Он мой муж. Он мой враг

— Что? — спросила я холодно.

— Вам не стоит выходить одной.

— Я не спрашивала, стоит или нет.

— У меня распоряжение.

Я медленно отпустила ручку.

— Конечно. А если я все-таки выйду?

— Я пойду с вами.

— А если я хочу побыть одна?

— Тогда, к сожалению, не во дворе.

Меня захлестнула такая ярость, что на секунду потемнело в глазах. Даже не потому, что меня остановили. А потому, как спокойно это было сделано. Без агрессии. Без конфликта. Просто еще одна закрытая дверь, о которой тебе сообщают вежливо.

— Передай своему начальнику, что жить под конвоем я не собираюсь.

Охранник не ответил. И это было даже хуже, чем если бы он начал оправдываться. Я развернулась так резко, что полы кардигана хлестнули по ногам, и пошла обратно в дом. Уже на лестнице увидела Андрея. Он стоял наверху, у перил, в темной рубашке и без пиджака, с чашкой кофе в руке. Кажется, наблюдал за сценой с самого начала.

— Ты доволен? — спросила я, поднимаясь к нему.

— Нет, — спокойно ответил он. — Предпочел бы, чтобы ты не проверяла границы до завтрака.

— А я предпочла бы, чтобы у меня были хоть какие-то границы, кроме твоих.

Он поставил чашку на консольный столик. Глаза у него были уставшие, будто он спал меньше меня. Но голос оставался все таким же ровным.

— Сегодня утром пришла новая информация.

— Ненавижу, когда ты так начинаешь.

— Потерпишь.

— Как мило.

Я уже хотела пройти мимо, но он произнес:

— У твоего отца был не только кредит.

Я остановилась.

— Мы это уже проходили.

— Нет. Не проходили.

Я медленно повернулась. В его лице не было привычного раздражающего спокойствия победителя. Только собранность. И это почему-то насторожило сильнее.

— Говори.

— Три месяца назад он подписал поручительство по сделке, в которую не должен был лезть.

— По какой сделке?

— Через посредников выводили деньги. Налоговые схемы, серые контракты, фиктивные поставки. Твой отец решил, что это временно и поможет закрыть кассовый разрыв.

У меня внутри все похолодело.

— Нет.

— Да.

— Он бы не полез в такое.

— Уже полез.

Я смотрела на него и пыталась понять, чего во мне сейчас больше — ужаса или желания вцепиться ему в лицо за этот спокойный тон. Потому что говорить такие вещи почти без интонации — это преступление.

— Ты врешь, — сказала я глухо.

— Нет.

— Ты хочешь сделать его еще виноватее в моих глазах.

— Ему не нужна моя помощь, чтобы выглядеть виноватым.

Эти слова ударили больно. Грязно. Точно. Я шагнула к нему.

— Не смей.

— Лиза.

— Не смей говорить о моем отце так, будто ты судья.

— Я не судья. Я человек, который сейчас разгребает последствия его решений.

— Заодно купив его дочь.

Его взгляд стал жестче.

— Я не покупал тебя.

— Нет? А как тогда это называется? Я что, по любви тут живу?

Он промолчал, и этого молчания хватило, чтобы у меня внутри все снова вспыхнуло.

— Что за посредники? Кто они? — спросила я.

— Люди, которым безразлично, кого ломать ради денег.

— И ты, конечно, такой не человек?

— Я хотя бы не делаю вид, что мир устроен мягче, чем есть.

Я резко отвернулась, чтобы не дать ему увидеть лицо. Потому что лицо выдавало все. И бешенство. И страх. И ту мерзкую, стыдную мысль, которая уже начала оформляться: а вдруг он говорит правду?

Отец в последние месяцы и правда стал другим. Дерганым. Уставшим. Избегающим прямых разговоров. Я тогда списывала это на долги, на сердце, на возраст, на стресс. Не хотела видеть большего. Не хотела допустить, что он действительно мог влезть в дерьмо глубже, чем признался даже самому себе.

