Алхимик чёрного рынка

Дознаватели вышли с ящиком конфискованных склянок. Тридцать пузырьков. Артём прикинул: если каждый стоит полторы меди, это сорок пять медяков, месячный доход грузчика — в одном деревянном ящике. Аптекарь стоял за прилавком и смотрел на пустые полки. Потом медленно закрыл дверь.

Очередь не разошлась. Люди остались стоять — теперь перед закрытой дверью, за которой не осталось товара. Стояли, потому что куда им идти?

— Конфискованное уничтожают? — спросил Артём.

Ефрем посмотрел на него долго. В этом взгляде была усталость человека, который задавал этот вопрос тридцать лет назад и не получил ответа.

— Орден говорит, что да. Публичное сожжение раз в месяц на площади Чистоты. Красивый ритуал: чёрный дым, дознаватели в парадных плащах, речь о безопасности. — Он помолчал. — Только я тридцать лет варил зелья и знаю: когда жгут настоящие субстанции, дым не чёрный. Он зелёный. С искрами. От виталиса.

Он не добавил вывода. Не было нужды.

---

Порт занимал всю южную часть правого берега — деревянные причалы, склады из потемневшего камня, запах рыбы и дёгтя. Баржи с грузами стояли вдоль набережной, грузчики таскали мешки и бочки. Ефрем привёл Артёма к маленькой лавке у причала — не аптека, но на полке за прилавком стояли знакомые склянки с зелёным крестом.

— Мелкая торговля, — пояснил Ефрем. — Портовым аптеку не по карману, покупают здесь по одной дозе.

За прилавком стоял краснолицый мужчина с масляными глазами. Ефрем кивнул ему.

— Доза «ивового цвета». Для племянника.

— Полторы меди.

Ефрем достал из кармана монету — мутную, медную, грубо чеканенную — и положил на прилавок. Продавец налил из большой бутыли в крошечный пузырёк — на глоток, не больше — и протянул.

Артём взял пузырёк. Крошечный — два пальца в высоту, мутное стекло с пузырями. Открыл. Понюхал.

Ивовый цвет — салициловая кислота. Он уже знал этот запах. Но здесь был ещё один компонент — тот самый мерцающий оттенок, виталис. Слабый. Едва заметный, как духи, которые выветрились три дня назад. Артём поднёс склянку к свету — жидкость была почти прозрачной, чуть желтоватой. Ни осадка, ни мутности. Идеально чистая. И идеально бесполезная.

Он сделал глоток. Вкус — горький, водянистый, с металлическим послевкусием. Через минуту контактный дерматит на ладонях чуть притих. Не исчез — приглушился, как музыку убавили на четверть. Через пять минут эффект начал уходить. Через десять — всё вернулось.

В его мире это называлось «суб-терапевтическая доза». Количество действующего вещества, недостаточное для клинического эффекта. Его дают крысам в контрольной группе, чтобы убедиться, что плацебо не работает. Здесь это продавали людям за дневной заработок.

Артём закрыл пузырёк и посмотрел на Ефрема.

— Концентрация действующего вещества — процентов десять от того, что могло бы быть. Виталиса — следы. Это не лекарство. Это даже не плацебо — плацебо хотя бы честно притворяется.

Ефрем кивнул. Он это знал. Знал тридцать лет. Подавал семнадцать прошений. Ничего не изменилось.

— Полторы меди, — сказал он. — Дневной заработок портового грузчика. За десять минут, которые даже не работают.

Артём обернулся. У соседнего причала грузчик — широкий мужчина лет пятидесяти с красным лицом и распухшими коленями — стоял, опираясь на мешок с зерном. Он не мог разогнуться. Каждый раз, когда пытался выпрямиться, лицо искажалось, и он возвращался в согнутую позу, которая давно стала привычной. Суставы, понял Артём. Воспаление, скорее всего дегенеративное, многолетнее — хрящевая ткань стёрта, кости трутся друг о друга при каждом движении. В его мире — диклофенак, ибупрофен, при необходимости кортикостероиды. Физиотерапия. Замена сустава, если совсем плохо. Здесь — глоток воды с привкусом аспирина за дневной заработок.

Грузчик поймал его взгляд и отвернулся. Не со злостью — с безразличием человека, который давно перестал замечать собственную боль, потому что замечать её слишком дорого.

