По прозе жизни

Однако новый проступок любимца всё же вынудил к этому. К осени ближе, выйдя утром на крыльцо, родители обнаружили Дуная на груде давленной домашней птицы – гусей и уток, в основном соседских. Он довольно повиливал хвостом, ожидая похвал и награды. Скандал, неприятность! Не справился со своим азартом безработный пёс. Как уж потом улаживали с соседями – не знаю, но однажды отец, тяжко вздохнув, взял Дуная на поводок и сел на попутку.

Добрался до Колывани, вручил собаку приятелю, погостив денёк, отправился домой. Покидая Парфения, думал с облегчением – любимец в хороших руках. Попросил у Дуная простить его, расцеловал собаку и… прослезился. Умный пёс, за неимением цепочки, у Парфения было ещё три охотничьих собаки, одна из них ещё та, престарелая трофейная, спасительница, был привязан за ошейник подвернувшейся под руку верёвкой.

Сойдя с ветки в Куйбышеве на станции Каинск-Барабинский, добирался до Верх-Ичи пешком – не было попутного транспорта. В Верх-Иче решил подкрепиться и отдохнуть, зашёл в «Чайную», было такое заведение на берегу реки у моста. Поужинал – предстояло до Соколовки пройти ещё семь километров. Собрался идти, как почувствовал – скребёт кто-то по сапогам его под столом. Заглянул, а там – мать честная! Дунай с огрызком верёвки на ошейнике, и опять едва не прослезился, от преданности и мужества собаки. Заказал Дунаю из последних денег пять котлет говяжьих….

Невероятно! И непонятно - как нагонял отца преданный пёс, освободившись от привязи. Шестьдесят километров от Колывани до Новосибирска, триста с лишним до станции Каинск-Барабинский и пятьдесят до Верх-Ичи. Ехал ли умница пёс, забившись где - нибудь под лавку в вагоне, или всё бежал вдоль дорог и железнодорожного полотна…. Невероятно,… но факт – вернулся отец домой с собакой….

Списались с Парфением. Под осень он ещё раз появился в нашем домике. Искалеченный мужественный и добрый человек – «ядрён корень». После всего рассказанного отцом, совсем зауважал он собаку. Уезжал на попутке вместе с Дунаем на поводке. Пёс упирался, оглядывался на нас, как бы ища поддержки или отмены, даже по-собачьим меркам, жестокого решения. Мама тихо плакала, я ревел в голос, по изуродованному лицу Парфения было видно, что и ему муторно, но отец, окаменев лицом, говорил, что так надо….

Через год отца не стало, и ружьё перешло в руки меня, восьмилетнего. Искал и доставал из воды добычу сам. Так не хватало доброй собаки, вспоминал Дуная.

Через столько-то лет он мне помнится, великолепный преданный и умный сеттер-гордон, почему-то голубого окраса. Будто ощущаю под ладошкой его шелковистую волнистую шерсть, первой моей собаки в жизни, любимца. Или преданно поданную лапу его. Дунай голубой….

5 ноября 2007 г.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Теперь-то я знаю, что он есть у каждого живущего на этом свете. У каждого свой Ангел-Хранитель – верный страж и оберегатель от бед и невзгод, от гибельных ситуаций и лихих людей, зверя дикого и явлений природы. Его никто не видел, но, наверное, как и я, все знают, что он есть, кто попадал в трудные жизненные ситуации, когда казалось, что уже нет никакого выхода кроме гибели и самого худшего.

Это я услышал от мамы уже, будучи взрослым.

Конец сороковых годов двадцатого века, июль месяц. Жаркий и цветущий. Все женщины нашей деревни на покосе за рекой, напротив нашего дома. Косят вручную, переправляются вброд через реку тут же около нашей усадьбы. Там и появился я на свет «среди трав и пенья птиц». Тогда женщины могли рожать благополучно в лесу и в поле и грамотно принять роды. И я тоже был принят в этот мир и обихожен, завернут, наверное, в платок или чью-то женскую одёжку, накормлен. Маму со мной довели до реки женщины, и от дальнейшей опёки она отказалась. Чего там – всего-то перейти реку вброд, а дом-то, вот он, у самой реки.

