По прозе жизни

Владимир Рязанов

По прозе жизни

Владимир Рязанов

По прозе жизни

Автор сердечно благодарит за оказанную спонсорскую помощь и моральную поддержку друзей и знакомых:

Дьяченко А.В. (г. Москва, служащую Министерства Финансов РФ,) Клименкову Г.В., Голубеву Т.Л., Бабаева В.С., Тырышкина В.Л., (г. Куйбышев, предпринимателей).

От автора

Пишу только о том, что хорошо знаю, что волнует серьёзно, отчего болит душа и от чего получается искренне. Всё, о чём здесь сказано имело место в жизни автора или его знакомых, близких друзей, то есть, опять - непридуманные рассказы.

На обложке: цветёт черёмуха (фото автора).

На титульном листе: зима молодая (фото автора).

Заставка к разделу «Рассказы»: Художник Антоненко В.П.

Заставка к «Маленьким повестям»: фотокомпозиция автора

РАССКАЗЫ

ИЮЛЬ

Он второй из трёх братьев месяцев, утверждающий миг времени Летней Благодати. Младший братец, предыдущий месяц, едва объявив её, заколебался, уступая иногда Времени Весеннему, допуская в свои временные владения прохладу и ночные холодные дождики. Огорчая этим всё живое, воспрянувшее, радуя изредка лишь настоящим зноем яркого солнышка, и оттого празднично оживающей, зацветающей зеленью трав на лесных полянах, веселеющей листвой деревьев. Ушёл он, сдав вахту так и не осмелевшей Летней Благодати старшему….

Итак - Июль. После нескольких дней прохладной задумчивости разразился он жарой да дождиками, сначала несмелыми, нетёплыми, потом обильными ливнями с грозами, щедрым солнышком. И ожило опять всё. Особенно видно это на Природе. Бросились в рост обильно и густо буйные травы, наливаясь соками земли, зацвели, радуя взор своей яркостью, буйством, и стремлением….

Оказавшись в утреннем лесу, освещённом горячим солнышком, затуманенном после ночного ласкового дождика, невозможно оторвать очарованного взгляда от любого пейзажа, от каждой травинки в своей раскрывшейся красе. Даже невзрачный на вид пустырник, будто налившись соками земли, в серебристых мельчайших капельках на листочках, скромных розовых цветочках, кажется таким красивым, от влажности прозрачным, и, кажется, подрастает на глазах в этой тёплой туманности утра, излучая вокруг себя ту лечебную ауру спокойствия и уверенности, которыми обладают его горьковатые отвары.

Таволога вязолистая, или лабазник - в простонародье, вечный душистый спутник наших полян среди берёз, отяжелевшей от влаги и аромата слегка поникшей дымкой – метёлочкой, кажется, тоже пьёт тёплый влажный утренний воздух. И растёт, растёт на глазах, хотя дымки - метёлочки цветов его уже на уровне человеческого роста. И, о чудо: чуть взжужжав, из-под такого цветка – метёлочки, выбирается, выкарабкивается, (ночевала что ли?), от дождя здесь укрывшись, огромная пчела, нет - не шершень, но - необычных размеров, не матка ли? Взгромоздившись на влажное соцветие, почесала носик, что весь в пыльце, передними лапками, замерла на мгновение, согреваясь под ласковыми лучами встающего солнышка, пьёт нектар, погрузив в соцветие свой хоботок-жало. Улетает, насытившись, перегрузившись ли, от густоты ли влажного душистого воздуха, тяжело, медленно, сочно гудя – навстречу встающему солнышку. Провожаю её уважительно, восхищённым взглядом.

И растут, благоухают травы своим цветеньем, густо и приятно пахнут даже те, что не имеют цветов….

Кукушечки уже не слышно, в этом году она будто простудила голос. В Мае куковала изредка, хрипло. В прохладном Июне слышал её непрозрачный, не звонкий голос изредка. Вот и синих цветочков, кукушкиных слёзок, так необычно пахнущих свежестью весны, лета, обновившейся жизнью, даже не видать, мало их было нынче – не постаралась, не поплакала Кукушечка. Спрашивал её – сколько мне осталось? В прошлом-то году – накуковывала мне до четырёхсот лет. Не поверил я ей – несерьёзно всё она сообщала мне, да и птица она несерьёзная – лишает сама себя материнства, подсовывая своё потомство в гнёзда доверчивых птах, из-за одного этого нет ей веры у меня, ставшей за это притчей во языцах – люди давным-давно прозвали таких горе-матерей её именем - Кукушками. Нынче же, испросив её несколько раз мысленно – слыша опять в ответ: от четырёх до четырёхсот. Не верю я тебе – Кукушка! Буду жить столько, сколько положено….