Артём зашёл обратно в лавку. Купил ещё один пузырёк — последние медяки из горсти, что Ефрем дал ему утром, — и молча протянул грузчику. Тот посмотрел на пузырёк, потом на Артёма. Не поблагодарил. Выпил залпом, как водку, и вернулся к мешкам. Через минуту двигался чуть свободнее. Через десять — снова стоял согнувшись.

Артём смотрел на него и считал. Полторы меди в день. Триста рабочих дней в году. Четыреста пятьдесят медяков на боль, которая не проходит. Целый доход — на лекарство, которое не лечит. Всю жизнь.

Ефрем ждал его у причала. Посмотрел на пустые руки Артёма — медяков не осталось — и ничего не сказал. Не нужно было.

---

Вечером Ефрем достал из-под койки глиняный кувшин — не с водой. Что-то мутное, желтоватое, с запахом ржаного хлеба и прогорклого масла. Местное пиво или что-то вроде.

Артём не пил. Ефрем пил — медленно, маленькими глотками, и с каждым глотком его борода двигалась всё свободнее.

— Ты спрашивал вчера про чуму, — сказал он, когда кувшин опустел на треть. — Я сказал «завтра». Вот — завтра.

Он набил трубку и закурил. Дым поплыл к потолку.

— Серая чума. Двести семнадцать лет назад — если считать по хроникам, которые Орден не сжёг. Алхимия была свободной. Не как сейчас — тогда лицензий не было вовсе. Гильдии, артели, одиночки — каждый варил что хотел. Тервин был центром. Три сотни мастерских в одном городе.

Он выпустил дым.

— Кто-то — никто не знает кто — создал зелье. Его называли «серебряная панацея»: лечило всё. Боль, лихорадку, раны, даже старость якобы замедляло. Серебристая жидкость, красивая, без запаха. Первые недели все думали — чудо. Лавки не успевали разливать. Целые семьи покупали бочонками. Дворяне поили слуг. Матери давали детям. — Ефрем помолчал, и пауза была такой, что потрескивание огня в очаге стало громким. — Через неделю у первых начала сереть кожа. Сначала на руках — пятна, как пепел. Потом — шея, лицо. Через две недели — отказывали почки, печень, селезёнка. Люди умирали серыми, как статуи, с открытыми глазами. Через месяц треть Тервина лежала в общих ямах за городской стеной. Десять алхимиков работали сутками, чтобы рыть могилы зельем для размягчения камня. Не успевали. Трупы штабелевали у стены и жгли.

Артём слушал. Он не перебивал. В его мире было слово для такого — ятрогенная катастрофа. Лекарство, которое убивает. Талидомид. Виокс. Только здесь — в масштабе Чернобыля.

— Орден Чистоты появился через год, — продолжил Ефрем. — Группа алхимиков, которые пережили чуму и поклялись: больше никогда. Контроль. Стандарты. Лицензии. Сперва это имело смысл — они действительно проверяли рецепты, ловили шарлатанов, не давали варить опасное. А потом... — Он отхлебнул из кувшина. — Потом контроль превратился в бизнес. Кто контролирует алхимию — контролирует королевство. Орден это понял лет через пятьдесят. И к третьему поколению дознавателей уже не имело значения, зачем всё начиналось. Важно было — кто наверху.

— А ты? — спросил Артём. — Почему тебя выгнали?

Ефрем долго смотрел на огонь. Трубка дымилась между пальцами.

— Я предложил удешевить обезболивающее. Тот самый «ивовый цвет». Другой субстрат — дешевле, доступнее, и по моим расчётам эффективность не падала. Может, даже росла. Подал прошение в Коллегию. Мне было тридцать восемь, я был старшим алхимиком Западного крыла. Думал, что меня послушают.

— Не послушали.

— Хуже. Пригласили на закрытое заседание. Сказали: «Ефрем, мы ценим твоё рвение. Но если обезболивающее станет дешёвым — кто будет покупать по полной цене? Если все смогут позволить себе лекарство — зачем им лицензированная аптека? Зачем им Орден?» — Он затянулся. — Я не понял намёка. Подал ещё одно прошение. Потом ещё. На семнадцатом меня лишили звания и изгнали. Формулировка: «Систематическое нарушение принципов чистоты и безопасности». На языке Ордена это означает: «Ты задаёшь неудобные вопросы».

Тишина. Ветер скрипел крыльями мельницы.