Но так или иначе, возле самого деревенского берега, так уж случилось, выскользнул я из ослабевших маминых рук и пошёл ко дну. Поскользнулась мама на твёрдом глинистом дне, да и место там поглубже. Течение быстрое подхватило меня и понесло под лопухи кувшинок. Можно было понять, что творилось с моей мамой. Шарила, шарила она по дну, но тщетно. Заплакала. И тут обратила внимание – бегает по лопухам птичка трясогузка, почти рядом, а улетать не хочет, а если и вспорхнёт при приближении, то тут же и вьётся на одном месте. И тут маме моей, вконец растерянной, пришло понимание – птичка-то не зря не улетает, здесь и искать надо. Но там, в сторонке от брода место поглубже. Пришлось поднырнуть маме под лопухи, и - вот он, я, кроха, сразу же оказался в маминых руках. И странно, не захлебнулся, будто какой-то запорный клапан сработал на моём дыхании, едва глотнув воздуха, заорал во всю мочь, и вода хлынула изо рта и носа.

Так вот впервые вступился за меня уже через пару часов отроду мой Ангел-Хранитель в виде весёлой птички трясогузки….

Будучи уже десятилетними во время ледохода прыгнули мы, ребятня деревенская, гурьбой на мчавшуюся у берега льдину. Но восторг наш от этого приключения был недолгим – более крупная льдина, вынырнувшая из-под нашей, опрокинула нас, накрыла меня, товарищи мои, благо – все мы плавать умели, мигом оказались на берегу. Мне же мысленно уже пришлось попрощаться с белым светом. В мутной ледяной воде, при стремительном течении, в намокшей одежонке, накрытый льдиной в ледяном крошеве – никаких шансов на спасение, казалось, не было. Помню только, что искал на ощупь край льдины…. А потом, о, чудо – чувствую, что подхватила меня сила неведомая и из глубины толкает на поверхность, а потом… солнечный свет и грохот ледохода. А я средь реки на сравнительно небольшой льдинке, что в свою очередь вынырнула подо мной, видимо, вконец нахлебавшегося и уже не способного бороться, вынесла-вытолкнула меня на поверхность между крупных льдин. Приятели мои на берегу, мокрые и испуганные, бегут в след за моей льдиной, обрадовались – чувство взаимовыручки у нас всех было святым. А мою льдину потащило течением здесь же за поворотом на разлив, на затопленные луга за огородами….

Попало дома всем, но взрослые, наши домочадцы сразу ничего не узнали. А потом кто-то из той ребятни проболтался, но это было потом - никто же не утонул….

И ещё случай, уже чуть позднее. Весна. Раздолье. Вешняя земля залита солнечным светом и половодьем. Недалеко от Андрикова озера разлив. Сбросив верхнюю одежку, чтобы быть менее заметным, ползком подбираюсь к табунку кормящихся уток. Сердце не стучит, а грохочет от азарта. Ружьё за собой тащу за ствол волоком, и ствол при этом часто и больно тычется мне в бок. Я спохватываюсь – ружьё-то заряжено и отстраняю его так, чтобы было безопасно. Но вот стайка насторожилась, и я ползком отодвинулся назад. Но вот утки успокоились, кормятся, и я продолжил движение. Впереди показывается лужица, наползаю на неё, но животом по воде ползти не хочется, и я несколько приподнимаюсь на локтях и коленях, тащу ружьё на себя. Утки опять насторожились, и оттого я, видимо, теряю осторожность.…

Оглушило, рвануло с треском отвисшую мою мокрую рубашонку на животе, обожгло грудь, дохнуло горячим дымным воздухом от выстрела. Утки взмыли в воздух, и дробовой заряд запрыгал впереди на водной глади. Я оторопело сажусь тут же, прямо в лужицу, ощупываю себя; горит моя изрешеченная дробью на животе рубаха, волдырь от ожога на моей тощей мальчишечьей груди, но больше – ни царапины. Облегчённо падаю животом, тлеющей рубахой прямо в лужицу и пытаюсь сообразить что произошло. Как не взведённое курковое ружьё выстрелило и что бы было со мной, не попадись на моём пути эта крохотная лужица, которую пришлось переползать чуть повыше - на локтях и коленях? А так дробь прошла впритирку между этой спасительной лужицей и моим животом….