Ступаю в туманный, очарованный Летней Благодатью березнячок. Чувствуется, что лесок насыщен обитателями леса и поля – жужжанье, писк и шорохи, порханье, голоса птиц, совсем близко вскрики и возня сорочьего выводка. В прохладном Июне здесь я обнаружил заросли пучки и изредка лакомился сочной её мякотью - не забылось ещё с далёкого босоногого детства. Теперь уже не полакомиться – цветёт пучка желтоватым цветом, стебель жесткий, не откусить. Цветёт, отцветает шиповник – близкий родственник королевы цветов - розы, так вдохновенно и любовно воспетой во всех ракурсах на каждый случай бытия человеческой жизни ещё с древности поэтами Востока. И видя благоухающий, покрытый пылью влаги, согретый солнечными лучами цветок шиповника, вспоминается что-то из известных строк Омара Хайяма, который симпатичен мне за умение в тесноту четверостишья своих газелей так кратко и живо втиснуть и смысл жизни, и понятную горечь ухода из неё, и мимолётное чувство, и возглас восхищения, и истину бытия, и запах увиденного Своего Времени, и благоуханье той же любимой слагателями Востока розы. И у меня невольно рождается:

Я засмотрелся на розу – на королеву цветов….

В ладонях моих занозы от колких её шипов.

Тянется сердце к красивым, глупое сердце моё,

Будешь ли ты счастливо радостью до краёв?

Ловлю себя на том – не так всё, как у слагателей Востока, не тонко и не восхищённо, несколько буднично. С горечью и радостью истинного нашего бытия, с оттенком обыденности. Что ж – вполне закономерно – мы продукт разных цивилизаций и времён...

Потянулся к шиповнику – действительно колюч. Хотел сорвать, что помоложе, побег пучки, что рядом, как произошло невообразимое. Облезлая похудевшая, с поредевшим оперением, вскрикнув, из-под густого пучечника выпорхнула кряква. Раздвинул руками мокрые листья и обнаружил гнездо – девять желтовато-зеленоватых слегка яиц и тут же прикрываю не дотронувшись. Невероятно! Поздноватенько что-то захотела стать уточка мамой. Уже середина Июля, а я видел в озерке уток с крошечным потомством ещё в Июне. Что ж – видимо, у неё тоже обстоятельства, как и у людей, что семью заводят поздно. Выпорхнула, припозднившись – выжидала, думала – пройду, шел-то я осторожно, ступая бережно, да вот – рванул пучку, где ж тут усидеть?..

Тихонечко поспешил из околочка – пусть скорее вернётся уточка на гнездышко, наверное, вот-вот вылупятся её детки, быстрые, неуловимые крошечные, приятно похожие на пушистые почки майской вербы. Странно, отчего же она выбрала для гнездовья неподходящее совсем для этой цели место – околочек берёзовый, редкий, на возвышенности, водоёмов поблизости – никаких, озеро ближнее - километрах в трёх, кругом - сухопутье, гнездо-то странно устроено – под развесистой пучкой…

Выходил сквозь туманное облачко по гривке, сквозь весёлые лучики солнышка, густо припорошенный пыльцой цветущих трав, пропахший запахами леса и поля, промокший до нитки от росы и туманной влаги, среди дымок-цветов тавологи, по звёздочкам цветков зверобоя и пижмы, по незабудкам, по клубничнику отцветшему, с завязью ягод, обещающему, хоть и поздновато, хороший урожай. Уходил с добрым настроением праздника от увиденного, обогретый ласковыми лучами, с мыслью утвердившегося чувства – всё суета, это и надо понять всем, лишь Природа вечна, прекрасна, щедра. А мы - всего лишь малая частица её. Оттого и уверенней, и просветленней чувствуешь себя после свидания с нею….

