Алхимик чёрного рынка

Ефрем действовал быстрее, чем Артём успел испугаться. Мокрая тряпка — у старика она всегда висела на крюке у перегонного куба, как у повара полотенце — накрыла ёмкость. Вторая — стол. Третья — пергамент, но было поздно: угли и пепел, таблица погибла. Ефрем растоптал оставшиеся искры, обжёг ладонь, выругался длинно — Артём не понял половины слов, но интонация была универсальной.

Дым рассеивался медленно. Пахло палёным деревом и чем-то кислым — виталис при сгорании давал едкий зеленоватый дым, который щипал глаза и горло. На потолке — чёрное пятно копоти размером с тарелку. Одна из склянок на соседнем стеллаже треснула, и из неё медленно капало что-то тёмное.

Артём стоял, сжимая пустую пипетку, и чувствовал, как руки мелко дрожат. Адреналин.

— Четвёртая капля, — сказал Ефрем, дуя на обожжённую ладонь. — Я предупреждал.

— Ты сказал «осторожно». Ты не сказал «вспыхнет».

— Потому что я не знал, вспыхнет ли. — Ефрем сел на ступеньку. — Я говорил: виталис непредсказуем. Четвёртая капля могла усилить зелье, могла ничего не сделать, могла вспыхнуть. Угадать нельзя. Формулы нет.

Артём посмотрел на закопчённый потолок. В его мире, когда реагент вёл себя непредсказуемо, это означало одно: модель неполна. Переменная не учтена. Данных недостаточно. Это не было мистикой — это была нерешённая задача.

Но нерешённая задача с зелёным огнём, который мог сжечь мельницу, — это не академический вызов. Это мина. Артём понял кое-что, чего не понимал вчера, когда стоял в лаборатории и представлял, как будет варить лучшие зелья: он знал, как работает салициловая кислота, но не знал, как работает виталис. А без виталиса зелье — суп. С виталисом — бомба. Его преимущество — понимание принципов — действовало ровно до того порога, где начинался виталис. Дальше — интуиция Ефрема и удача. А у Артёма не было ни того, ни другого.

Смирение было незнакомым чувством. Он привык быть самым умным в комнате — не из тщеславия, а по факту: шестнадцать лет работы с веществами давали преимущество перед любым алхимиком. Но виталис обнулял это преимущество за четверть секунды. Одна лишняя капля — и пожар. Следующий раз — может быть, взрыв.

— Ефрем, — сказал он. — Мне нужно больше знать о виталисе. Не рецепты — механику. Почему он ведёт себя так, а не иначе.

Ефрем развёл руками.

— Если бы я это знал — я бы не сидел на мельнице.

---

Они спустились в подвал.

Артём не знал, что под мельницей есть подвал — ниже лаборатории, за тяжёлой дубовой дверью, которую Ефрем отпер ключом, висевшим на шее. За дверью — каменная ниша с низким потолком, пахнувшая сыростью и старой пылью. На стене — карта.

Не бумажная, не пергаментная — нарисованная прямо на камне, углём и охрой. Линии, разветвления, тупики. Подписи корявым почерком Ефрема. Стрелки, крестики, пометки: «затоплено», «обвал», «воняет», «не ходил дальше — странный звук». Карта подземных ходов под Тервином.

— Катакомбы, — сказал Ефрем. — Старше города. Может, старше королевства. Никто не знает, кто их копал и зачем. Орден использовал часть верхних уровней под хранилища — лет сто назад, потом забросил. Я исследовал за тридцать лет вот это. — Он обвёл рукой примерно треть карты. — Дальше не ходил.

— Почему?

Ефрем помолчал. Потрогал стену у края карты, где линии обрывались и начиналось пустое пространство.

— Там... странно. Звуки. Запахи. Воздух движется, хотя вентиляции нет. Один раз я видел свет — далеко, в тоннеле, который вёл вниз. Не факел, не фонарь. Постоянный свет. Я не пошёл дальше. — Он убрал руку. — Но если Орден придёт сюда — наверх, на мельницу, — ты уходишь вниз. Вход — через люк в полу лаборатории, под перегонным кубом. Лестница — двадцать три ступени. Первый поворот — налево. Дальше по стрелкам. Через двести шагов — выход в овраг за городской стеной.

Артём смотрел на карту. Запоминал. Двадцать три ступени. Налево. Стрелки. Двести шагов.