Ещё случай. Я студент сельхозтехникума. Иду как раз там, где река Каинка впадает в Омь. Участок дороги узкий. Сзади, тяжело урча, обгоняет меня грузовик. Сначала была мысль – пусть обгоняет. И я иду. Вот уже и колёса с кабиной впереди меня, мелькает кузов с бетонными конструкциями, и вот уже прицеп показался. Иду. И вдруг как удар – мгновенное сильное чувство опасности не даёт мне сделать и шага. Резко останавливаюсь. Буквально перед моим носом деревянный кузов прицепа как бы рвётся, летящие щепки царапают лицо, больно бьют по шее, груди и что-то большое тяжёлое свалилось с прицепа. Плохо закреплённое бетонное кольцо, что используют в дорожном строительстве, на повороте покатившись в кузове, пробило борт, и в полуметре от меня рухнуло на дорогу и – покатиосьсь под берег, сметая всё на своём пути. Сделай я ещё полшага, и…попал бы точно под него….

Как-то перед самым окончанием танцев в городском саду подходит ко мне немного знакомая девушка: «Проводи меня за мост, буду у бабушки ночевать». Дошли до бабушкиного дома. Тепло, темно и пух тополиный кружится – а за душой всего-то – семнадцать лет. Хорошо-то как! Посидели на лавочке у домика, пообнимались, поцеловались. Договорились о завтрашней встрече и расстались. Дохожу до моста через Омь и слышу сзади шаги быстрые. Галя меня догоняет: «Прости, что-то тревожно на душе, провожу тебя». Едва перешли через мост – навстречу толпа пьяных парней. И сразу мне удар в грудь, в челюсть. Но выручила Галя – закрыла собой. Её тоже ударили – вскрикнула. Тут я встаю, закрываю девушку собой и чувствую: плохи дела, озверевшие, пьяные, забьют до смерти. Удары посыпались нешуточные – в грудь, в живот, в зубы, солоно во рту, по губам течёт липкое. Но закрываю собой девушку и в сохранившемся сознании мысль – только бы не упасть…. И, что выхода – никакого….

Но тут яркий свет, обидчики врассыпную, из милицейского автомобиля выскочившие милиционеры похватали кое-кого. Нас спросили – нужна ли помощь. Но помощь нам была уже оказана ими. Неожиданно и своевременно – плохо бы нам пришлось. Вернулись с Галей к бабушке, и она нас до утра не отпустила. Потом узнаю: подонки эти в тот вечер нескольких ребят искалечили и даже девушек не щадили. Спасибо милиции, спасибо Ангелу-Хранителю, спасибо девочке Гале. Ей – особенно….

Томск, 1975 год, я – студент политехнического. Октябрь золотой, тепло и безветренно, отчего все деревья сохраняют своё убранство, лист не облетает. Оттого и от роскоши этой румяной радостно на душе. Живём на Вершинке. Товарищи мои ещё спят, а я – птичка ранняя. Наряжаюсь в спортивную форму, бегу в Лагерный сад. Есть там такой лесной уголок на берегу Томи, где сосны и берёзы, дорожки и скамеечки. Пробежался по дорожкам, постоял у крутого берега и… бегом – вниз, зигзагами, скорость гася, по сыпучей глине и щебёнке почти отвесного, крутого, двадцатиметровой высоты берега, к реке. Всегда так делаю, когда здесь занимаюсь пробежками. Опасно, но ощущения ни с чем не сравнимые. У реки на пляже делаю разминку, приседаю. Солнышко всходит ласковое. Тихо, безлюдно, рано. Вода в осенней Томи прозрачная, а в ней мальки суетятся. Захотелось нырнуть в эту колкую студёную прозрачность – нравится. Но что-то останавливает меня.

