Развод с альфой. Его истинная украла моего сына

— Мама! Мамочка!

Мир сорвался с места.

Я бросилась к двери.

Рейгар успел перехватить меня у порога. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, не больно, но крепко. Слишком крепко для человека, который когда-то держал эту же руку, когда я рожала его сына, и шептал, что никогда не позволит мне страдать одной.

— Пусти.

— Вивьен, остановись.

— Пусти меня к нему!

Впервые я закричала.

Не на всю стаю. Не для зала. Только для него. Для мужчины, который стоял между мной и плачущим ребёнком.

Из коридора донёсся ещё один крик Ноэля, уже захлёбывающийся:

— Мама, не уходи!

Что-то во мне оборвалось.

Я рванулась так сильно, что Рейгару пришлось удержать меня обеими руками. Синий волчонок выпал на пол. Селин отступила, прижав ладонь к груди, но я видела: она не испугалась. Она наблюдала. Запоминала. Училась, как глубоко можно ударить мать, прежде чем та перестанет быть человеком и станет одной болью.

— Он зовёт меня! — Я пыталась вырваться, но Рейгар был сильнее. Всегда был сильнее. — Ты слышишь? Он зовёт меня!

Его лицо изменилось. На мгновение власть альфы исчезла, и передо мной оказался отец. Мужчина, который тоже услышал этот голос. Мужчина, который не мог не понять, что делает.

Но потом из коридора появился старейшина Орден.

— Альфа, — сказал он напряжённо. — Наследника уведут дальше. Сейчас нельзя допустить…

— Замолчи, — прошептала я.

Орден посмотрел на меня с жалостью, и эта жалость была почти хуже ненависти.

— Вивьен, ради ребёнка…

— Не смейте произносить это.

Рейгар отпустил моё запястье только для того, чтобы закрыть собой проход. За его спиной стражи начали двигаться. Я слышала шаги, приглушённые голоса, детский плач, который становился дальше.

Дальше.

Моего сына уносили от меня дальше.

Я ударила ладонью в грудь Рейгара. Один раз. Второй. Не чтобы причинить боль — я знала, что не смогу. Чтобы он почувствовал хоть что-нибудь. Чтобы перестал быть камнем.

— Верни его.

Он молчал.

— Рейгар, прошу тебя.

И вот это «прошу» сломало меня сильнее крика. Я ненавидела себя за него, но сказала. Ради Ноэля сказала бы и хуже.

— Дай мне его обнять. Один раз. Пусть он увидит, что я не бросила его. Пусть он знает, что я здесь.

Селин тихо произнесла:

— Иногда короткая встреча только усиливает боль расставания.

Я повернула голову.

— Вы говорите так, будто уже решили, что расставание будет.

Она выдержала мой взгляд.

— Решение принял альфа.

Я снова посмотрела на Рейгара.

Он стоял неподвижно, но я видела, как тяжело поднимается его грудь. Видела, что он слышал сына. Видела, что ему не всё равно. И именно поэтому его молчание стало предательством окончательным, полным, без возможности оправдаться незнанием.

— Ты правда позволишь ей стать ему матерью? — спросила я тихо.

Рейгар закрыл глаза на мгновение.

— Никто не заменит тебя.

— Но ты уже заменяешь.

Он открыл глаза.

— Ноэль останется здесь.

Во мне не осталось воздуха.

За спиной заплакала Мира. Где-то далеко хлопнула дверь, отрезая последний звук детского голоса. В коридоре снова стало тихо, но эта тишина уже не была пустой. Она была набита моим сыном. Его плачем. Его испугом. Его протянутыми ко мне руками, которых я не видела и всё равно чувствовала так ясно, будто они до сих пор цеплялись за мою шею.

Я медленно наклонилась и подняла синего волчонка.

На этот раз Рейгар не остановил.

Игрушка была маленькая, жалкая, с надорванным ухом. Я прижала её к себе, чувствуя, как ткань впитывает слёзы, которые я даже не заметила.

— Посмотри на меня, Рейгар.

Он посмотрел.

Возможно, в этот момент он ждал истерики. Проклятий. Обморока. Мольбы. Любой реакции, с которой ему было бы проще справиться как альфе: приказать, запретить, приказать увести, приказать успокоить.

Но я вдруг стала очень спокойной.

Не потому, что боль ушла. Она стала слишком большой, чтобы помещаться в голос.

— Сегодня ты забрал у меня не дом, — сказала я. — Не имя. Не место рядом с тобой. Всё это я бы пережила.

Селин стояла у двери молча. Старейшина не двигался. Мира плакала за моей спиной, закрыв рот салфеткой Ноэля.