— А дальше отмеченного? — спросил он. — Если не в овраг, а вглубь?

— Не ходи вглубь, — сказал Ефрем. — Там — то, куда ушёл тот алхимик из легенды. И не вернулся.

Артём кивнул. Но глаза его задержались на пустом пространстве карты — там, где линии обрывались и начиналась неизвестность. Свет, который Ефрем видел в глубине. Постоянный свет. Что светит под землёй без огня?

Ефрем запер дверь подвала и спрятал ключ обратно под рубаху.

---

Вечером Артём лежал на тюфяке и смотрел в потолок. Ефрем храпел на своей койке — ровно, глубоко, с присвистом.

Итоги дня. Плюсы: он мог улучшить обезболивающее в десять раз, не меняя ингредиентов. Принцип микронизации работал. Биодоступность — работала. Его знание фармакокинетики здесь было оружием, которого ни у кого не было.

Минусы: виталис. Одна лишняя капля — пожар. Модели нет. Контроля нет. Он мог улучшить всё, что не связано с виталисом, но виталис был в каждом зелье. Как гравитация — можно игнорировать, пока не упадёшь.

Он перебирал в памяти то, что узнал за день. Эссенции = действующие вещества. Субстраты = эксципиенты. Катализаторы = катализаторы. Три столпа из четырёх укладывались в его модель мира, как детали в пазл. А четвёртый — виталис — был куском от другого пазла, вбитым сюда силой.

И всё же: зелье-то работало. Три капли виталиса — и обезболивающее стало настоящим лекарством. Четыре — пожар. Где-то между тремя и четырьмя проходила граница, которую Артём не видел, но Ефрем чувствовал. Интуиция, наработанная десятилетиями. Не наука — ремесло.

Артём не привык доверять ремеслу. Он привык доверять данным. Но данных по виталису не было — ни в этом мире, ни тем более в его. Только рецепты, суеверия и легенда о замурованной лаборатории, в которой кто-то нашёл суть виталиса и не вернулся.

Может быть, думал Артём, для начала данные и не нужны. Начать с того, что работает. Микронизация. Биодоступность. Предварительное растворение. Всё, что он может улучшить без четвёртой капли. А виталис — оставить на потом. Понять его — задача не дня и не недели. Но три капли — три стабильные, предсказуемые, рецептурные капли — уже хватало, чтобы сделать зелье, которое будет работать лучше любого аптечного.

Проблема была в другом. У него было зелье, но не было рынка. Он не знал, кому продавать, как продавать, где продавать. Он не знал чёрного рынка Тервина. Не знал его языка, его правил, его людей.

Артём перевернулся на бок. За окном мельницы мерцали фонари Тервина. Где-то внизу, в Нижнем городе, жила та самая очередь из стариков, грузчиков и женщин с детьми, которые стояли у закрытых дверей аптек и ждали. Они не знали, что на мельнице на холме человек из другого мира только что сварил зелье, которое могло изменить их жизнь.

Он ещё не знал, как его до них довезти.

Но он найдёт способ.

Глава 4: Хромая удача

На следующий день они варили.

Ефрем доставал реагенты — осторожно, экономно, пересчитывая каждую щепотку «ивового цвета» и каждую каплю виталиса. У него был запас: не в том пузырьке, что показывал на уроке, а в других — несколько склянок, спрятанных в нише за стеллажом, замотанных в промасленную тряпку. Виталис, копившийся годами: склянка за склянкой, по капле, выменянный у бывших коллег и добытый самим из дубовой коры в полнолуние. Артём не спрашивал, зачем Ефрем их хранил. У изгнанного алхимика были свои причины.

Артём варил. Микронизация — перетирание «ивового цвета» пестиком до невидимого порошка, десять минут на порцию, руки ныли от монотонности. Субстрат — чистая вода, трижды перегнанная. Катализатор — щепотка медного порошка, каждый раз одинаковая, отмеренная кончиком ножа. Три капли виталиса — ни каплей больше. Помешивание по часовой стрелке, пока раствор не засветится. Остудить. Разлить. Закупорить.

Ефрем стоял рядом, следил за руками, иногда поправлял — наклон пипетки, угол помешивания, момент, когда убрать с огня. Не командовал — подсказывал. Как старый хирург, который ведёт руку интерна, не перехватывая скальпель. К вечеру на столе стояли двенадцать пузырьков — мутное стекло, притёртые пробки, внутри — золотисто-мерцающая жидкость, которая была в десять раз эффективнее всего, что продавалось в аптеках Тервина.