— Есть ещё кое-что, — сказал Ефрем тише. — Легенда. Может, правда. Среди старых алхимиков ходит рассказ: был один из Ордена — давно, ещё до реформы, может, при основании. Гениальный. Может, самый гениальный за всю историю. Он ушёл вниз — в катакомбы под старым кварталом. Искал что-то. Нашёл.

— Что нашёл?

— Никто не знает. Он не вернулся. Лабораторию замуровали. Орден запретил упоминать его имя. Но старые мастера шепчутся: он нашёл то, чего искали все, — суть виталиса. Как он работает. Почему он работает. — Ефрем выбил трубку о ладонь. — А может, это просто сказка, чтобы ученикам было чего бояться.

Артём запомнил. Суть виталиса. Замурованная лаборатория. Алхимик из Ордена, который не вернулся. Может быть — сказка, чтобы ученики боялись лезть не в свои дела. Может быть — нет. В его мире тоже были легенды о потерянных формулах: дамасская сталь, греческий огонь, рецепт Страдивари. Половина оказалась правдой. А другая половина — правдой, которую ещё не нашли.

---

Ефрем уснул, уронив голову на стол. Кувшин был пуст. Трубка погасла.

Артём сидел у окна и смотрел на Тервин.

Город не спал. Фонари горели. Дозорные шагали по мосту — смена за сменой, жезлы мерцали в темноте, как светляки. Где-то на правом берегу лаяла собака. Где-то на левом — смеялись, и смех был пьяный и короткий.

Артём думал о грузчике. Не о вчерашней очереди у аптеки, не об абстрактной несправедливости — о конкретном человеке с опухшими коленями, который выпил десятиминутное облегчение залпом и вернулся к мешкам. Не поблагодарил. Не потому что грубый — потому что привык. В мире, где боль стоит дневной заработок и действует десять минут, благодарность — роскошь.

Артём знал, как сделать обезболивающее в десять раз эффективнее за ту же стоимость. Он знал это со вчерашнего дня, когда понюхал «ивовый цвет» на стеллаже Ефрема. Принцип биодоступности — увеличить усвояемость действующего вещества, не увеличивая дозу. Первый курс фармакокинетики. Банальность, которой этот мир не знает.

Вопрос, который мучил его вчера — «стоит ли вмешиваться?» — больше не стоял.

Стоял другой. Практический: как. Он не мог открыть аптеку — лицензия. Не мог продавать зелья — каторга. Не мог даже варить их легально — Орден контролировал все источники сырья, все рецепты, все каналы.

А нелегально?

Он вспомнил лицо аптекаря, у которого конфисковали товар. Покорность. Привычный страх. Двести лет страха, переданного по наследству.

Потом вспомнил Ефрема. Семнадцать прошений. Целая карьера. Изгнание за попытку помочь.

Орден не защищал людей от плохих зелий. Орден защищал свою монополию от хороших.

Артём встал.

Он не был героем. Не был революционером. Не был сострадательным филантропом — грузчик у причала тронул его не как человек, а как задача. Невылеченный артрит при наличии салициловой кислоты и виталиса — это не трагедия, это халтура. Инженерный дефект, который можно починить. Артём всю жизнь чинил инженерные дефекты. Разница была в том, что раньше он чинил их за зарплату, в лаборатории с кондиционером и хроматографом, а теперь будет чинить нелегально, в подвале ветряной мельницы, рискуя каторгой.

Ему стоило бы испугаться. Он это понимал. Каторга — это не штраф, не увольнение, не запись в личном деле. Это кандалы и рудники, из которых, по словам Ефрема, не возвращаются. Но страх не приходил. Вместо страха было знакомое, почти забытое чувство — азарт перед экспериментом. Тот самый, из-за которого он в три часа ночи нюхал реагенты без противогаза.

Он спустился на нижний этаж, в лабораторию. Стеллажи с уцелевшими склянками слабо мерцали в темноте — виталис в некоторых составах светился сам по себе. Артём прошёлся вдоль полок. «Ивовый цвет». «Белое дыхание». Сера. Купорос. Реагенты. Инструменты. Перегонный куб с тремя горлышками.

Он не знал ещё, как работает виталис. Не знал местных методов. Не знал, где достать сырьё, кому продать продукт, как не попасться Ордену.