Я сделала шаг к Рейгару и остановилась совсем близко. Так близко, что увидела тёмную полоску усталости под его глазами. Может быть, он плохо спал. Может быть, это решение далось ему не так легко, как он хотел показать.

Мне было всё равно.

— Ты забрал у меня сына, — произнесла я. — И однажды ты поймёшь, что именно в эту минуту потерял нас обоих.

Его лицо застыло.

Я прошла мимо него к двери.

Стражи не знали, что делать, и смотрели на альфу. Рейгар не отдал приказа. Возможно, думал, что я ухожу. Что сломалась. Что сейчас меня проводят в отведённые покои, потом в дом на окраине, потом из моей жизни постепенно вырежут Ноэля, оставив редкие вести и милостивые разрешения видеть сына по праздникам.

Я дошла до порога и обернулась.

— Где бы ты его ни спрятал, я найду его.

Селин впервые потеряла свою мягкую улыбку.

Совсем ненадолго.

Но я увидела.

И поняла: она боится не моей боли. Не моих слёз. Не моего унижения перед стаей.

Она боится, что я не соглашусь исчезнуть.

Я крепче прижала к груди игрушку Ноэля и вышла в коридор. Внизу всё ещё звучала музыка, будто праздник продолжался, будто в этом доме не плакал ребёнок, не умирала семья, не рождалась ненависть, которой суждено было пережить эту ночь.

У лестницы меня догнала Мира.

— Госпожа, — прошептала она, дрожа всем телом. — Простите меня. Я не смогла. Я правда не смогла.

Я посмотрела на неё и увидела не предательницу, а испуганную женщину, которую тоже заставили молчать.

— Где западное крыло заперто?

Она побледнела ещё сильнее.

— Вас не пустят.

— Я спросила не это.

Мира оглянулась на детскую, на коридор, на тени стражей у дверей. Потом быстро наклонилась ко мне.

— Есть старая лестница для прислуги. За бельевой комнатой. Но там теперь охрана у нижнего прохода.

Впервые за весь вечер внутри меня шевельнулось что-то, похожее не на боль.

На действие.

Я кивнула.

— Иди. Не показывай, что говорила со мной.

— Госпожа…

— Мира.

Она замолчала.

— Если увидишь Ноэля, скажи ему, что мама не ушла. Скажи, что мама рядом.

У неё задрожали губы.

— Скажу.

Я пошла по коридору медленно, чтобы не вызвать подозрений, но каждый шаг внутри меня был бегом. За спиной остались детская, Рейгар, Селин, старейшины, новый трон для истинной луны и вся стая, решившая, что мать можно отодвинуть от ребёнка так же легко, как убрать лишний стул из зала.

Они ошиблись.

Я ещё не знала, как верну Ноэля.

Не знала, кто поможет мне, кто предаст, кто закроет передо мной двери, а кто ночью оставит их приоткрытыми.

Но впервые с того момента, как Рейгар произнёс имя Селин, я ясно поняла одну вещь.

Женщину можно отвергнуть.

Жену можно развести.

Но мать нельзя отменить приказом альфы.

Я свернула к бельевой комнате, чувствуя под пальцами мягкую ткань синего волчонка. Где-то далеко, за стенами главного дома, снова раздался короткий детский всхлип — или мне только показалось.

Я остановилась, закрыла глаза и беззвучно ответила сыну:

«Я иду, мой мальчик».

А когда открыла глаза, увидела на полу у двери маленький след.

Крошечный отпечаток детской ладони на светлой пыли.

Ноэль был здесь.

И его уводили не в западное крыло.

Глава 2. Теперь я его мама

Я смотрела на маленький отпечаток детской ладони и не могла заставить себя вдохнуть.

Пыль на полу возле бельевой комнаты была почти незаметной, светлой, тонкой, словно её не успели стереть после спешки. На ней отпечатались четыре коротких пальчика и край ладошки — не взрослой, не чужой, не случайной. Я знала эту ладонь лучше собственной. Знала крошечную ямку у основания большого пальца, знала, как Ноэль сжимал пальцы, когда сердился, и как разжимал их во сне, если я гладила его по голове.

Он был здесь.

Его действительно провели этим коридором.

Значит, Мира не ошиблась только в одном: сына увели не туда, куда сказали. Западное крыло было ложью. Ещё одной ложью в этом доме, где сегодня ложью оказались праздник, моя роль жены, милосердие Рейгара и мягкая улыбка Селин.

Я опустилась на корточки, всё ещё прижимая к груди синего волчонка, и осторожно коснулась пола рядом с отпечатком. Не самого следа. Я боялась стереть его даже дыханием. В этом маленьком пятне пыли было больше правды, чем во всех словах, сказанных сегодня перед стаей.

— Ноэль, — прошептала я так тихо, что едва услышала себя.