Чувство появившегося дискомфорта и тревоги перерастает в ощущение грозящей опасности, и будто кто нашептывает мне внушительно и тревожно, настойчиво: «Уходи, уйди.… Ну, уйди…»

Я отбежал по прибрежной гальке по руслу с ки -

лометр. Оглядываюсь на пляж, где так хотелось искупаться, чувство опасности не исчезло, но как-то притупилось, растворилось, померкло. Продолжаю зарядку. Отжимаюсь на руках – р-раз, два…. Не успел разогнуться – зашумело, обвалилось что-то тяжело – глухо, даже воздух вздрогнул, затрещало, покатилось с грохотом, даже земля содрогнулась, страшно так…. Разгибаюсь, а на то место, где только что стоял я на пляже, несётся вал из обвалившегося берега с деревьями, скамейками – с треском, глухим шумом. Перекатилось через пляж, забулькало, закипело в воде. Осело в Томи, оставив на пляже огромную массу земли, глины, переломанных берёз и сосен. И чувство опасности… исчезло, но страх вселился – не уйди я с пляжа, и никто бы не узнал, куда я пропал. Крутой берег, по которому я сбегал вниз зигзагами, обвалился метров на семьдесят в глубину Лагерного сада и на полкилометра по руслу реки….

Я в отпуске. Осень 1986 года. Съездили по клюкву в Петровские рямы, но не очень удачно. С товарищем решили, что съездим ещё, но ему всё некогда. Каждый день, погрузив в мотоцикл всё необходимое для такой интересной экспедиции, жду возле своего дома. Но тому некогда. На исходе в таком ожидании проходит третий день. Дело к вечеру. И решаю: еду один и прямо сейчас.

По темноте уже добрался до рямов за Фёдоровкой. Ночевать в лесу одному не впервой, но в такой дали и глухомани один в первый раз. Не страшно совсем, но в этот раз неуютно как-то, хотя и люблю всё это. Ужинаю у костра, долго сижу, наслаждаясь волшебством ночи и глухомани полночной со своими её запахами, звуками.

Заснул хорошо, но среди ночи показалось мне, что не один я здесь – ходит за палаткой кто-то осторожно и опасливо, даже хруст былинок и веточек слышу. Но засыпаю – померещилось – думаю. Утром ухожу на клюквенное болото. День хороший, солнечный и к обеду выношу к лагерю своему два больших ведра отличных ягод. У палатки обнаруживаю трактор и двоих мужчин. Местные, из Фёдоровки. Здороваются и: « Напои, мужик, чаем, а?» Я согласно киваю. Они собирают в окрестностях валежник для костра. От еды отказываются, но чаю два котелка выпили с удовольствием, благодарят и уезжают, но тут же и вернулись: « А у тебя ружьё-то хоть есть?» Ружья у меня нет, и я им улыбаюсь, показываю топорик крохотный и киваю на нож охотничий, что на поясе моём. Один орёт мне из – за грохота трактора: «Ты, чо, охренел, медведь здесь ходит, телят на стоянке порвал…» И уезжают, неодобрительно покачав головами на моё безрассудство.

Я пожал плечами, но и не страшно – мишки-то осенью, говорят, обычно смирные, благодушны. Пошёл вновь на клюквенное болото. К вечеру вновь вернулся с двумя вёдрами клюквы. Собрался ночевать. Но пищи для костра – дров было очень мало, так как много любителей ягод побывало здесь. Насобирал кое-что и ещё пень огромный гнилой приволок. Поужинал, посидел, залез в палатку.

Проснулся я от ощущения – ходит кто-то за палаткой. На светящемся циферблате 4.30 ночи. Октябрь уже, за палаткой ночь глухая ещё и…ходит кто-то… крадётся. И одолел меня ужас дикий…. Хватаю наощупь топорик, и загремел, застучал по порожней канистре, заорал, что было мочи. Зашуршало что-то, затрещало, затопало прочь и стихло…. Подождал ещё. Тихо….

Вышел в темень ночную, враждебную, опасную, понимая – чему уж быть… костерок мой совсем затух. Холодище, в инее всё – заморозок жестокий пришёл. Вздул угольки под промозглым пнём, бензину из бака мотоцикла плеснул ещё. Вспыхнуло, озарило становище моё, озираюсь – никого. Так и сидел у костерка до восхода солнышка. Обошёл вокруг становища и обнаружил на заиндевелой от инея траве дорожки, что густо петляли вокруг, в одном месте даже метрах в трёх от палатки. И ещё… помёт свежий медвежий, дымится ещё паром средь инея, потом ещё в тракторном следе, поверх - следы медвежьи. Вовремя загремел я металлом….

