Эрл. Ветры Кимрады

— Нет! — Эрл шагнул вперёд, будто мог дотянуться до него сквозь толщу камня и металла. — Ты лжёшь! Такого быть не может!

Дирек снова усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только усталость и какая-то горькая уверенность.

— Опять глупый. Опять наивный. Ладно. Вот, прочти. Сам убедись.

Он наклонился, поднял с пола сложенный лист бумаги и бросил его вниз. Письмо пролетело сквозь решётку и упало к ногам Эрла, лёгкое, как перышко, но тяжёлое, как приговор.

Эрл замер. Он смотрел на этот лист, будто на ядовитую змею, готовую ужалить. Потом медленно наклонился, поднял его, развернул. Буквы плясали перед глазами, но он заставлял себя читать. Каждое слово било по нему, как удар хлыста.

Письмо было от Айши.

«Эрл, если ты читаешь это — значит, всё сложилось именно так, как и должно было. Прости, что заставила тебя поверить в то, чего никогда не было. Мне было скучно в этих бесконечных дворцовых залах, среди лиц, которые улыбаются, но никогда не смотрят по-настоящему. Ты был… развлечением. Яркой вспышкой в серой рутине. Ты казался таким свободным, таким живым, и я хотела хоть на миг почувствовать то же самое.

Но теперь я вижу, каким наивным всё это было. Ты — воздушный пират, оборванец, вор и разбойник. У тебя нет ни дома, ни чести, ни будущего. А у меня есть долг. Есть сын. Есть трон, который я должна защищать, даже если он больше не принадлежит мне по праву, а лишь по воле судьбы.

Не ищи меня. Не пытайся спасти. Это не нужно. Я не хочу быть спасённой. Всё, что между нами было, — просто игра, в которую я играла, пока мне не надоело. Ты поверил в неё всерьёз, и мне жаль, что это причинило тебе боль. Но так даже лучше: теперь ты сможешь забыть.

Прощай. Пусть небо будет к тебе добрее, чем была я».

Эрл дочитал до конца. И замолчал.

Вся его ярость, вся его ненависть, весь его гнев — всё это вдруг исчезло, будто кто-то вылил на него ведро ледяной воды. Он стоял посреди камеры, сжимая письмо в руке, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не кость, не мышца — что-то глубже, что-то, что держало его на ногах.

Дирек посмотрел на него сверху вниз, чуть склонив голову, будто оценивая, насколько сильно удар достиг цели.

— Ладно. Оставлю тебя наедине с твоими мыслями. Может, теперь ты поймёшь, что я не враг тебе. Я просто… делаю то, что должен.

Решётка снова опустилась, закрывая проём, и свет снова стал узким, холодным, чужим. Эрл остался один. Он медленно опустился на пол, прислонился спиной к стене, которую ещё недавно пытался разбить. Письмо лежало у него на коленях, смятое, будто он пытался стереть с него слова, просто сжав его в кулаке.

Но чернила не стирались. Они оставались на бумаге — и в его памяти.

«Морская искра» плыла по небу ровно, будто сама стихия склонилась перед её стальными рёбрами и шёлковыми парусами. Курс был верным, небо — спокойным, ветер послушно толкал корабль вперёд. Всё под контролем, всё предельно ясно и предсказуемо. И от этой обманчивой ясности то, что случилось дальше, казалось ещё более невозможным — словно сон, в который проваливаешься, не успев моргнуть.

Тимер сидел, прислонившись спиной к борту, и смотрел куда-то вверх, будто пытался прочесть в небе забытые звёзды. Брус стоял за штурвалом, уверенно, по-хозяйски положив ладони на рычаги, будто и правда вспомнил, как управляться с летающим кораблём.

— Брус, — негромко позвал Тимер, не отрывая взгляда от высоты. — А что ты знаешь про Кимраду?

Брус хмыкнул, не оборачиваясь.

— Обратился не по адресу. Я знаю Западный край. Где найти хорошее вино, где самые весёлые таверны, где… ну, ты понял. Надеюсь, когда-нибудь эта информация пригодится и тебе. А что там делается за пределами Западного края — не моего ума дело.

Тимер чуть улыбнулся, но в улыбке не было веселья — только лёгкая горечь.

— А вот я должен знать. У меня были лучшие учителя, огромная библиотека под рукой. И что? Всё сплошь легенды да предания. Про древние северные королевства, про Чёрную стену… Как она устроена, кем построена, почему стоит веками и не рушится. Хочется точных фактов. А в книгах их нет. Там только сказки для детей и стариков.