За моей спиной где-то в отдалении всё ещё шумел праздник. Музыка стала громче, увереннее, будто кто-то приказал музыкантам играть во что бы то ни стало. Будто можно было заглушить детский плач скрипками и барабанами. Будто можно было заставить зал поверить, что сегодня в главном доме Блэквудов родилась новая счастливая семья, а не разорвали старую.

Я провела взглядом дальше по коридору. За бельевой комнатой начиналась служебная часть дома: узкие двери, потемневшие от времени панели, низкие арки, куда редко заходили гости и почти никогда — старейшины. Там пахло крахмалом, горячим деревом, сухими травами для шкафов и мылом, которым стирали детское бельё. Я часто приходила сюда сама, хотя мне говорили, что жене альфы не пристало проверять простыни и полотенца. Но после рождения Ноэля во мне поселился странный, почти смешной страх: вдруг ткань будет слишком грубой, вдруг запах окажется резким, вдруг его кожа покраснеет.

Сейчас эти воспоминания казались частью другой жизни. Такой близкой, что можно было протянуть руку, и такой недостижимой, будто между мной и ею уже стояла не дверь, а годы.

Я поднялась.

Синий волчонок оставался у меня в руках. Мне хотелось спрятать его под плащ, защитить, как самого Ноэля, но плаща на мне не было, только праздничное платье, слишком красивое для ночи, в которой мать ищет украденного ребёнка по следам на пыльном полу.

Я сделала шаг к двери бельевой.

И услышала позади голос Рейгара:

— Вивьен.

Он не кричал. Не приказывал. Просто произнёс моё имя, и в этом спокойствии было всё, что я теперь ненавидела: уверенность, власть, привычка считать, что мир остановится, если он потребует.

Я не обернулась сразу.

Сначала медленно выпрямила спину, заставила пальцы разжаться на игрушке, чтобы не порвать старый шов. Потом повернулась.

Рейгар стоял в конце коридора, на расстоянии нескольких шагов. Свет настенных ламп ложился на его лицо неровно, делал скулы резче, тени под глазами глубже. За его спиной маячили двое стражей, но он поднял руку, и они остались дальше, не приближаясь.

Когда-то этого жеста мне хватило бы, чтобы почувствовать себя защищённой. Сегодня я увидела только другое: одним движением он мог остановить людей, открыть дверь, закрыть коридор, приказать увести ребёнка. И всё это он уже сделал.

— Ты шёл за мной? — спросила я.

Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Может быть, потому что внутри всё ещё стояла тишина после крика Ноэля.

— Я не мог позволить тебе бродить по дому одной в таком состоянии.

— В каком таком?

Он задержал взгляд на моём лице. На моих волосах, выбившихся из причёски. На платье, помятом у подола. На синем волчонке в руках. Я видела, как его взгляд остановился на игрушке чуть дольше, чем нужно, и эта крошечная задержка больно кольнула меня под рёбра.

Он помнил.

Он тоже помнил, как Ноэль таскал этого волчонка за собой по всем комнатам, как однажды сунул игрушку Рейгару в руки и потребовал: «Папа, охраняй. Он боится совета». Рейгар тогда посадил волчонка рядом с важными бумагами и сделал вид, что назначает его младшим стражем.

Я помнила его смех.

А теперь передо мной стоял тот же мужчина и не пускал меня к ребёнку.

— Где мой сын? — спросила я.

— Я уже сказал.

— Ты солгал.

Рейгар чуть нахмурился.

— Следи за словами.

Раньше такая фраза заставила бы меня замолчать. Не от страха, а от привычки жить рядом с силой и не задевать её без нужды. Сегодня во мне не осталось места для осторожности.

Я указала на след у двери.

— Его провели здесь. Не в западное крыло. Здесь. Маленький ребёнок оставил след на полу, Рейгар. Он был здесь босиком или на руках? Он плакал? Он тянулся назад? Кто нёс его? Кто приказал?

На последнем слове мой голос всё же сорвался.

Рейгар посмотрел вниз. На отпечаток.

Я ждала, что он скажет: это не Ноэль. Что попытается отрицать очевидное. Но он молчал слишком долго, и в этом молчании я услышала ответ.

Он не знал.

Не всё. Не до конца.

Эта мысль вспыхнула так внезапно, что я едва не шагнула к нему. Но тут же остановила себя. Я больше не имела права хвататься за каждую тень надежды, которую он мог дать мне случайным движением лица.

— Ты не знал, — сказала я.

Рейгар поднял глаза.

— Ноэль должен был быть в западном крыле.

— Но его там нет.

— Я разберусь.