Вдалеке, тоже во влажной дымке и золотых лучиках, необычно свежими красками радует взор голубовато - зелёный массив хлебного полюшка. А ещё далее – такой красивый и безмолвный ввиду отдалённости - Мой Город, моё обиталище с отпущенным отрезком Моего Времени в Летней Благодати. Июнь-июль 2008г., г. Куйбышев.

ПРОЩАЙ, ОКТЯБРЬ

В последнее воскресенье месяца захотелось мне побывать в родных окрестностях. Увидеть изменения в родной Природе перед зимним забытьём, до которого, правда, по календарю ещё целый осенний месяц Ноябрь. Так-то оно так, только в наших краях Зима может вступить в силу и до этого заветного срока. И тогда, заглянув в наши леса, увидишь уже не Осень, а настоящую зиму. Но мне-то хочется ещё увидеть любимое времечко года…

Хотел, было, доскочить до родимых мест, но с тракта свернул по старой патрушевской дороге, по причине того, что день-то уже на исходе. Места мне знакомы, в летнее время здешние леса одаривают грибами да ягодами.

Октябрь в конце своём в наших местах может предстать, уже говорил, и во всей красе пышной Хозяюшкой Осенью, может и пасмурным зазимком. Но пышной и яркой Хозяюшки уже не обнаруживаю – леса и кустарники чернеют своим обнажением, лишь отдельные листочки своею желтизной дрожат и машут мне приветливо с ближайшего осинника да убранное пшеничное поле с левой стороны манит к себе густым хлебным духом, знакомым ещё с детства. И решаю остановиться здесь….

Останавливаюсь у самой кромки осинника. Едва открыв дверцу, чувствую объятие осеннего леса, знакомые запахи увядшей опавшей листвы, пожухлых трав и хлебушка. Оглядываю убранное поле. Одна половина празднично желтеет стернёй. Другая - резко чернеет жирной свежей землицей, пройденная уже глубоко лущильником. Привычного праздничного вида жатвы – поля, уставленного строем соломенных копен, не обнаруживаю. Теперь комбайны измельчают солому и разбрасывают по убранному полю. Следующим этапом новой технологии земледелия – глубоким лущением солома равномерно распределяется по почве, где быстро перепревает, таким образом земле возвращается потерянная в результате полученного урожая органика, и восстанавливается плодородие. Хорошо продумано, выгодно обосновано, но у осеннего убранного хлебного поля нет привычного праздничного вида, что веками видели и чем любовались наши предки, этого требует и наш глаз, тоскует по нему душа. Для неё нет теперь того праздника…. Ну, так распоряжается жизнь, в которой всегда что-то меняется, уступая трезвому расчёту…

Мне же хочется посидеть на свежей соломенной копёшке, где так уютно, где пахнет землёй, и где царят хлебные запахи нынешнего урожая, обещающие сытость и человеку, и его скотине, и всем обитателям этих лесов и окрестностей. И я ищу глазами предмет моего вожделения. И вот за осинником различаю на самой его опушке желтоватый холмик. Через осинник направляюсь к нему.

Опавшая, поблекшая, но не совсем высохшая листва свежо шелестит, не шуршит под моими шагами. Облетевший кустик шиповника, без привычных ярких плодов – нынче на него урожая не было. Грибами уже не пахнет – отошло их времечко. Остатки гроздочки костяники в две ягодки, оказавшиеся у меня во рту, холодят нёбо, отдают приятной кислинкой на язык, сладко напоминают о прошедшем жарком лете, отдаются грустинкой по нему, ушедшему, кусочку бытия - Нашему Времени, что иногда одаривает нас своими счастливыми мгновениями. Из - под ног моих с шумом вырывается угольно-чёрный красавец тетерев. Уж не тот ли голопузый подлёток, которого я обнаружил здесь в конце июня, что совершенно лишённый ещё оперения, вырвавшись из трав, пролетел тогда от меня в сторону метров пяток, упал, затаившись. Его я отследил и нашёл тогда в густой траве, совершенно голенького с двумя едва пробившимися чёрными пёрышками в хвосте, и двумя-тремя зачатками маховых перьев в каждом из крылышек. Испуганное сердечко будущей птицы жарко пульсировало в моей ладошке сквозь голую ещё кожицу, отсчитывая мгновения, будто секундомер. Я подбросил высоко эту будущую птицу, и она спланировала в цветущие травы, в густой вязиль уже много дальше от меня. И подивился я тогда волшебству Матушки-Природы и её созданию – чем лететь-то этому несмышлёнышу, которому едва неделя отроду, голопуз ещё, и крылышки-то голёхоньки? Однако ж – летит, летает, пусть и недалёко…