Собрал пожитки в коляску, свернул палатку и уехал.

Подсказал, выручил Ангел-Хранитель – так я думаю. Считаю, что есть он у каждого, кто живёт в мире этом. И хранит он надёжно и бдительно от бед всяких и гибели до тех пор, пока мы живём жизнью праведной, чисты душой и помыслами, в заботах о честном хлебе насущном да о судьбе близких своих и сограждан, Отчизне своей….

Потом и ещё ранее были случаи, всех и не опишешь, когда казалось, что кроме гибели да и ещё более ужасного, и выхода не было. От людей лихих, от лося взъяренного да при встрече со стаей волчьей в снежном ночном лесу при метели свирепой….

Храни меня, мой Ангел-Хранитель, храни моих родных и друзей, моих соседей, храни Россию мою, Многострадальную Отчизну от бед и болезней, от несчастий и напастей, от войн и лихоимства, от соседей её коварных…. А пуще всего от государей её неразумных да государей-предателей её, что в последние времена объявились…. Храни!.. А Отчизна моя ещё не раз мир спасёт! Таково предназначенье наше. Храни нас, наш Ангел-Хранитель!

Январь 2007г., г. Куйбышев.

В ГОСТЯХ У ГРУЗИИ

Кто из наших граждан, тогдашних строителей коммунизма, не мечтал во время законного отпуска съездить на море, на курорт или в дом отдыха. Впрочем, тогда, во времена социализма, было вполне доступно всем без исключения. Обращались в свою профсоюзную организацию, оплачивали, обычно, вычетом из зарплаты восемь - десять процентов от стоимости путёвки и, никаких хлопот, поезжай – куда душа желает. Нужно было только заранее предупредить профком, да хорошенько позаботиться о своём отпуске, и, непременно летом бы, что было очень сложно. Работали предприятия тогда по настоящему, и в буквальном смысле слова. Вот и сейчас бы так! Были, конечно, проблемы – на кого оставить маленьких детей, кто согласится ухаживать за твоим садом-огородом, без которого, как ни крути, а прожить, как и сейчас, было семьёй невозможно….

Но, повторяю, это было доступно. Хотите – верьте, хотите – нет, но вот и пример, жизненный случай с моим приятелем, отработавшим всю жизнь на химзаводе: как-то, достался ему отпуск осенью, когда и в саду-огороде прибрались, и картошку выкопали. Съездил на охоту парочку раз. Сидит себе с детишками дома да ужины готовит к приходу с работы половины своей. Ну, как на грех, коллега, его приятель, тоже в отпуск пошёл и начал расслабляться и, раз да второй, ну, прямо под приход половины и заглянул к нему с бутылочкой, навеселе. Не понравилось супруженнице. Сделала хозяину замечание, будто он и зачинщик, пригрозила: «Ещё раз, и…возьму путёвку в профкоме. С глаз долой…». Как на грех – к нему дружок опять, и опять – навеселе, и с собой кое-что принёс. И назавтра принесла Мария путёвку стоимостью в восемь тогдашних рублей в подмосковный дом отдыха – с глаз долой! Правда, пожалела потом – щуку в воду опустила – жаловалась. Приятель там прекрасно отдохнул – в наказанье-то! Так прекрасно, что по приезду стал свою Марию Оксаной называть! Смешно нам, и совсем не смешно Марии. Но так было….

Издавна славился за свои целебные минеральные воды курорт «Боржоми», что в благословенной Грузии. Нет, он вовсе не на берегу моря. Корпуса курорта расположились на взгорье, далее горы, поросшие лесом, не тропическим конечно, а своеобразными соснами, на наши похожими и не похожими – иголочки помельче, помягче, что-то на лианы похожее вьётся по ним. Сосняк влажен, как в тропиках, кое-где роднички бьют из-под земли, светлыми ручейками разбегаются по склонам. Ни вечером, ни ночью, ни ранним утром в лесу - ни мошки, ни комарика, что для нас, сибиряков, удивительно. Тропинки, набитые по склонам, позволяют гулять и делать пробежки по утрам.

