожиданно усмехнулся.

Усмешка вышла короткой, хриплой, без радости, но настоящей. Она тут же исчезла, однако на мгновение его лицо перестало быть каменной маской и стало лицом человека, который помнил, как звучит смех, хотя давно им не пользовался.

— Дом не любит, когда ему приказывают.

— Я тоже не люблю. Но нам обоим придётся привыкать.

— Вы говорите так, будто останетесь.

— Я уже осталась.

— Вы не понимаете, что это значит.

— Зато все вокруг с удовольствием повторяют мне эту фразу, не объясняя смысла. Начинает раздражать.

Его взгляд стал острее.

— Эйрен-Гард не выпускает тех, кого признаёт.

Слова прозвучали спокойно.

Слишком спокойно.

Лада почувствовала, как у неё внутри всё на миг похолодело сильнее, чем от северного двора. Нисса опустила глаза. Брам тяжело вздохнул. Хенна смотрела в сторону, будто эта правда была старой и всё равно каждый раз резала.

— Совсем? — спросила Лада.

— До закрытия долга.

— Какого?

Севар молчал.

Лада едва не рассмеялась, но сдержалась. Смех сейчас был бы не весёлым.

— Конечно. Ещё один человек, который умеет говорить половину.

— Остальное убивает быстрее.

— Незнание тоже.

Он посмотрел на неё так, будто хотел возразить, но в этот момент за стенами дома раздался протяжный, тонкий звук.

Не из сада.

Откуда-то дальше.

За двором, за стеной, за старой оранжереей, которую Лада ещё не видела.

Сначала это был просто скрип, словно ветер раскачал ржавую раму. Потом к нему примешался другой звук — короткий, испуганный, почти человеческий.

Детский.

Нисса вскрикнула и рванулась вперёд, но Брам успел схватить её за плечи.

— Нет!

— Там Тави! — выдохнула девочка. — Он не успел вернуться!

Хенна резко повернулась к ней.

— Ты сказала, они ушли из сада до заката.

— Они должны были! Я думала, успели!

Севар Эйрен сделал шаг вниз.

Дом глухо застонал под его ногой. Лада увидела, как на мгновение лицо мужчины исказилось, будто ему в грудь вонзили невидимый крюк. Он удержался, но Хенна тут же оказалась ближе.

— Вам нельзя.

— Отойди.

— Нельзя, господин.

Он посмотрел на неё — страшно, холодно, по-хозяйски. Но старая ключница не отступила.

Лада быстро перевела взгляд с них на Ниссу.

— Кто такой Тави?

Девочка вырывалась из рук Брама, по щекам у неё уже текли слёзы.

— Он маленький. Он не говорит, когда боится. Они живут в старой оранжерее, только ночью им нельзя там оставаться, потому что стекло поёт и сад зовёт. Я сказала им уйти раньше, правда сказала!

— Кто они?

Нисса зажмурилась.

— Дети.

Лада на секунду закрыла глаза.

Дети из мёртвого сада.

Вот и новая дверь, которую дом решил открыть этой ночью. Не серебристую наверху. Не подвал. Не тайну лорда Эйрена. Сначала — живые.

Она повернулась к Браму.

— Сколько?

— Госпожа…

— Сколько детей?

Сторож отвёл взгляд.

— Пятеро. Может, шестеро. Они не всегда показываются.

— И вы все об этом знали?

Молчание ответило лучше слов.

В груди у Лады поднялась такая горячая злость, что на миг стало не холодно.

— В моём доме прячется ребёнок под столом, в саду живут дети, по двору ходят твари, а вы спорите, кому нельзя на лестницу?

— Они не в доме, — глухо сказал Брам. — В оранжерее.

— Это земля Эйрен-Гарда?

— Да.

— Значит, в моём доме.

Севар Эйрен смотрел на неё, и теперь в его взгляде впервые что-то изменилось. Недоверие никуда не делось, но к нему примешалось напряжение, будто он ждал, какое решение она примет, и заранее был уверен, что ошибётся.

Лада подошла к столу, взяла ключ от восточного крыла и сунула его в карман. Потом подняла плащ, ещё влажный, тяжёлый, неприятно холодный, но всё же защищающий от ветра.

— Брам, фонарь. Нисса, ты остаёшься с Хенной.