— Мне нужно поговорить с ним, — сказала я.

— Нет.

— Что значит нет?

— По телефону — нет. Лично — тоже пока нет.

Я повернулась так резко, что у меня закружилась голова.

— Ты совсем охренел?

Он не дрогнул.

— Следят не только за ним. За всеми, кто рядом.

— Это мой отец.

— Именно поэтому.

— Я имею право знать, что происходит.

— И узнаешь. Но не так, как тебе сейчас хочется.

— Хватит решать за меня!

Голос сорвался громче, чем я хотела. Из дальнего конца коридора тут же исчезла горничная, будто у стен этого дома был рефлекс не присутствовать при чужих срывах.

Андрей сделал шаг ко мне.

— Тише.

— Не смей мне это говорить.

— Тогда перестань кричать.

— Я буду кричать, если захочу!

— Нет. Не будешь.

И снова это. Ни громче. Ни резче. Но так, что меня будто полоснуло по нервам. Я ненавидела в нем эту способность одним словом выбивать воздух из груди.

— Почему ты вообще мне это рассказываешь только сейчас? — спросила я уже тише, потому что крик вдруг стал казаться слабостью. — Что, решил, что я достаточно приручена для правды?

— Решил, что ты достаточно зла, чтобы начать думать.

Я горько усмехнулась.

— Какая честь.

Он смотрел на меня несколько секунд.

— Твой отец не главный виновник. Он скорее полезный идиот в чужой схеме. Но подписи его. Документы тоже. Если бы я не влез, его уже бы не просто прессовали банки.

— А что было бы?

— Его бы сломали быстрее.

— А меня ты, значит, ломаешь медленнее?

На этот раз он действительно разозлился. Совсем чуть-чуть. Только в глазах. Но я увидела.

— Я вытаскиваю вас обоих из чужой ошибки.

— Нет. Ты просто превратил эту ошибку в повод привязать меня к себе.

— Если бы мне нужен был просто повод, я бы не женился.

Эта фраза повисла между нами странно. Слишком двусмысленно. Слишком опасно. Я смотрела на него, пытаясь понять, что именно он хотел сказать, но он уже отвел взгляд, будто сам понял, что сказал лишнее.

— Тогда зачем? — спросила я тише.

Он молчал.

— Андрей.

— Не сейчас.

— Нет, сейчас.

— Лиза, не дави.

Я невесело улыбнулась.

— Как интересно. Значит, тебе можно, а мне нельзя?

Он подошел ближе. Слишком близко. От него пахло кофе, холодом утреннего воздуха и чем-то еще — чем-то мужским, сухим, от чего у меня снова, некстати и неконтролируемо, сбилось дыхание.

— Я сказал тебе достаточно на сегодня.

— Потому что дальше уже правда не такая удобная?

— Потому что дальше ты начнешь задавать вопросы, на которые я пока не отвечу.

— А если я все равно задам?

— Тогда мы поссоримся.

Я вскинула подбородок.

— Мы и так не на медовом месяце.

На его губах мелькнула тень улыбки. Не доброй. Не теплой. Усталой.

— Вот именно.

Он развернулся и пошел к лестнице. И только когда уже начал спускаться, бросил через плечо:

— К обеду тебе привезут документы по фонду. Разбери. Это пригодится.

Я смотрела ему вслед и понимала, что хочу швырнуть в него чем-нибудь тяжелым. Документы по фонду. Господи. Мир рушится, отец, возможно, влез в криминальную схему, вокруг меня охрана, а он продолжает выдавать мне папки, как будто порядок способен перекрыть страх.

Днем я все-таки поговорила с матерью. Коротко. Под надуманным предлогом. На обычном телефоне, уже разблокированном. Ее голос дрожал сильнее обычного.

— Как ты там? — спросила она.

— Нормально. А ты?

— Мы… держимся.

— Папа дома?

На том конце повисла пауза.

— Он спит.

Врет. Я слишком хорошо знала этот ее осторожный тон.