Собираясь с женой на курорт, раздумывал - что с собой брать из самого необходимого, всё вроде бы уложено, но вот что-то заставило положить в чемодан кусок сала, на что жена категорически: «Ты, что, есть туда едешь?». И выложила сало….

Приехали когда на курорт, были приняты неплохо. Осматривались. Грузины – народ приветливый, со своим менталитетом, конечно. А так, в отношении устройства и лечения было всё хорошо. Но об оставленном сале пожалели искренне. И вот почему: питание было, примерно таким – утром кусочек минтая, приготовленного на пару, обычно жиденький хвостик, с картофельным гарниром – хорошая ложка, не более, пара кусочков хлеба и стаканчик прозрачного, едва закрашенного чаю без сахара. В обед тарелочка - жидкого супчика, маленькая котлетка с картофельным гарниром, опять же, стакан чаю, три кусочка хлеба. Ужин – всё так же, как и в завтрак, Терпел я дней пять такое питание, всё время думая о еде, об оставленном дома сале. И понятно: молодой мужик, по горам ещё набегаюсь утром, в реке накупаюсь или источнике, плюс лечебные процедуры, есть хочется, а рацион – втрое меньше домашнего. На курорте же, ни ларёчка продовольственного, ни столовой. И, насмелившись, пошёл к диетологу – грузин средних лет, здоровый такой, краснощёкий, вежливый и с брюшком.

- Дорогой, - обратился я со своей проблемой, - отчего такая скудность в рационе, хоть пешком в Сибирь убегай от такой голодухи?

Выслушал внимательно меня диетолог, и вразумительно так, глядя в глаза, с оттенком сожаления, мол, понимаю, рад бы помочь, но не в моих силах, произнёс вежливо и весьма кратко: «Диет…». И руками развёл, мол, и ты меня пойми, дорогой. В рационе нашем сразу ничего не изменилось, но потом, когда такие вопросы диетологу стали задавать массово, питание изменилось несколько к лучшему. По вечерам смотрели фильмы старые, в основном хорошие, но надоело со временем.

Таких как я, желающих по утрам по горам побегать, было немного, потом я всё же увлёк жену, потом компания желающих на такое подросла и, узнав окрестности, стали бегать по утрам, через окраину городка Боржоми купаться в котлован, что наполнялся от минерального тёплого источника. И так, семь километров бегом до котлована, купание в нём тридцать минут, семь километров назад - всё бегом, всё – до завтрака. Всё в азарте бега – молодые мужики и парни, нас подобралось десятка полтора, азартно, стараясь друг перед другом не проявить слабину, превращали данную пробежку в настоящий безжалостный марафон, для меня было нетрудно – имелась хорошая подготовка. К тому же – были ограничены во времени перед завтраком, на который нельзя было опаздывать.

Но вот из любителей утренних пробежек остался я один, у моих азартных компаньонов окончился заезд, и они разъехались, кто просто отказался от такого жесткого испытания – не выдержал, бегать одному стало скучновато. И я предпочёл делать это в окрестностях курорта, стараясь найти новых соратников. Нашёл одного, он оказался из Прибалтики – нелюдим, по-русски говорит плохо, сторонится. Потом нашёлся ещё один – саратовский, из деревни тракторист, молодой общительный такой парнина, тяготеющий к спорту – Санька Калошин….

Однажды на последних днях пребывания на отдыхе утром не побежали, но случайно встретились после завтрака. Настроение уже чемоданное. Ожидающее.

- А ты был в городе? - спросил меня Санька. Я ответил ему кивком, бывал, мол. А Санька: «Своди меня, а?» – в глазах просьба. И пошли мы.