Взгляд Тимера скользнул по парусам, по натянутым канатам, а потом снова ушёл в высокое, синее небо.

— Смотри, — вдруг сказал он, прищурившись. — Птица? Так высоко?

Брус прищурился, вглядываясь в точку, едва заметную на фоне лазури.

— Да мало ли. Может, орёл. Может, вообще облако.

— Поднимись выше, — попросил Тимер. — Хочу разглядеть.

— Без проблем. Сейчас сделаем.

Брус потянул рычаги, и «Морская искра» послушно задрала нос, устремляясь вверх. Но стоило кораблю набрать высоту, как Тимер почувствовал, будто неведомая сила подхватила их и понесла дальше — не по воле штурвала, а по чужой, тяжёлой воле.

Чёрная точка на небе росла, увеличивалась, расплывалась, обретая очертания. И уже было ясно: это не птица. Это нечто огромное, гладкое, идеально ровное, в форме гигантского треугольника. Осколок Чёрной стены.

— Брус! — крикнул Тимер, голос его дрогнул от внезапного ужаса. — Спускайся! Срочно!

— Не могу! — рявкнул Брус, дёргая рычаги, вдавливая педали, будто хотел силой заставить корабль слушаться. — Он не слушается! Гравитационные волны… Они сильнее. Нас тянет к нему, как щепку к водовороту!

«Морская искра» стремительно поднималась, неумолимо приближаясь к чёрному монолиту. Он рос, заполняя собой всё небо, и Тимеру казалось, что он уже различает на его поверхности тонкие светящиеся прожилки — будто внутри камня текла живая энергия.

— Мы разобьёмся! — прохрипел Тимер, вцепившись пальцами в борт так, что побелели костяшки. — Нас размажет об этот камень, как муху, а потом осколки полетят вниз и мы вместе с ними…

Брус стиснул зубы, не сдаваясь, боролся с непокорной машиной до последнего мгновения. Но реальность вдруг щёлкнула, как сломанная шестерёнка, и всё изменилось.

В один миг небо исчезло. Исчез чёрный треугольник. Исчезли ветер и высота.

«Морская искра» больше не летела по небу. Она стояла на воде. На идеально гладкой воде, без единой волны, без малейшей ряби — как на отполированном зеркале. В этой зеркальной глади отражалось небо, окрашенное красками закатного солнца. Только самого солнца не было. Ни диска, ни лучей, ни даже намёка на светило — только его отсвет, застывший, как краска на холсте.

Вокруг царила абсолютная, звенящая тишина. Ни крика чаек, ни шёпота ветра, ни плеска воды. Всё застыло, будто кто-то взял мир и остановил его на мгновение, чтобы рассмотреть поближе.

Тимер медленно поднялся, чувствуя, как дрожат колени. Он повернулся к Брусу, и голос его сорвался от нарастающего волнения:

— Мы что… умерли?

Но Брус не ответил. Он стоял у штурвала в той же позе, в какой боролся с управлением: плечи напряжены, пальцы вцепились в рычаги, взгляд устремлён вперёд, будто он всё ещё видел перед собой чёрный монолит. Только теперь он был неподвижен, словно его заморозили в этом отчаянном усилии.

— Брус? — Тимер сделал шаг вперёд, потом ещё один, голос его задрожал. — Эй! Брус!

Никакого ответа. Никакой реакции. Даже дыхания не было слышно.

Тимер протянул руку и осторожно коснулся плеча Бруса. Рука ощутила не тепло живого тела, а холод, похожий на тот, что бывает у металла на морозе.

Он отдёрнул руку, огляделся, будто надеялся увидеть хоть что-то знакомое, хоть какую-то подсказку. Но «Морская искра» стояла посреди бесконечного зеркала, в котором отражалось невозможное небо. И в этом отражении Тимеру вдруг показалось, что он видит не только краски заката, но и тени чего-то огромного, древнего.

— Что это за место? — прошептал он, и его собственный голос прозвучал странно, будто не принадлежал ему, а прилетел откуда-то издалека. — Что мы сделали?

На палубе, словно они всегда там стояли, появились двое. Тимер не заметил ни мгновения, когда их не было, ни мгновения, когда они возникли. Просто в один миг их не было — а в следующий они уже спокойно шли по палубе, будто прогуливались по набережной в тихий вечер.