— Мам, что происходит?

— Ничего нового. Просто… сейчас не время. Не по телефону.

Я закрыла глаза. Даже она. Даже теперь. Все вокруг будто сговорились хранить от меня правду, как будто я была не взрослой женщиной, а хрупкой куклой, которую нужно уберечь от знания.

— Ты боишься?

— За тебя — да.

Сердце сжалось. Я села на край кровати, уставившись в одну точку.

— Почему за меня?

Она очень тихо выдохнула.

— Потому что ты теперь рядом с ним.

Вот и все. Не с долгами. Не с посредниками. Не со схемой. С ним.

— Ты так говоришь, будто он опаснее всех остальных.

— Я так говорю, потому что не знаю, на что он способен, если его довести.

Я не ответила. После короткого прощания еще долго держала телефон в руке и смотрела на темный экран. Забавно. Мать боялась его. Отец, наверное, тоже. Сотрудники точно. Чужие люди — без сомнения. А я… я пока не боялась. Но, возможно, именно это делало меня самой беззащитной.

Ближе к вечеру Марина принесла папки по фонду. Я открыла их без особого желания, но уже через двадцать минут поймала себя на том, что действительно читаю внимательно. Там были реальные проекты: реабилитация детей после операций, программы поддержки женщин, оставшихся без жилья, медицинские закупки для областной больницы. Не фикция для прессы. Настоящие вещи.

Это почему-то разозлило меня еще сильнее.

Потому что было бы проще, окажись все ширмой. Проще ненавидеть его без остатка, если бы он был просто холодным собственником с красивым лицом. Но Андрей, похоже, даже благотворительность делал не ради галочки. Или, по крайней мере, не только ради нее.

Когда он вошел в комнату, я как раз листала отчеты по одному из фондов.

— Уже работаешь? — спросил он.

Я не подняла глаз.

— Не льсти себе. Я просто проверяю, насколько глубоко у тебя все рассчитано.

— И как результат?

— Раздражает.

Он прошел внутрь, остановился у стола и посмотрел на открытые бумаги.

— Почему именно этот фонд? — спросил он.

— Тут больше всего живых историй. Меньше лака.

— У тебя хороший глаз.

Я наконец посмотрела на него.

— С чего такая щедрость на комплименты?

— Это не комплимент. Констатация.

— От тебя это одно и то же.

Он чуть склонил голову, будто хотел что-то сказать, но вместо этого просто спросил:

— Ты звонила матери?

— Да.

— И?

— И мне не понравилось, что она тебя боится.

Его лицо не изменилось.

— У нее есть причины бояться любого человека, который знает, насколько глубоко влез твой отец.

— Ты снова о нем так говоришь.

— Потому что это факт.

Я закрыла папку.

— А если бы это был твой отец?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать. Он замер. Совсем на секунду. Но я заметила.

— Это не мой отец, — ответил он.

— Удобно.

— Реально.

— Ты всегда такой? Никогда не даешь себе ни одной лишней эмоции?

— Ты правда хочешь обсудить мои эмоции?

— А у тебя они есть?

Он подошел ближе. Не так, как обычно. Не с явным давлением. Тише. Опаснее.

— Не задавай вопросы, на которые тебе пока не понравится ответ.

По спине прошла тонкая дрожь. Ненавижу это. Ненавижу, как он умеет одним взглядом заставить меня одновременно злиться и чувствовать что-то слишком острое, почти физическое.

— Тогда перестань говорить так, будто держишь меня за дуру, — ответила я.

— Я не держу тебя за дуру, Лиза. Я держу тебя подальше от тех, кто сломает тебя быстрее, чем я успею вмешаться.

Слова прозвучали жестко. И слишком честно.

Я медленно встала.

— Ты все время говоришь так, будто имеешь на меня какое-то особое право.

— А разве нет?

— Нет.

Он посмотрел на мое кольцо. Потом снова в глаза.

— Ты носишь мою фамилию.