Артём выпил глоток из одного — контроль качества. Дерматит на ладонях исчез за секунды. Работает.

— Куда пойдёшь? — спросил Ефрем.

— Нижний город. Ночной рынок.

— Один?

— У меня нет никого, кроме тебя. А ты — известный Ордену.

Ефрем не спорил. Он знал, что прав: его лицо было в орденских списках. Любой дознаватель, любой осведомитель мог опознать старого изгнанника. Артём — другое дело: никто в Тервине не знал его в лицо. Пока.

— Не говори лишнего, — сказал Ефрем. — Не называй состав. Не объясняй, как работает. Покажи товар — и всё. Если кто спросит, откуда, — скажи, что от деревенского знахаря. И не продавай дознавателям. Их видно: серые плащи, ровная осанка, чистые руки. У людей, которые покупают зелья в Нижнем городе, руки не бывают чистыми.

Артём спрятал двенадцать пузырьков в холщовую сумку и перекинул через плечо.

---

Ночной рынок Нижнего города оказался не тем, что Артём себе представлял.

Он ожидал тесных прилавков и шёпота. Получил — хаос. Стихийное торжище занимало три переулка между портовыми складами и рекой: факелы в железных корзинах на стенах, запах жареного сала, гнилой рыбы и чего-то химического — кто-то где-то варил самогон, и запах этанола был единственным знакомым якорем. Люди — десятки, может, сотни — толкались, торговались, ругались. Продавали всё: еду, тряпьё, ножи, краденые безделушки, какие-то амулеты из кости, свечи. Никаких аптечных зелий — по крайней мере, на виду.

Артём влился в толпу и попытался понять логику. Кто продаёт, кто покупает, кто просто стоит. Через десять минут осознал: логики нет. Или есть, но он её не видит, потому что не знает кодов. Кто кивает кому, кто отводит глаза, кто стоит спиной к стене и наблюдает — всё это было языком, которого он не знал. Как формула с переменными, значения которых не прописаны.

Он подошёл к первому, кто показался подходящим: мужчина средних лет, худой, с тяжёлым кашлем, стоявший у стены и ждавший непонятно чего.

— Обезболивающее, — сказал Артём тихо. — Эффективнее аптечного. Дешевле.

Мужчина посмотрел на него. Потом — сквозь него. Развернулся и ушёл. Не сказал ни слова.

Вторая попытка — женщина с обветренным лицом, продававшая варёную репу с лотка. Артём достал пузырёк, показал.

— Обезболивающее. Лучше, чем в аптеке. Половина цены.

Женщина отшатнулась, как будто он показал ей крысу.

— Уйди, — прошипела она. — Ордена подсадка.

— Я не из Ордена.

— Все так говорят. Уйди.

Третья — старик с палкой, явно с больными суставами. Артём подошёл мягче:

— Я вижу, что болят ноги. У меня есть средство, которое...

Старик ударил его палкой по руке. Не сильно — предупреждающе. И захромал прочь.

Четвёртая попытка оказалась хуже. Артём подошёл к группе грузчиков, пивших что-то из общего котелка у костра. Начал говорить — и один из них встал, положил руку на нож у пояса и тихо сказал:

— Ещё слово — и я решу, что ты стукач. А стукачей у нас в реке находят.

Артём отступил. Молча. Быстро.

Он стоял посреди рынка с горящей кистью — палка старика оставила красную полосу — и двенадцатью пузырьками в сумке, из которых не продал ни одного. Прошёл час. В аптеке Ордена за этот час он продал бы всё — но он был не в аптеке, а на дне, где ему не доверяли, не верили и не хотели верить. Он был чужаком. Чужаки на ночном рынке Нижнего города — это либо Орден, либо грабители. И то, и другое — повод уйти.

Профессиональная деформация мешала. Артём привык к рациональным людям: ты показываешь данные, собеседник их оценивает, принимает решение. Здесь данные не работали. Здесь работало доверие, которого у него не было, и репутация, которой не существовало.

Он сел на каменную ступеньку у стены и попытался думать. Очки запотели — от факельного дыма и от влажного воздуха с реки. Он протёр их полой рубахи.

В этот момент кто-то залез к нему в сумку.