Рыжеволосая девушка и парень в странных для Тимера одеждах: комбинезонах с множеством карманов, с тонкими светящимися полосками, назначение которых он не мог угадать. У парня на груди была небольшая табличка со светящейся надписью: NOVA.

— Всё идёт не по плану, сестра, — произнёс парень ровным, почти музыкальным голосом, в котором не было ни волнения, ни спешки — лишь холодная, безупречная ясность.

Девушка вздохнула, и этот вздох прозвучал не как человеческая усталость, а как тихий звук далёкой, огромной машины.

— Жаль, что я выбрала Лиру проводником своей воли.

Услышав знакомое имя, Тимер рванулся вперёд, позабыв про чёрный монолит, про опасность, про всё на свете.

— Вы боги?! — выкрикнул он. — Вы знаете Лиру?!

Парень чуть наклонил голову, будто изучал Тимера, как изучают редкий, но не слишком сложный механизм.

— Мы не боги. Хоть сила наша и велика.

— Тогда кто вы?

— Инженеры.

— Те, что создали стену?

— Стену, — спокойно подтвердила девушка, будто перечисляла детали обычного чертежа. — И гравитационные волны. И Чёрное солнце.

— Я так много хотел узнать! — воскликнул Тимер, задыхаясь от внезапного потока вопросов, которые копились в нём годами. — Для чего? Как всё это работает? Что случилось с северными королевствами?

Голос девушки стал ровным, отстранённым, но при этом удивительно понятным — будто она говорила не словами, а напрямую вкладывала знания в его сознание.

— Это наука, никакой магии. Чёрное солнце — объект, машина, создающая сильную гравитацию. Стена распределяет её по планете, вернее, по тому, что от неё осталось, в виде гравитационных волн. Волны держат все части планеты вместе, как держит нитка разорванную ткань. Волны действуют только на неживую материю. Если бы мы не создали эти машины, планета распалась бы много веков назад, во времена древнего катаклизма, разрушившего северное полушарие.

Парень продолжил, его голос звучал, как запись, которую можно слушать бесконечно, и она никогда не надоест:

— К сожалению, мы, инженеры, не властны над живой материей. Мы не можем влиять на людей. Люди свободны в своём выборе, в своих действиях. Мы управляем только неживой материей. Можем создать что угодно, казалось бы, из ничего. Мы спасли этот мир и сейчас стремимся удержать его от дальнейшего разрушения, стремимся восстановить его. За недосягаемым для простых людей горизонтом наши машины собирают планету заново, по кусочкам.

Девушка чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление, но без капли слабости.

— Из принципа невмешательства мы стараемся не касаться судеб людей. Но вмешались. И Лира не справилась. Она всего лишь человек. Мы вмешались, потому что то, что произошло с Эрлом и его родителями, — наша вина. Игры с гравитацией, пространством, материей, временем не проходят бесследно. Сильная гравитация затрагивает и другие миры. Эрл и его родители — они из другого мира. Их дирижабль попал в разлом в пространстве. Буря в Карпатах стала дверью в этот мир.

— Дирижабль? — переспросил Тимер, чувствуя, как слова царапают язык, будто он пытался произнести что-то на чужом, забытом языке. — Что такое дирижабль? Что такое Карпаты? Я не знаю таких вещей!

— Ты знаешь уже достаточно много, — спокойно ответил парень, будто подводил итог лекции. — Мы дадим тебе другие знания. Как и где искать Эрла. А далее он волен сам выбирать свой путь. Мы примем любое его решение. В этом наша суть: создавать условия, а не диктовать выбор.

И в тот миг, когда Тимер хотел спросить ещё хоть что-нибудь, мир снова щёлкнул.

Он очнулся в той же позе, в какой и был: сидя, прислонившись спиной к борту корабля. Над головой было чистое, синее, обычное небо. Никакого чёрного треугольника. Никакой зеркальной воды. Никаких инженеров.

Брус невозмутимо и спокойно держал курс. «Морская искра» летела по небу, как ни в чём не бывало, будто и не пыталась взлететь навстречу гибели.

— Так что ты там говорил, коротышка? — с усмешкой бросил Брус, не отрываясь от штурвала. — Ты хотел подарить мне южный замок?

Тимер не ответил. Он сидел, сжимая пальцами доски борта, и пытался понять, что это было. Сон? Видение? Бред? Или солнце напекло голову?

— Эй, ты что там замолчал? — Брус покосился на него, ухмылка стала шире. — Болтал без остановки и вдруг замолчал. Ну ладно, захочешь — продолжишь. Но про замок я не забуду, так и знай.