— Это не делает меня твоей.

— Нет, — тихо сказал он. — Но делает моей ответственностью.

Ответственностью.

Не собственностью. Не игрушкой. Не декорацией.

Ответственностью.

И почему-то именно это слово ударило сильнее всех прежних. Потому что в нем не было романтики. Не было тепла. Но и той откровенной жестокости, к которой я уже приготовилась, тоже не было. Только тяжесть. Только выбор, который он почему-то уже сделал за нас обоих.

Я отвела взгляд первой.

— Все равно это чужая ошибка, — сказала я, почти шепотом.

— Чья?

— Отца. Его слабость. Его жадность. Его страх. Не мои.

Андрей молчал.

— Но расплачиваюсь почему-то я, — закончила я.

Он ответил не сразу.

— Да.

Я вскинула голову.

— И тебя даже не смущает, насколько это чудовищно?

— Меня смущает другое.

— Что именно?

— Что ты до сих пор думаешь, будто я этого не понимаю.

Комната стала тесной. Слишком тихой. Слишком живой.

Я не знала, что сказать. Не потому, что он был прав. А потому, что в первый раз за все это время мне показалось: он и правда видит, как мне больно. И не отворачивается от этого. Просто по-своему. Жестко. Неправильно. По-воронцовски.

Он развернулся к двери, но у самого выхода остановился.

— Завтра поедешь со мной на один ужин.

Я горько усмехнулась.

— Еще одна демонстрация новой жены?

— Нет. Еще одна часть реальности, которую тебе придется узнать.

Когда дверь за ним закрылась, я медленно опустилась обратно на стул и прижала ладони к лицу. Хотелось плакать, но слез не было. Только злость, стыд, усталость и та страшная, вязкая правда, которая с каждым днем вползала глубже: я действительно вышла замуж не просто за тирана. Я вышла замуж в войну, которую начали не мы. И если раньше мне казалось, что Андрей — главное зло в моей жизни, то теперь я впервые допустила мысль, что есть вещи хуже него.

А это уже было по-настоящему страшно.

Глава 6. Ненависть под кожей

На следующий день я проснулась с тяжелой головой и ощущением, будто всю ночь кто-то медленно натягивал внутри меня струну, не давая ей лопнуть. Вчерашний разговор про отца, чужие схемы, подписи, угрозы, его сухое «да» на мои слова о том, что расплачиваюсь я, — все это не ушло со сном. Только осело глубже. И хуже всего было то, что вместе со страхом и злостью во мне теперь жила еще одна вещь, которую я не хотела даже называть. Напряжение. Телесное. Низкое. Раздражающее. Такое, которое не имело права появляться рядом с человеком, которого я должна была ненавидеть без остатка.

Я долго стояла под душем, почти до боли выкручивая воду холоднее. Не помогло. Его голос все равно вспоминался слишком отчетливо. Его взгляд тоже. А вместе с ними — та мерзкая правда, что рядом с ним мне все труднее было отделять ярость от какого-то другого, слишком плотного ощущения под кожей.

К завтраку я спустилась собранной и холодной. По крайней мере, внешне. На мне было светлое платье без лишних деталей, волосы собраны в гладкий низкий хвост, на лице — минимум макияжа. Если уж играть в женщину, которую ничто не задевает, то хотя бы красиво.

Андрей уже сидел за столом. На этот раз без телефона. Перед ним лежала только чашка кофе и стопка бумаг. Он поднял глаза, когда я вошла, и я тут же почувствовала этот его спокойный, раздевающий взгляд, от которого внутри будто что-то сжималось.

— Доброе утро, — сказал он.

Я села напротив.

— Удивительно. Сегодня ты решил начать как человек.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Марина поставила передо мной тарелку и тактично исчезла. Мы остались вдвоем в утренней тишине, где даже стук вилки о фарфор звучал слишком отчетливо.

— Во сколько выезжаем? — спросила я.

— В семь.

— Куда именно, ты, конечно, не скажешь.