Городок Боржоми небольшой, населения - тысяч двадцать. Промпредприятий немного. В основном - обслуживание курорта. На въезде в городишко прямо – базарчик. У Саньки созрела мысль – выпить бы, но где возьмёшь – тогда был самый разгар сухого закона в стране. Да и по-грузински мы – ни бельмеса. Хотя, уже я научился говорить здравствуйте – «гамарджоба». Идём, денёк хороший воскресный. Народ идёт на базар и обратно в сторону курорта – из городка, с базарчика. Захотелось помочь Саньке, и созрела мысль. Навстречу нам идёт одинокий грузин невысокого роста и средних лет. Не смотря на погоду – на нём белые брюки не первой свежести, тёмный, в клетку пиджак, под ним тёмная вязаная кофточка, на голове – огромная чёрная кепка. Усат, чем-то озабочен. Поравнялись.

- Гамарджоба, - кричу я ему, будто знакомому. Тот почтенно остановился и так же громко: «Гамарджоба!» По-свойски протягивает руку, поздоровался, и с Санькой тоже. Смотрит приветливо и вопросительно – знакомы, что ли? Санька находится: «Чача, где купить?» И щёлкнул себя пальцем по горлу. Знакомый наш так же озабоченно и с серьёзным видом повернулся в сторону виднеющегося базарчика, начал объяснять на сносном русском и жестами, но мы всё поняли: «Как прийдёшь на базар, там бабушьки сидят. Пойдёшь направо – сидят, пойдёшь налево – сидят. Иди направо, подойдёшь…, - и показывает руками – вот такой нос, в платке, в длинной черной юбке и зуб торчит, - и спросишь «боржом – два». Всё сказано так серьёзно и уважительно. Мы благодарим, как можем. Грузин на прощание жмёт нам почему-то руки опять, но нам это вполне нравится.

Идём к городку, вернее к базарчику. Санька повеселел. Входим на базар и теряемся. Налево сидят бабушки и направо сидят тоже они. Все в черном – и юбки, и кофты, и платки, все одинаковы. Санька тянет меня направо. Ряд бабушек – товар у них один и тот же: огурчики, черешня, зеленоватые ещё абрикосы, молоко в бутылках и творог. Все смотрят, ожидая своего покупателя. Санька ворчит: « И фруктов не поешь тут, дорого.…И бабы тут худенькие, какие-то тощенькие – жалко прямо…». Подумал я – прав Санька….

Цены, конечно приличные и здесь на фрукты – мы - то ожидали другого, о женщинах же я был несколько другого мнения. Но где же наша бабушка? Санька тянет меня за рукав и шепчет: «Вот, вот она…». Я оборачиваюсь – бабуся смотрит прямо на нас – взгляд намётан, узнаёт клиента издалека. Но, Боже мой! Сущая Бабушка Яга! Хоть по-русски, хоть по-грузински. Одета во всё чёрное, из - под платка седые космы торчат, и горбата, и нос крючком, и зуб торчит изо рта, глаза необычно смотрят, ну, точь-в-точь как у Бабы Яги, но приветливо, с лукавинкой и даже чуть-чуть плутовато, заговорщицки, как будто мы знакомы. Сидит она неизвестно на чём – юбка-то до земли, и палка кривая сбоку торчит наподобие клюки видом. Невольно у меня вырывается: «Гамарджоба, бабушка!» Бабушка молча смотрит на нас – глаза с хитринкой, видимо, ждёт главной фразы. У Саньки вырывается: «А боржом – два есть?». Но та на Санькину фразу не обращает внимания, смотрит на меня, так же плутовато, и вдруг грозит кривым пальцем, смеясь: «Э-э-кха-ха-ха! Это тебе тот сказал?». И показывает руками – и рост небольшой, и усы, и огромную фуражку – того мужчину, что рассказал, как найти её. И опять, смеясь, пригрозила кривым пальцем, затем, приподняв юбку, под которой стояла на земле батарея запечатанных бутылок с наклейками под минеральную воду «Боржоми», взяла одну и протянула мне, показывая пальцами цену – два рубля, мол. Пока уходили с базарчика оглядываясь, бабушка всё так же плутовато смотрела, не отрываясь нам вослед, а когда уже были за решетчатой оградкой, шутя, погрозила кривым пальцем: « Э - э – кха-ха-ха…». – Довольно посмеялась.