Но он знал, почему салициловая кислота снимает боль. Знал, как увеличить биодоступность без изменения дозировки. Знал разницу между активным метаболитом и пролекарством. Знал, что аспирин — это ацетилсалициловая кислота, а не салициловая, и что ацетилирование повышает переносимость в четыре раза.

Шестнадцать лет знаний. И мельница, на которой никто не мелет зерно.

Артём взял с полки склянку с «ивовым цветом», открыл, понюхал. Знакомый запах. Слабый, разбавленный, жалкий.

Он мог лучше.

Он будет лучше.

Глава 3: Молекулы и мана

Ефрем нашёл его утром в лаборатории.

Артём сидел на перевёрнутом ведре перед стеллажом с уцелевшими склянками и писал. Не на бумаге — бумаги у него не было. Он нашёл обрывок пергамента и кусок угля, и три часа составлял таблицу: слева — алхимическое название вещества, справа — его химический аналог, если такой существовал. «Ивовый цвет» — салициловая кислота. «Белое дыхание» — камфора. «Сульфур» — сера. «Купоросный камень» — сульфат меди. Двадцать три строки. Четыре вещества он не смог идентифицировать вообще — те самые, с виталисом.

— Ты не спал, — сказал Ефрем. Не вопрос — констатация.

— Не мог.

Старик посмотрел на пергамент. Взял, поднёс к глазам. Долго разглядывал. Потом посмотрел на Артёма так, как профессор смотрит на первокурсника, который случайно доказал теорему.

— Ты за одну ночь каталогизировал мою лабораторию.

— Две трети. Остальное — то, чего я не понимаю.

— Виталис.

— Виталис, — подтвердил Артём.

Ефрем сел на ступеньку лестницы, ведущей наверх. Расправил бороду, привычным жестом разгладил фартук. Помолчал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Если ты собираешься варить — а ты собираешься, я вижу по твоим глазам, — тебе нужно знать основы. Не рецепты. Рецепты — это для аптекарей. Тебе нужна система.

Он встал, подошёл к стеллажу и начал снимать склянки, выстраивая их на рабочем столе в ряд.

---

Урок продолжался до полудня.

Ефрем учил не как университетский профессор — не было ни теории, ни определений, ни схем. Он учил как ремесленник: вот вещество, вот что оно делает, вот что будет, если его смешать с этим. Тридцать лет практики, спрессованные в несколько часов разговора и демонстраций.

Алхимия Тервии строилась на четырёх столпах.

Первый — эссенции. Экстракты растений, минералов, животных тканей. Действующие вещества. То, что в мире Артёма называлось API — active pharmaceutical ingredient. «Ивовый цвет» — эссенция. Камфора — эссенция. Серебряная настойка горного лишайника, которую Артём не мог идентифицировать, — тоже эссенция. Ефрем достал склянку, показал: мутноватая жидкость цвета слоновой кости. Пахла хвоей и чем-то сладким.

— Основа девяти из десяти зелий — эссенция, — говорил он, переливая из склянки в мерный стакан. — Какую эссенцию берёшь — такое зелье получаешь. Простое правило.

— Как выбор действующего вещества в фармакологии, — сказал Артём.

Ефрем не знал слова «фармакология», но суть уловил. Кивнул.

Второй столп — субстраты. Растворители, связующие, основы, в которых эссенция распределяется. В мире Артёма — эксципиенты: лактоза в таблетках, вода для инъекций, глицерин в мазях. Здесь — «чистая вода» (перегнанная трижды через песок и уголь), «масло земли» (что-то вроде минерального масла, но с лёгким мерцанием), травяные отвары. Субстрат определял форму: жидкое зелье, мазь, кристалл.

— Субстрат — это тело зелья, — объяснял Ефрем. — Эссенция — душа. Без тела душа рассеивается. Без души тело — грязная вода.

Артём перевёл на свой язык: без субстрата действующее вещество нестабильно. Без действующего вещества субстрат инертен. Базовая фармацевтика. Первый семестр.

Третий столп — катализаторы. Вещества, которые ускоряли реакцию между эссенцией и субстратом, не входя в конечный продукт. Артём почувствовал себя как дома: катализаторы он знал до уровня молекулярных орбиталей. Здесь они назывались «проводниками» — кристаллическая соль из восточных рудников, медный порошок, высушенная кровь определённых видов ящериц.

— Кровь ящериц? — Артём приподнял бровь.