В этих воспоминаниях добрался до желтеющего заветного бугорочка. Эх, не прыгнуть с разбега-то в него, как в пышную духмяную копну соломы, как когда-то! Но присаживаюсь на него, окунувшись в знакомые праздные запахи и размышления, я точно знал, как будут пахнуть, что напоминать мне сладко эти окрестности; и всё это сбылось, оправдалось – за тем и шёл. Не зря шёл…

Но бугорок оказался не только соломой – на повороте у тракториста, лущившего поле, агрегат забился набравшейся соломой вперемешку с землицей плодородной, пришлось освободиться от этого груза. Спасибо случаю…

Шуршит где-то мышь. Бедолаге, видимо и схорониться при такой технологии уборки негде, но пропитание вот оно – замечаю золотистую дорожку просыпавшегося зерна на черной земле средь стерни, а средь зёрен россыпь заячьих орешков.

Рядом по шоссе снуют автомобили, шумновато, но и всё равно – едва в сторонке здесь – другая совсем жизнь. И это так отрадно…

Уходящее на закат осеннее солнышко, наконец-то, в первый раз после полудня, вырвалось из-под хмурившихся нагромождений тучек. Озарило и полюшко, и осинник, который стал уже смотреться празднично. Да и не только он – окрестности наполнились сочными красками от его живительных тёплых лучиков. Но не надолго – спустя немного, и оно ушло на покой, и все пейзажи оказались во власти надвигающихся сумерек – картина не менее интересная. Всё вокруг готовилось к осенней ночи – замирало, расплывалось в очертаниях. Только оставшиеся ещё румяные листочки на осиннике, через который я шел к машине, подрагивали в густеющих сумерках, безмолвно и трепетно. Как бы прощаясь со мной, может, и с уходящим месяцем – прощай Октябрь…

Оглянулся на хлебное поле, сумеречное, теряющее очертания. И показалось мне – скок – скок по хлебному полюшку. Да нет, не показалось – скачет зайка со стороны пролущёной черной стороны на хлебную, не тронутую ещё лущильником, сытно желтеющую.

27.10.2008г. г. Куйбышев.

ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

Всем был доволен в своей жизни Вадим Петрович. Хотя было в ней – все, как и у всех и ничего необычного. Сын сельских жителей, переехавших в город и неплохо там освоившихся со своими пятерыми ребятишками. Школа, ПТУ, служба в армии. А после работа на местном заводе в качестве слесаря. Уживчивый, добрый характер, что приобрел он в дружной большой семье да умелые руки делали его весьма уважаемым в коллективе и среди близких людей. Платили по тем временам неплохо. Статный и высокий, русоволосый, среди заводских девчат слыл он завидным женихом. Однако, нравилась ему одна, красавица Валя, Валюша - его одноклассница, что писала ему в армию такие теплые и добрые письма. Все бы хорошо, да размолвка случилась во время его побывки после первого года службы прямо уж и не подумать, где да из-за чего, а в родительском доме вовремя вечеринки по поводу убытия его для дальнейшего прохождения службы. Приревновал к подсевшему к ней Пашке, тоже однокласснику, получилось все глупо, нелепо и грубо, что так оскорбило девушку, оттого еще, что было все не так и не эдак. И обиделась Валюша – голубиная душа. И оттого за второй год службы не получил Вадим от девушки ни одного письмеца – ни плохого и ни хорошего, хотя сам писал ежедневно, обирая для этого сослуживцев конвертами и бумагой. Просил простить его, признавался, что был неправ, однако, ответа не было…

Придя из армии, первым делом побежал Вадим к заветному дому, где был хорошо встречен Валиными родителями, да и самой Валей, застолье было. Однако потом все так и не наладилось. Два года ушло у Вадима на то, чтобы вымолить прощенье у девушки.

Зато потом было у них все ладно, да всем на зависть – была свадьба, а потом получили двухкомнатную квартиру, росли сыновья-погодки, в доме покой да согласие, радость и достаток. Им завидовали, их ставили в пример. Вадим после той злополучной вечеринки, где произошла ссора с его обожаемой Валюшей, со спиртным – ни-ни, и так всю жизнь…

Таким он был и сейчас, сидя, горюя у могилки любимой своей супруженьки. Соображал, в какой уголок оградки он высадит березку, а может, и не одну, а где цветочки – любила покойная, обожала и то, и другое.