Тимер медленно провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки сна. Он хотел было рассказать Брусу про инженеров, про Чёрное солнце, про то, что Эрл из другого мира… Но слова застряли в горле. Как объяснить то, что звучало как безумие, даже в его собственных ушах?

Вместо этого он хрипло произнёс:

— Замок… Да, замок. Ладно. Пусть будет замок.

Брус фыркнул, довольный, будто уже мысленно расставлял в этом замке бочки с вином и устраивал пиры.

А Тимер снова посмотрел в небо. И ему показалось, что на мгновение в его глубине мелькнула тонкая, едва заметная линия — как след от лезвия, разрезавшего реальность. Он пошарил по карманам. В одном из них лежала неизвестно откуда взявшаяся карточка. Он достал её. Невероятно плотная, тонкая, перламутрового цвета. На не переливались буквы NOVA. Под буквами была еще одна надпись: плюс цифра, скобка, три цифры, снова скобка, три цифры, тире, две цифры, тире и еще две цифры.

Прошло столько дней, что Эрл перестал считать. На лице его появилась жёсткая, колючая борода, волосы сбились в тёмные колтуны, а под глазами залегли глубокие тени, похожие на следы от ударов. Он выглядел так, словно сражался не с каменными стенами, а с самой пустотой — и проигрывал.

Чтобы не сойти с ума, он занялся делом. Со стороны это выглядело как безумие: он брал тонкие, ломкие прутики, которые раз в несколько дней ему бросали сквозь решётку вместе с куском чёрствого хлеба, и царапал ими по стенам. Угля не давали, да и вряд ли он бы помог — камень был слишком твёрд. Но прутики хоть оставляли едва заметные следы, и этого Эрлу хватало.

Он рисовал не узоры и не каракули — он чертил машину. Схемы узлов, соединения тяг, расчёт углов, распределение нагрузки — всё, что он видел внутренним взором, когда вглядывался в устройство мира. Он искал логику в самой тюрьме: в толщине стен, в расположении стыков, в направлении едва уловимых трещин. Перескакивая от одной стены к другой, он нервно сверял наброски, будто пытался уловить закономерность, которая откроет ему путь наружу.

Иногда он останавливался, прищуривался и шептал: — Здесь не хватает звена… Тут должен быть противовес… Или рычаг… Или…

Но стены молчали. Они были глухи к его догадкам.

В один из таких дней в люке над решёткой снова появилась фигура Дирека. Свет из проёма упал на камеру узкой полосой, на мгновение высветив едва заметные царапины на стенах.

— Эй, узник! Живой?! — крикнул Дирек, будто проверял не человека, а старый механизм — работает ли ещё.

Эрл не повернул головы. Он не хотел тратить силы на слова. Вместо этого он поднял маленький камешек, который нашёл в углу, и бросил его в сторону решётки. Камешек звякнул о металл и откатился.

Дирек хмыкнул: — Живой. Ну ладно. У меня вести для тебя. Вся Кимрада шумит. У падишаха Сахиба и королевы Айши будет второй ребёнок. Так что видишь, я оказался прав. Всё, что я сделал, я сделал ради твоего блага.

Эрл по-прежнему не отвечал. Он снова склонился к стене и продолжил водить прутиком, будто каждое движение могло стать ключом.

— Ты хоть знаешь, какой сегодня день? — не унимался Дирек, словно ему важно было услышать хоть какой-то человеческий звук.

— У меня своё время, — пробормотал Эрл, не отрываясь от стены.

— Да? Ну и какое же сегодня число?

Эрл замер на мгновение, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом чётко, без колебаний произнёс:

— Двадцать второе декабря тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

Дирек застыл. Его лицо на секунду потеряло привычную холодную уверенность. Он нахмурился, будто услышал фразу на незнакомом языке, смысл которой ускользал от него.

— Что за цифры ты назвал? — переспросил он, будто надеялся, что ослышался.

Но Эрл уже не слушал. Он снова перескочил к другой стене, присел на корточки и начал выцарапывать новый узел схемы, такой сложный, что линии сливались в сплошную паутину.

Дирек ещё несколько секунд смотрел вниз, пытаясь разгадать, что скрывается за этим странным ответом, за этими безумными рисунками, за самим поведением Эрла. Потом медленно покачал головой, будто отгоняя наваждение.

— Ладно… Похоже, ты всё-таки сошёл с ума, — пробормотал он скорее себе, чем Эрлу. — Жаль. Был толковый парень.