— Содержит особую форму виталиса. Животный виталис. Работает как ускоритель, потому что уже «живой». — Ефрем пожал плечами. — Не спрашивай, почему. Это работает. Этого достаточно.

Артём взял щепотку высушенной крови ящерицы, растёр между пальцами. Бурый порошок с металлическим оттенком. Ни запаха, ни блеска — ничего, что отличало бы его от обычной засохшей крови. Но если поднести к склянке с виталисом — золотистая капля внутри вздрагивала, словно чувствовала сородича.

— Видишь? — Ефрем указал на пузырёк. — Виталис в крови ящерицы откликается на чистый виталис. Они... общаются. Или резонируют. Я не знаю точного слова.

Для Ефрема — достаточно. Для Артёма — нет. Он привык к «почему». Без «почему» химия превращалась в кулинарию: делай по рецепту, не задавай вопросов, молись, чтобы вышло. Артём не молился. Артём хотел понимать.

Четвёртый столп — виталис.

Ефрем остановился. Отложил склянки. Сел напротив Артёма.

— Это то, чего ты не знаешь. И что я не могу объяснить до конца, потому что никто не может. — Он достал из кармана фартука маленький пузырёк, открыл. Внутри — несколько капель густой золотистой жидкости, не больше напёрстка. — Виталис. Чистый. Извлечённый из молодого дуба в полнолуние. Этого — на три-четыре зелья.

— Из дуба?

— Из растений, из животных, иногда — из людей. Виталис — это энергия живого. Не тепло, не движение, не электричество. Что-то другое. Он есть во всём, что живёт. Когда живое умирает — виталис рассеивается. Если успеть его собрать до рассеивания — можно использовать.

— Как извлекаете?

— Перегонка. Особый температурный режим, особый субстрат-ловушка, особая фаза луны. — Ефрем поморщился. — Звучит как суеверие, знаю. Но лунный цикл действительно влияет на концентрацию. Орден это подтверждал тысячами опытов.

Артём смотрел на каплю. Золотистая, густая, как мёд. Она слабо пульсировала — не в ритме сердца, а в собственном, медленном, как приливы.

— Без виталиса зелье — суп, — повторил Ефрем то, что говорил два дня назад. — С виталисом — зелье. Но есть проблема.

— Какая?

— Виталис непредсказуем. Он реагирует на живую ткань нелинейно. Одна капля — усиливает зелье вдвое. Две капли — могут усилить впятеро. Три — могут не дать ничего. Четыре — могут взорваться. Нет формулы. Нет закона. Есть опыт, интуиция и удача.

Артём медленно осознавал масштаб проблемы. В его мире фармакокинетика была наукой: зависимость «доза — эффект» описывалась кривой Хилла, константами диссоциации, коэффициентами распределения. Здесь ключевая переменная не подчинялась ни одному из этих инструментов. Это было как строить мост, не зная, как работает гравитация: можно, но каждый второй мост рухнет.

— Орден когда-нибудь пытался это систематизировать? — спросил он.

Ефрем хмыкнул.

— Зачем? Пока рецепты работают — зачем понимать, почему? Рецепт — это власть. Понимание — это свобода. Орден предпочитает первое.

---

После обеда Артём попросил показать ему стандартный рецепт обезболивающего. Ефрем продиктовал: столько-то «ивового цвета», столько-то чистой воды, столько-то медного катализатора, три капли виталиса. Нагреть до кипения субстрата, помешивая по часовой стрелке. Остудить. Разлить.

— По часовой стрелке? — Артём посмотрел на Ефрема. — Серьёзно?

— Серьёзно. Не знаю почему. Если мешать против — осадок другой.

Артём не стал спорить. В его мире тоже были процессы, где направление перемешивания влияло на кристаллическую решётку продукта. Хиральность. Вращение поляризованного света. Может быть, виталис чувствителен к направлению — как оптически активные изомеры. Или может быть, это суеверие. Он проверит потом.

Он налил субстрат в медную ёмкость. Добавил эссенцию — «ивовый цвет», три мерные ложки. Медный катализатор — щепотку. Всё по рецепту. Потом остановился.

— Ефрем, а если я изменю соотношение?

Старик насторожился.

— Что именно?