Строил планы, чем будет жить, а сознание временами мутилось от невосполнимой потери: « Э-э-х! Жить бы, да жить, едва ведь вышли на пенсию …» Но и понимал при том – у Господа свои планы.

Старший сын Евгений с семьей жил здесь же в городе в хорошей квартире и работал мастером на заводе. Красивая порядочная жена, трое детишек у них, теперь уже почти взрослых, их с Валей внуков.

Другой, младшенький, как говорила покойная супруга, Сереженька, умница, работает научным сотрудником в каком-то институте в Ленинграде. И жена его тоже работает там же, и у них двое ребят, внучат, значит, и квартира в центре города с видом на Неву. А сноха-то Питерская такая интеллигентная да уважительная…

Значилось: необходимо жить для них, а значит, и получать от них поддержку, хотя бы моральную в трудную минуту, пенсия-то заработана, квартира есть. Есть и друзья – кореша, с юности, ну ещё охота да рыбалка – страсть и слабость, которыми заразился ещё с юности. А жениться он больше не хочет…

Так рассуждал Вадим Петрович, успокаивая себя перед случившейся неизбежностью и непоправимостью, а последнюю мысль он даже произнёс вслух, успокаивая, видимо, покойную теперь свою Валюшу: « А жениться больше не буду…»

Прошло два года, которые Вадим Петрович прожил по новым своим заветам – заботясь о близких, обустраивая могилку своей Валюши, изредка предаваясь рыбалке. Казалось, жизнь его входила в новое нормальное русло, живи спокойно себе. Однако всё круто изменилось в худшую сторону – ни с того, ни с сего запил горькую старший сын Евгений.

Сначала семья молчала, крепилась, наконец, обратилась к Вадиму Петровичу. Однако, ни уговоры, ни просьбы, ни лечение – ничего не помогало. Природа, казалось, старалась влить в него за всю жизнь не выпитое им самим и Вадимом Петровичем.

Долго ли, коротко ли, но года через полтора уже безработный, отторгнутый семьей, Евгений оказался в двухкомнатной квартире отца. И тогда кончилась размеренная жизнь Вадима Петровича, а сам он уже через некоторое время уже оказался не хозяином собственной квартиры. Пьющие кореша и товарки сына, круглосуточные застолья превратили этот маленький рай в притон. Стало исчезать годами нажитое вместе с Валентиной, а сынок Евгений день ото дня давал понять, что он теперь тут хозяин. Жизнь Вадима Петровича превращалась в кошмар. Уже и домой идти не хотелось и давно появилось желание выбросить из квартиры непутёвого сынка за шиворот, но пришло решение, рациональное, щадящее, что далось ему так нелегко. Продал, скрипя сердца, он свою двухкомнатную, где столько дорогих воспоминаний о прошлой жизни, о семье, о молодости, о дорогой женушке, о детишках, что были малы да несмышлёны, тем и милы. Продал с целью купить потом две однокомнатные, чтобы не жить под одной крышей с пьющим сыном. Купил одну однокомнатную, вселил туда непутёвого Евгения, приценился, было, к другой такой же для себя, но рынок есть рынок, цены вдруг на жильё удвоились и вторая квартира стала недоступной. Продал Вадим Петрович после недолгих раздумий гараж, «Ниву», охотничьи принадлежности, но цены на жильё опять подросли, и этого не хватило.

Впервые в жизни растерялся Вадим Петрович, не жили мы в рынке – с причудами его не были знакомы, а теперь вот,…но осенила мысль – поеду-ка жить к Серёженьке в Питер, он человек учёный, умница, да и жена у него такая интеллигентная, пригреют, много ли нужно мне, пенсией обеспечен. Простился с друзьями семьи и знакомыми, ни от кого не скрывая своих намерений, сменить место жительства и уехал.