— Скажу. На благотворительный ужин.

Я посмотрела на него с недоверием.

— Серьезно? После всего, что ты мне рассказал, мы поедем улыбаться на публике и собирать деньги под шампанское?

— Да.

— Ты чудовище.

— Возможно.

Он сказал это так спокойно, что я на секунду даже потеряла готовую реплику. Андрей отложил бумаги, посмотрел на меня внимательнее.

— Этот вечер важен.

— Для фонда или для твоего имиджа?

— Для тебя.

Я коротко усмехнулась.

— Это уже звучит почти как забота.

— Не переоценивай.

— Я бы рада. Но ты сам постоянно даешь мне поводы путаться.

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то темное. Почти предупреждение.

— Не играй с этим, Лиза.

— С чем именно?

— С вещами, которые пока не понимаешь.

Я склонилась над чашкой кофе.

— Ты все время говоришь так, будто только ты здесь что-то понимаешь.

— Потому что пока это близко к правде.

Мне захотелось швырнуть в него ложкой. Вместо этого я очень аккуратно поставила чашку на блюдце.

— Ненавижу, когда ты так разговариваешь.

— Я заметил.

— И тебя это, кажется, забавляет.

— Нет.

— Тогда что?

Он не ответил сразу. Смотрел на меня слишком долго, слишком спокойно, будто взвешивал, сколько именно можно сказать.

— Ты злишься правильно, — произнес он наконец.

Я моргнула.

— Это еще что значит?

— Это значит, что ты не ноешь, не просишь, не ломаешься. Пока.

— Какой щедрый комплимент.

— Это не комплимент.

— Конечно. У тебя вообще все лучшее почему-то всегда звучит как диагноз.

Уголок его губ едва заметно дрогнул. И именно эта почти-улыбка взбесила меня сильнее всего. Потому что на секунду он стал слишком живым. Слишком мужчиной, а не системой контроля. Слишком тем, кого можно было бы…

Нет.

Я резко отвела взгляд.

После завтрака Марина проводила меня наверх, где уже ждали коробки с платьем, туфлями и украшениями на вечер. Я смотрела на все это с тупой усталостью. Черное шелковое платье было безупречным — не пошлым, не вычурным, а именно опасно красивым. Открытые плечи, мягкая линия выреза, ткань, которая будет ложиться по телу слишком правильно. Я провела пальцами по гладкому шелку и сразу поняла: он это одобрил. Может, не выбирал лично, но точно видел. И точно разрешил.

— Господин Воронцов попросил, чтобы к шести вы были готовы, — сказала Марина.

— Он еще не хочет выбрать, чем мне дышать?

— Нет.

— Жаль. Было бы логично.

Она привычно промолчала. Иногда мне казалось, что весь этот дом однажды взорвется именно от накопленного молчания людей, которые все видят, но никогда ничего не называют вслух.

К вечеру я была собрана настолько безупречно, что саму себя хотелось ударить. Волосы уложены мягкими волнами, на шее тонкая цепочка, на губах темный, но не вызывающий цвет. Черное платье подчеркивало фигуру так, что я чувствовала себя не женщиной, а оружием, которое кто-то тщательно отполировал перед выходом.

Когда Андрей вошел в спальню, я стояла у зеркала и застегивала браслет. Его шаги я узнала сразу. Спокойные. Уверенные. Слишком узнаваемые уже для такого короткого времени.

— Готова? — спросил он.

— А если скажу нет?

— Все равно поедешь.

Я подняла глаза на его отражение в зеркале — темный костюм, белая рубашка, прямой взгляд. Он остановился позади, не прикасаясь. Но даже без касания пространство между нами будто стало теснее.

— Очень романтично, — сказала я.

— От нас этого и не требуется.

Я повернулась к нему. И тут же пожалела. Потому что вблизи он всегда действовал сильнее. Слишком правильный. Слишком собранный. Слишком красивый для человека, от которого хочется держаться как можно дальше.

Его взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз. Не торопливо. Не нагло. Хуже. Внимательно.