И люк закрылся. Решётка встала на место, свет исчез, и комната снова погрузилась в полумрак.

Джамаль стоял чуть позади Сахиба, ровно, как полагается верному советнику. Но внутри у него всё сжималось от тяжести, которую он носил уже не первый день.

— Ты просишь отдать мне Эрла, — Сахиб говорил спокойно, будто речь шла о погоде, а не о человеке, который мог решить судьбу Чёрной стены. — Или хотя бы привлечь его к делу. Но ты сам понимаешь, почему я отказываю. На свободе Эрл опасен.

Джамаль кивнул, не поднимая глаз. Он научился прятать ярость за вежливым наклоном головы.

— Я доказал свою преданность, вернув Айшу. Я доказал, что умею решать сложные вопросы.

— Именно поэтому я доверяю тебе другие задачи.

«Другие задачи», — повторил про себя Джамаль, и слово это прозвучало как насмешка. Он позволил теням проникнуть в его душу — ради чего? Чтобы снова оказаться на вторых ролях, чтобы его идеи называли «слишком смелыми», а его самого — всего лишь исполнителем?

Когда Сахиб повернулся к нему спиной, рука сама скользнула к поясу. Холод металла был знакомым, почти родным. Кинжал лёг в ладонь, как обещание, что справедливость можно взять силой.

Он уже почти сделал шаг. Почти занёс руку.

И тут тени, которые он носил в себе, шевельнулись. Не как союзники, а как холодные наблюдатели.

«Подожди», — прошептали они, и голос их был не ласковым, а расчётливым. «Посмотри, как будет развиваться ситуация. Быть может, будет лучший момент».

Джамаль замер. Пальцы разжались, и кинжал снова скользнул в ножны.

Сахиб ничего не заметил. Он уже говорил с кем-то другим, отдавал распоряжения, будто Джамаля здесь и не было.

А Джамаль смотрел ему вслед и понимал: его время придёт. Но не сегодня.

Прошло ещё какое-то время. Дни сливались в один тягучий, серый поток. Эрл просыпался, чертил, засыпал, снова просыпался — и однажды, открыв глаза, увидел, что люк наверху открыт. Сквозь проём лился бледный, сухой свет, а из темноты свисала верёвка.

Эрл замер, не веря своим глазам. Он смотрел на эту верёвку так, будто она была не куском пеньки, а мостом в другой мир.

Он попытался подняться, но ноги дрожали, мышцы не слушались. Он подтянулся, сорвался, упал с небольшой высоты, ударился плечом, но даже не застонал. Снова ухватился за верёвку. И снова сорвался. Упав в очередной раз, он чувствовал, как слабеет надежда. Но он снова потянулся к верёвке, заключив в этом движении всю свою волю.

И ему удалось удержаться. Он полз вверх, цепляясь пальцами, подтягивался, вдыхая пыль и запах старой пеньки. Наконец-то, путём невероятных усилий узник покинул свою камеру. Тяжело дыша, он лежал на полу лицом вверх и разглядывал крохотное, пустое помещение без окон. Нельзя было долго лежать, нужно было бежать. Его тюремщики могли вернуться в любой момент. Дверь была не заперта. Эрл отворил её и оказался снаружи. Он посмотрел на то строение откуда только что вышел - крохотный домик — простой, с низкой крышей, стоящий у самого края огромного каньона. Вокруг лежала безмолвная пустыня, ровная и пустая, жаркая будто мир закончился где-то за горизонтом. Эрл был свободен. Но свобода пахла пылью и одиночеством.

Дирек вернулся к темнице только через несколько дней. Он шёл спокойно, будто ничего не могло измениться. Но стоило ему подойти к домику, как он почувствовал неладное. Дверь была приоткрыта. В комнате — ни звука, ни движения.

Он подошёл к люку, наклонился, заглянул вниз.

Камера была пуста.

Дирек побледнел. Он спустился вниз, шагнул в камеру, и взгляд его скользнул по стенам. Там, где раньше были едва заметные царапины, теперь, в свете фонаря, проступали странные линии.

Он провёл рукой по стене — и грязь с его ладони попала в борозды, оставленные прутиком. И вдруг линии стали отчётливыми. Проявился чёткий, выверенный чертёж.

Дирек судорожно огляделся, схватил горсть пыли с пола, размазал её по другой стене — и там тоже проступил рисунок. Он метался по камере, мазал стены, тер их рукавом, пока не стали видны все схемы.