Он почувствовал не рукой — сумка качнулась, чуть потяжелев с одной стороны и полегчав с другой. Обернулся — слишком поздно. Мелькнула тень: невысокая фигура, тёмный платок на голове, быстрые движения. Через секунду фигура уже была в переулке.

Артём вскочил, проверил сумку. Одиннадцать пузырьков. Одного не хватало.

Он бросился в переулок. Тёмный, узкий, пахнущий мочой и мокрым камнем. Стены домов сходились так близко, что можно было коснуться обеих, раскинув руки. Факельный свет не доставал сюда — только отблески, рыжие и дрожащие, на мокрых булыжниках.

Фигура — впереди, метрах в двадцати. Он побежал. Фигура не бежала — шла быстро, но неровно. Хромала. Левая нога ступала с задержкой, как будто каждый шаг стоил усилия. Артём бегал плохо — шестнадцать лет за лабораторным столом не делают спринтера, — но хромающего человека догнать мог.

Она свернула раз, другой. Знала переулки — каждый поворот, каждый проём. Артём терял её на секунду и находил снова по звуку — неровные шаги на камне, один тяжелее другого.

Нагнал у тупика — стена, запертая дверь, грязная лужа. Фигура обернулась, и он увидел лицо.

Молодая женщина — лет двадцати пяти, может, моложе, но усталость добавляла. Худая, жилистая, с тёмными глазами и острыми скулами. Платок съехал, открыв коротко стриженные волосы. В правой руке — его пузырёк. Пробка была уже вынута. Пузырёк — пуст.

Она выпила.

Артём остановился. Смотрел на неё. Она смотрела на него — настороженно, как зверь, который ещё не решил, бежать или кусать. Потом её лицо изменилось. Медленно, как будто кто-то поворачивал ручку громкости. Напряжение в скулах ушло. Плечи, подтянутые к ушам, опустились. Она перенесла вес на левую ногу — ту, хромую, — и не поморщилась.

— Что это? — спросила она. Голос был низкий, хрипловатый.

— Обезболивающее.

— Это не обезболивающее. Обезболивающее из аптеки я пила. Оно не работает. Это — работает.

Она стояла на обеих ногах ровно, впервые — Артём был уверен — за долгое время. Левая нога не подворачивалась, не дрожала. Зелье работало: салициловая кислота, микронизированная до молекулярного уровня, с полной биодоступностью и тремя каплями виталиса.

— Ты его украла, — сказал Артём.

— Я его проверила. — Она помолчала. — Если бы ты продавал дерьмо, как все на этом рынке, — я бы ушла. Но это не дерьмо.

Она достала из-за пазухи второй пузырёк — тоже его, вытащенный из сумки. Артём не заметил. Два, не один. Он пересчитал — в сумке осталось десять. Она стянула два и выпила только один. Второй держала в руке, вертела между пальцами — длинными, ловкими, с обкусанными ногтями.

— Два пузырька. — Артём смотрел на её руки. — Я заметил только один.

— Если бы ты заметил оба — я бы не пришла обратно. — Она чуть наклонила голову. — Ты варишь хорошо. Считаешь — плохо. На рынке это смертельно.

— Верни, — сказал он.

Она не вернула. Подкинула пузырёк на ладони, поймала.

— Я верну тебе больше, чем украла. — Она кивнула в сторону рынка. — Ты час бродил по рынку и не продал ни одного. Я видела. Ты не знаешь, как это работает.

— А ты знаешь?

— Я выросла здесь. — Она привалилась к стене, и Артём заметил: левую ногу она по-прежнему не щадила. Зелье держало. — Меня зовут Тамира. Я знаю каждого нищего, каждого вора, каждого скупщика в Нижнем квартале. Знаю, кто болеет, кто платит, кто стукач Ордена. Знаю, где продавать, чтобы не попасться, и как назначить цену, чтобы купили.

— И чего ты хочешь?

— Долю.

Артём смотрел на неё. Двадцать пять лет, хромая нога, быстрые руки, быстрый ум. Воровка, которая не смогла больше воровать — хромота не позволяла — и искала другой способ выжить. Она не просила милостыню и не предлагала услуги. Она предлагала партнёрство. На равных.

— Какую долю?

— Половину.

— Это много.

— Это справедливо. Ты варишь — я продаю. Без меня ты будешь ходить по рынку до утра и вернёшься с полной сумкой. Без тебя у меня нет товара. Половина — для каждого.