— Эссенция — твоя салициловая кислота. Её здесь три мерные ложки на стакан субстрата. В моём мире стандартная доза аспирина — пятьсот миллиграммов, и он усваивается на семьдесят процентов. Ваше зелье я пробовал вчера — усваиваемость около десяти. Если я не увеличу дозу, а увеличу биодоступность — то есть сделаю так, чтобы организм усвоил больше из того, что уже есть...

— Как?

— Размер частиц. — Артём взял пестик — тот самый, которым Ефрем угрожал ему в первый день, — и начал перетирать «ивовый цвет» из склянки. — Если уменьшить размер частиц эссенции, площадь контакта с субстратом возрастёт. Больше площадь — быстрее и полнее усвоение. Это называется микронизация. Промышленная фармацевтика додумалась до этого в шестидесятых. — Он тёр, пока порошок не стал почти невидимым — тоньше муки, тоньше пудры. — Теперь добавляю в субстрат.

Он высыпал микронизированный «ивовый цвет» в медную ёмкость. Добавил катализатор. Помешал — по часовой, как велено. Жидкость помутнела, потом начала светлеть — быстрее, чем по рецепту.

— Три капли виталиса, — сказал Артём. — Как в стандарте?

Ефрем протянул пузырёк с золотистой каплей. Артём взял пипетку — грубую, стеклянную, без градуировки. Набрал. Одна капля. Две. Три.

На третьей капле раствор изменил цвет. Не просто помутнел — засветился. Слабое золотистое мерцание из глубины. Ефрем подался вперёд.

— Это... — Он не договорил.

Артём понюхал. «Ивовый цвет», но насыщеннее, ярче, с тем самым мерцающим оттенком виталиса — не следами, как в аптечном пойле, а настоящим, полным, живым. Он набрал глоток в маленький стаканчик и выпил.

Контактный дерматит на ладонях исчез. Не приглушился — исчез. За секунду. Как выключатель. Боль в шее, которую он даже не замечал — от ночи на тюфяке, — тоже ушла. Голова стала легче. Мышцы расслабились.

— Работает, — сказал он. — Одна доза вместо десяти.

Ефрем смотрел на него так, как будто Артём только что повернул вспять реку.

— Ты не изменил рецепт, — сказал старик медленно. — Те же ингредиенты. То же количество. Ты изменил... размер?

— Размер частиц эссенции. Площадь контакта с субстратом. Биодоступность. — Артём поставил стаканчик. — Если я добавлю ещё один шаг — предварительное растворение эссенции в горячем масле перед введением в субстрат, — то смогу повысить усвояемость ещё процентов на тридцать. Это не магия. Это механика.

Ефрем открыл рот, закрыл. Встал. Прошёлся вдоль стеллажа, потрогал склянки — машинально, не глядя. Потом повернулся.

— Я тридцать лет подавал прошения, чтобы изменить субстрат. Орден отказывал. А ты... ты не тронул субстрат. Ты изменил, как эссенция с ним взаимодействует.

— Именно.

— Сколько это стоит?

— Пестик и десять минут работы.

Ефрем сел. Потёр лицо ладонями. Когда он отнял руки, в его глазах было что-то, чего Артём не видел раньше: не любопытство, не расчёт — надежда. Тусклая, осторожная, как первый проблеск рассвета в пасмурный день.

— Ещё раз, — сказал старик. — Покажи ещё раз. Мне надо убедиться, что я не пьян.

Артём показал. Тот же результат. Ефрем проверил сам — скептически, придирчиво, пробуя на языке, нюхая, поднося к свету. Раствор мерцал золотом.

— Десятикратная эффективность, — сказал он, — за ту же цену. За треть цены, если учесть, что дозировка меньше.

Потом он замолчал. И молчание было тяжёлым — молчание человека, который тридцать лет бился в стену, и стена вдруг оказалась дверью.

---

Артём решил проверить границы.

Он взял формулу обезболивающего — ту, что уже работала, — и начал варьировать. Больше виталиса — сильнее эффект? Он набрал четвёртую каплю.

— Осторожно, — сказал Ефрем из-за спины. — Четвёртая — это уже...

Артём капнул. Раствор вспыхнул.

Не метафорически — буквально. Из медной ёмкости выстрелил столб зелёного пламени высотой в локоть. Колба на соседнем стеллаже лопнула от жара. Пергамент с таблицей Артёма — тот самый, ночной, — загорелся мгновенно. Огонь лизнул край стола, перекинулся на деревянную подставку.