На чертежах был изображён самолёт — с точными пропорциями, с подписями, с расчётами узлов. И крупными, уверенными буквами было выведено: «И153 Чайка».

Дирек смотрел на эти линии, и в его глазах загорался алчный, холодный огонь. Возможно, в этих чертежах скрывалась тайна, которая стоила многих денег. Или даже власти.

Дальнейшая судьба Эрла доподлинно неизвестна. Ходят разные слухи и версии. По одной — он погиб в зыбучих песках, растворившись в безмолвной пустыне, будто его никогда и не было. По другой — его спасло племя людей с бронзовой кожей, живущих среди скал и знающих тайны ветра и песка.

Мы будем придерживаться этой версии. Тем более что где-то через полгода, а быть может, и больше, к городу Микея, висящему в небе на огромном острове, подошёл воздушный корабль. На его палубе стоял человек, очень похожий на Эрла. Он смотрел вверх, на парящий город, и в его взгляде не было ни страха, ни удивления — только спокойная уверенность человека, который прошёл через смерть и вернулся, чтобы закончить начатое.

Корабль медленно входил в гавань Микеи, рассекая воздух так ровно, будто он сам подстраивался под его курс. Эрл стоял у борта — один, как и все последние дни. Лицо его хранило отпечаток пережитых испытаний: кожа потемнела от солнца и ветра, борода легла жёсткой линией, а в глазах застыла спокойная твёрдость человека, который многое видел и теперь готов принять любые грядущие события. Он смотрел вперёд, не моргая, будто пытался прочесть в очертаниях города свою судьбу.

Порт Микеи разительно отличался от шумной, хаотичной гавани Кимрады. Здесь всё было выверено, словно работало по невидимым, но безупречным часам. Механизмы скользили над палубами пришвартованных судов, подхватывая грузы с холодной точностью и унося их вглубь доков. Ни криков грузчиков, ни суеты — только ритмичный гул машин, свист пара и мерное щёлканье шестерёнок.

Корабли в этой гавани тоже были иными: не деревянные исполины с парусами, а изящные стальные конструкции, чьи корпуса поблёскивали в лучах солнца. Они стояли в клубах пара, словно мифические существа, застывшие между стихиями — между воздухом и огнём. Эрл скользнул взглядом по линиям обшивки, по тонким соединениям пластин, и в груди у него шевельнулось знакомое чувство — то самое, что всегда приходило, когда он видел хорошую инженерию: восхищение, смешанное с тихой завистью.

Трап опустился, и Эрл ступил на причал. Он ещё не успел сделать и десятка шагов, как к нему подошла девушка. На ней было платье, белое и воздушное, будто сотканное из облаков. Светлые волосы до плеч слегка колыхались от лёгкого ветра, кожа казалась почти прозрачной, а тонкие, изящные руки были сложены перед собой в лёгком, почти церемониальном жесте.

— Эрл, — тихо произнесла она, будто пробуя имя на вкус, и улыбнулась — не широко, а едва заметно, так, что улыбка скорее угадывалась, чем читалась. — Мы долго ждали тебя. Потерянного сына Марии и Александра.

Эрл замер. Имя родителей, произнесённое вслух, ударило по нему сильнее любого шторма. Он всмотрелся в лицо девушки, пытаясь отыскать в нём хоть намёк на подвох, на ложь, на жестокую шутку.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, и голос его прозвучал грубее, чем хотелось.

Девушка чуть склонила голову, будто извиняясь за то, что коснулась чего-то слишком личного.

— Не так много, как хотелось бы, — призналась она. — Ты был потерян ещё ребёнком. Но твои следы снова нашлись, когда ты прибыл в Атию уже взрослым. С тех пор мы ждали, когда ты придёшь туда, где больше всего нужен.

Эрл сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна вопросов — острых, жадных, требующих немедленных ответов.

— Я хочу знать всё, — проговорил он, глядя ей прямо в глаза. — Каждую деталь. Кто «мы»? Откуда вы знали, что я приду? И что значит «где больше всего нужен»?

Девушка не отвела взгляда. В нём не было ни торжества, ни тайны — только спокойная уверенность.

— Всё это лучше обсудить не здесь, — она кивнула в сторону города, где над крышами вились тонкие линии пара, а где-то вдалеке ритмично пульсировал свет, будто город дышал в такт своим машинам. — Пойдём в Институт флоры и фауны. Там есть место, где мы сможем спокойно поговорить.