Логика была безупречной. Артём знал: в его мире фармкомпании тратили больше на маркетинг и дистрибуцию, чем на разработку. Производство — тридцать процентов стоимости. Продажа — семьдесят. Тамира просила пятьдесят. Это была скидка.

— Покажи, — сказал он.

---

Тамира работала, как хирург.

Она взяла у него пять пузырьков и повела его обратно на рынок, но другой дорогой — через задворки, мимо прачечных и ночлежек. Не к толпе, не к прилавкам — к людям, которых Артём не видел. К тем, кто стоял в тени, сидел на корточках в подворотнях, лежал на тряпках у стен.

Первой была старуха с распухшими руками — узловатые пальцы, неспособные разогнуться. Артрит, или то, что здесь называлось иначе.

— Бабка Сойга, — шепнула Тамира. — Стирала на весь квартал, пока руки не отказали. Теперь живёт у дочери и мучается.

Тамира подошла, присела рядом, что-то сказала на ухо. Старуха посмотрела на пузырёк — с тем же недоверием, с каким на Артёма смотрели все. Тамира настояла. Старуха взяла, выпила. Через минуту — Артём видел — её пальцы дрогнули. Шевельнулись. Медленно, неловко, с хрустом, но — разогнулись.

Старуха смотрела на свои руки, как на чудо. Потом — на Тамиру. Потом полезла за пазуху и достала три медяка — грязных, мятых.

— Не надо, — сказала Тамира. — В этот раз — бесплатно. Но завтра — полмеди. Расскажи соседям.

Старуха кивнула. Три медяка исчезли обратно за пазуху.

— Бесплатно? — шепнул Артём, когда они отошли.

— Первая доза всегда бесплатно. — Тамира не обернулась. — Завтра она расскажет соседке. Соседка расскажет подруге. Через три дня у нас будет очередь. Это не благотворительность. Это вложение.

Артём открыл рот и закрыл. В его мире это называлось «бесплатный образец продукта». Pharma 101.

Вторым был подмастерье кузнеца — парень лет семнадцати с перевязанной рукой. Ожог, судя по повязке. Тамира заговорила с ним, он показал руку — кожа красная, вздувшаяся, мокрая. Зелье от ожогов у Артёма не было, но обезболивающее сняло бы воспаление и притупило боль. Тамира дала пузырёк. Парень выпил, через минуту перестал морщиться. Заплатил медяк — всё, что было.

— Полмеди, — сказала Тамира. — Сдачу — завтра.

Парень кивнул и ушёл, не оборачиваясь. Но уже двигался иначе — не как человек, который прячет боль, а как человек, у которого боли нет.

Третья — прачка из портового квартала, лет сорока, с лицом, постаревшим раньше времени. Она стояла у колодца, согнувшись вбок, и не могла набрать воды — поясница не давала наклониться. Спина. Артём видел это десятки раз в наркологических клиниках: хроническая боль в пояснице, от которой люди сходили с ума, подсаживались на опиаты, теряли работу, семью, всё. Здесь опиатов не было. Были аптечные зелья, которые не работали, и боль, которая никогда не уходила.

Тамира заговорила с ней — тихо, по-свойски, как с соседкой, а не как продавец с покупателем. Прачка не хотела. Тамира настояла — без нажима, просто протянула пузырёк и сказала: «Хуже не станет.» Прачка выпила. Помолчала. Медленно, осторожно, как будто не верила, выпрямилась. Руки, которые висели вдоль тела, поднялись к лицу — и прачка закрыла ими рот, потому что оттуда рвался звук, который был одновременно смехом и рыданием.

— Полмеди, — сказала Тамира мягко. — Если нет сейчас — завтра. Я найду.

Пять пузырьков ушли за два часа. Три — бесплатно (вложение), два — за медяки. Артём стоял у стены, смотрел, как Тамира работает, и чувствовал то, чего не чувствовал ни разу за шестнадцать лет в фармацевтике: связь между веществом и человеком. Не «пациент номер 47, группа плацебо, побочный эффект — тошнота» — а бабка Сойга, чьи пальцы разогнулись. Парень-кузнец, который перестал морщиться. Прачка, которая выпрямилась.

В его мире между ним и пациентом стояли клинические испытания, комитеты по этике, маркетинговые отделы, дистрибьюторские цепочки и юридические отказы от ответственности. Здесь — три шага. Пузырёк. Лицо.