— Что? — спросила я резче, чем хотела.

— Ничего.

— Врешь.

— Тебе идет это платье.

Сердце стукнуло сильнее. Господи, как глупо. Просто фраза. Просто взгляд. Но почему-то именно в такие секунды мне хотелось одновременно ударить его и сделать шаг ближе.

— Ты, кажется, слишком часто начал замечать, что мне идет, — сказала я.

— Это проблема?

— Это раздражает.

— Значит, не буду останавливаться.

У меня пересохло во рту. Я попыталась улыбнуться язвительно, но вышло хуже, чем хотелось.

— Как жаль, что я не просила твоего мнения.

— А я не спрашивал разрешения.

Его взгляд задержался на моих ключицах, на открытых плечах, потом снова поднялся к лицу. И в этот момент я слишком остро почувствовала собственную кожу. Тонкую ткань платья. Воздух. Тепло ламп. Его присутствие. Все сразу.

Ненависть действительно уже жила под кожей. Но рядом с ней — что-то еще. Что-то, от чего тело становилось предателем.

— Не смотри на меня так, — сказала я тише.

— Как?

— Будто…

Я осеклась. Потому что не хотела произносить это вслух.

— Будто что? — спросил он.

Я резко отвернулась к зеркалу.

— Будто имеешь на это право.

Он подошел ближе. Почти вплотную. Я почувствовала это еще до того, как увидела в отражении его фигуру за своей спиной.

— Ты моя жена, — произнес он негромко.

Меня будто обожгло. Не словами. Тоном.

— Мы уже обсуждали, что это не делает меня твоей вещью.

— Да.

— Тогда отойди.

— Нет.

Я медленно подняла голову. В зеркале наши взгляды встретились. И мне на секунду стало нечем дышать. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком опасно.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я.

— Что именно?

— Все. Эти взгляды. Эти паузы. Эти слова так, будто ты проверяешь, когда я сорвусь.

— А ты сорвешься?

Я развернулась к нему. Теперь между нами оставались какие-то жалкие сантиметры. Достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела. Достаточно, чтобы понимать: если я двинусь хоть чуть-чуть, это уже будет не просто ссора.

— Ненавижу тебя, — сказала я.

Он смотрел на меня сверху вниз, не моргая.

— Я знаю.

— И тебя это заводит?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела остановиться. На секунду в комнате стало так тихо, что я услышала собственный пульс.

Андрей медленно выдохнул.

— Осторожнее, Лиза.

— Почему? Боишься честного ответа?

— Нет. Боюсь, что тебе он не понравится.

Меня будто толкнули в темноту. Потому что в его голосе впервые за все это время не было ледяной отстраненности. Там было что-то ниже. Хриплее. Мужское. И от этого по позвоночнику прошла дрожь, такая быстрая и живая, что мне захотелось провалиться сквозь пол от злости на саму себя.

— Ты отвратителен, — выдохнула я.

— А ты продолжаешь стоять слишком близко.

Я хотела отступить. Правда хотела. Но вместо этого только сильнее вскинула подбородок.

— Не льсти себе.

— Я и не собирался.

Его рука поднялась медленно, и я замерла, готовая к чему угодно. Но он лишь коснулся выбившейся пряди у моего виска и убрал ее назад. Одно короткое движение. Почти невесомое. Без грубости. Без нежности.

Это было хуже всего.

Потому что от такого касания внутри меня словно что-то резко сжалось, а потом отозвалось низким, горячим, стыдным импульсом.

Я отшатнулась первой.

— Не трогай меня.

Он опустил руку.

— Хорошо.

И снова этот спокойный голос. Будто не он только что свел мне дыхание одним касанием.

Всю дорогу до ужина я молчала. Смотрела в окно и пыталась привести мысли в порядок, но порядок не наступал. Я злилась. На него. На себя. На это платье. На его пальцы у моего виска. На собственное тело, которое, кажется, вообще не понимало, что рядом враг.