Однако уже через месяц вернулся Вадим Петрович в родной город какой-то тихий, неуверенный, знакомых сторонился, чаще всего уходил на кладбище, на могилу жены, о своем пребывании в Питере у Сергея никому не рассказывал. Обмолвился о своей поездке только с близким другом семьи Иваном, тоже овдовевшим и предложившим перейти жить к нему. Но это уж стало известно позднее, после всего случившегося…

В Питере прожил у Сергея с недельку как гость во внимании и почете. После рассказал Сергею о своих планах жить под одной крышей с ними, как почувствовал к себе совсем уж другое отношение. А однажды за ужином сноха, жена Сергея, нисколечко не стесняясь, боясь как бы быть не высказанной, «интеллигентная такая», заявила при всех: «Что же это вы, папа, Женьке, алкашу всё и все деньги оставили, а сюда на всё готовое приехали?» Все, и внуки, и сын Сергей как-то нехорошо промолчали, скомкав ужин, как бы стараясь побыстрее покончить с ним, разошлись, пряча взгляды от Вадима Петровича. В ту же ночь Вадим Петрович отбыл в родной город. Никто его не провожал, только сын у порога, глядя куда-то в пол, произнёс сквозь зубы: «Сам ты, батя, виноват во всём». Тогда Вадим Петрович с правотой в голосе и спросил: «В чем же, сынок, виноват я?» Ответа от сына он не услышал…

У Ивана Вадим Петрович переночевал всего одну ночь, отказавшись перейти к нему жить, сказав приятелю: «Всё это временно… да чего я тебя буду стеснять…» И ушел. Сначала к сыну Евгению, но видели его там соседи всего раза два – жить- то там, конечно же, в том вертепе непьющий и чистоплотный, глубокопорядочный Вадим Петрович не смог бы, сынок-то не исправлялся, а наоборот ещё и более того.

Видели его горожане в почтовом отделении – получал пенсию, говорят, что навещал Вадим Петрович семью Евгения – внуков проведал. Зарос бородою, одет был просто и сурово в клетчатую рубашку, в штормовку и брюки из грубого полубрезента, обут в армейские ботинки. При встрече со знакомыми был прост и приветлив, но немногословен и о себе не распространялся, а сами знакомые не интересовались его жизнью. Говорили, что он переселился к озеру, что в пяти километрах за городом, и что живет не-то в палатке, не-то в землянке, рыбачит. Местные рыбаки и охотники подтверждали это, не уточняя, однако, в палатке или землянке проживает Вадим Петрович и чем занимается. Живёт себе да живёт, и только.

Стояла яркая и тёплая осень, помнится, и август, и сентябрь, и октябрь были таковыми. Труп Вадима Петровича нашли тогда же, в середине октября в том озерке. Охотники обратили внимание, что у северного берега в камышах прибило старую деревянную лодку, а потом ещё заметили издали, что время от времени чайки садятся на какой-то предмет, едва торчащий из воды, которого, по мнению наблюдательных, здесь быть бы не должно. Подплыли любопытные, предметом оказались чьи-то ноги, обутые в болотные сапоги. Так и извлекли тело Вадима Петровича. Ноги связаны бечёвкой, руки Вадима Петровича были едва спутаны у запястья точно таким же обрывком. В нагрудном кармане штормовки обнаружили записку, добросовестно заваренную в целлофан, квитанцию на почтовый денежный перевод в Питер на имя Н – ова Сергея Вадимовича на двести тысяч рублей, отправленный накануне и пенсию за октябрь месяц. В записке прочли: « В смерти моей прошу никого не винить…».

Лицо Вадима Петровича поразило своей просветлённостью и одухотворённостью, как будто собрался этот человек на что-то великое, обязательное, что должно бы свершиться только и только им…

Следствием не установлено насильственных действий со стороны каких-либо лиц, повлекших гибель Вадима Петровича...

Через год, точно уж, в начале октября мы были с приятелем на том самом озерке. Вспомнив недавнюю трагическую историю, мы пытались как-то восстановить картину проживания здесь Вадима Петровича. Ведь многим стало ясна причина произошедшего.

Со всех сторон озеро окружено топкими берегами с жидким камышом, с южной стороны – гривка с веселым берёзовым лесом, далее – поля. Сколько мы не искали – землянки Вадима Петровича так и не нашли.

Погода стояла отличная. Солнечная, почти летняя. И даже не верилось в то, что случилось год назад на этом клочке земли, последнем рубеже Вадима Петровича, где он своею жизнью отстаивал святое чувство справедливости, порядочности от человеческой черствости, алчности, неблагодарности. Или хотя бы хотел примириться с ними. Не получилось…