Он достал оставшиеся пять пузырьков и отдал Тамире.

— Остальные — на твоё усмотрение.

Тамира посмотрела на него. Впервые — не оценивающе, не деловито. С чем-то похожим на уважение.

— Умный, — сказала она. — Делаешь то, что умеешь. Остальное — кому умеет.

Она ушла в переулки. Вернулась через полтора часа с пустыми руками и горстью медяков. Все пять проданы. Полмеди за штуку — втрое дешевле аптечного, которое не работало.

---

Они сидели на ступеньках у заброшенного склада, и Тамира считала выручку — горсть мелких монет. Из десяти розданных пузырьков три ушли бесплатно, семь — за полмеди каждый. Не богатство. Но Артём смотрел не на медяки.

Он смотрел на Тамиру. На то, как она пересчитывала монеты, перекладывая из ладони в ладонь — быстро, привычно, как человек, для которого деньги были не абстракцией, а единицей выживания. На хромую ногу, вытянутую вперёд — зелье ещё действовало. На тёмные глаза, в которых расчёт сочетался с чем-то, что Артём не сразу распознал. Не доброта — скорее, знание. Она знала этих людей. Знала бабку Сойгу, знала прачку, знала парня-кузнеца. Не по именам — по боли. Она жила среди них и видела, как они болеют, и не могла помочь, потому что аптечные зелья стоили дневной заработок и не работали.

Теперь могла. И это было не благотворительностью — это был бизнес. Лучший вид бизнеса: тот, где деньги и польза идут в одну сторону.

— Завтра, — сказала Тамира, пряча медяки за пазуху, — нужно больше. Десять — это ничего. Нужно тридцать. Пятьдесят.

— У нас ограниченный запас виталиса.

— Сколько?

— Дней на десять, если варить по двенадцать в день.

Тамира помолчала. Прикусила губу, думая.

— Десять дней. Сто двадцать пузырьков. Шестьдесят медяков, если по полмеди. Минус бесплатные образцы — допустим, сорок пять медяков чистыми. Хватит, чтобы купить ещё виталиса?

— Виталис контролирует Орден, — сказал Артём.

— Орден контролирует легальные источники. — Тамира посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, который думает, что молоко берётся из магазина. — Есть другие. Не спрашивай пока — я узнаю. Дай мне пару дней.

Артём кивнул. Пара дней. Сто двадцать пузырьков. Сорок пять медяков. И Тамира, которая знала Нижний город так, как он знал периодическую таблицу.

Он встал. Ноги затекли — он просидел на каменных ступеньках три часа и не заметил.

— Тамира.

Она обернулась. Уже на ногах, уже уходя — быстрая, несмотря на хромоту. Как будто хромота была не ограничением, а частью её ритма.

— Зелье на ноге продержится до утра. Потом боль вернётся.

— Знаю. — Она не остановилась. — Поэтому мне нужен постоянный поставщик. А тебе — постоянный продавец. Видишь, как это работает?

Она исчезла в переулке. Артём стоял в темноте, с пустой сумкой и горстью медяков в кармане, и улыбался. Впервые за четыре дня в этом мире.

Не потому что заработал деньги. Не потому что нашёл партнёра.

А потому что бабка Сойга разогнула пальцы. И прачка выпрямилась. И парень перестал морщиться.

Шестнадцать лет в фармацевтике — и ни разу он не видел, как его работа меняет чужое лицо. Здесь увидел. За один вечер.

Он пошёл обратно, к мельнице на холме. Город засыпал — фонари на левом берегу тускнели, дозорные на мосту зевали в кулак. Артём шёл по тёмным улицам и не боялся. Не потому что стал храбрым — потому что впервые за четыре дня знал, что делать завтра.

В голове уже считались формулы: сколько виталиса нужно на партию, как оптимизировать процесс микронизации, можно ли сократить время варки с часа до сорока минут. Двенадцать пузырьков в день — потолок для одного. С помощником — двадцать. С двумя перегонными кубами — тридцать. Масштабирование. Стандартизация. Контроль качества. Всё то, чем он занимался шестнадцать лет в институте, только теперь — без института, без лицензии, без страховки, без юридического отдела.

И без бюрократии, которая хоронила каждую хорошую идею под четырьмя годами рассмотрения прошений.