— Ты разберёшься? — Я тихо рассмеялась, чувствуя, как смех царапает горло. — Пока ты разбираешься, моего сына носят по тайным лестницам, прячут от меня и заставляют кричать так, что его слышно через половину дома.

— Он не в опасности.

— Откуда ты знаешь?

Вопрос прозвучал слишком резко.

Рейгар шагнул ближе, и я увидела, как в его взгляде мелькнула тень настоящего раздражения. Не на меня, скорее на саму ситуацию, которая вдруг перестала подчиняться его приказам. Альфа привык к прямым линиям: сказал — исполнили, решил — приняли, защитил — подчинились. Но ребёнок не был границей на карте. Мать не была строкой в договоре. А Селин, возможно, оказалась не такой прозрачной, как он хотел верить.

— Потому что я отдал распоряжение, — сказал он.

— А я сегодня узнала, сколько стоят твои распоряжения, когда рядом с ними стоит желание твоей истинной.

Лицо Рейгара стало жёстче.

— Не перекладывай на Селин то, что решено мной.

— С удовольствием, — ответила я. — Как только ты покажешь мне Ноэля.

Мы смотрели друг на друга в узком коридоре, где пахло чистым бельём и детским страхом. Между нами лежал маленький отпечаток ладони, и почему-то мне казалось, что Рейгар старается не смотреть на него снова. Потому что след на пыльном полу был доказательством не моей истерики, не женской обиды, не «сцены», которой он так боялся. Это был след ребёнка, которого уводили.

Из-за поворота послышались лёгкие шаги.

Я сразу узнала этот шорох ткани.

Селин появилась будто из самой тени, спокойная, собранная, в своём жемчужном платье, которое ни разу не смялось за весь этот кошмар. Она двигалась не быстро, но уверенно, словно все коридоры уже принадлежали ей. За ней шла молодая женщина из прислуги, бледная, с опущенными глазами. В руках у служанки был маленький серебряный кубок с водой.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Рейгар, — сказала Селин мягко. — Старейшины ждут твоего возвращения. Нельзя оставлять зал надолго в такой момент.

Он не обернулся к ней сразу.

Это должно было обрадовать меня, но не обрадовало. Я слишком хорошо понимала: пока он не приказал привести Ноэля, любое его колебание ничего не стоило.

Селин перевела взгляд на меня. Потом на волчонка в моих руках. Потом — на след у двери. Она заметила его. Я увидела это по тому, как на миг напряглись уголки её губ.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Я ищу сына.

— Ноэль в безопасности.

— Где?

Она чуть наклонила голову. Улыбка её была неширокой, почти печальной, и от этого ещё более невыносимой.

— Вивьен, я понимаю, что вам трудно принять перемены, но сейчас вы сами делаете себе больнее. Мальчик напуган. Ему нужно успокоиться, а не видеть, как взрослые спорят у дверей.

— Прекрасно, — сказала я. — Тогда приведите его ко мне. Я успокою его без споров.

Селин посмотрела на Рейгара.

Не умоляюще. Не испуганно.

С ожиданием.

Будто проверяла, на чьей стороне он встанет в этот раз. И от этой тихой проверки мне стало холодно. Я вдруг поняла, что она не просто хотела занять моё место. Ей было мало кресла рядом с альфой, мало признания истинной, мало зала, склонившего головы. Ей нужно было, чтобы Рейгар снова и снова выбирал её при мне. Чтобы каждый его приказ отрезал от меня кусок жизни и пришивал к ней.

— Селин, — сказал он, не сводя с меня взгляда. — Где Ноэль?

Впервые за вечер её лицо изменилось заметно.

Совсем ненадолго. Но я увидела растерянность. Она исчезла почти сразу, растворилась в мягком укоре.

— Разве его не отвели в западное крыло? Так приказал Орден.

— Я приказал оставить его там под охраной, — произнёс Рейгар. — Не переводить.

Служанка за спиной Селин побледнела ещё сильнее.

Я посмотрела на неё.

— Ты знаешь, где мой сын?

Девушка испуганно прижала кубок к груди.

— Я… госпожа, я только принесла воду.

— Кому?

Она не ответила.

Селин повернула к ней голову, и в этом повороте не было угрозы. Только мягкое напоминание о власти, которая страшнее крика.

— Лиара выполняет поручения старшей прислуги, — сказала она. — Не нужно пугать девочку.

— Я не пугаю её. Я спрашиваю, кому она несла воду.

Рейгар протянул руку.

— Лиара.

Девушка вздрогнула так, что вода плеснула на край кубка.

— Альфа…

— Отвечай.

Вот тогда я впервые увидела, как выглядит власть Рейгара, когда она направлена не на меня. Его голос не стал громче, но воздух в коридоре будто уплотнился. Служанка опустила голову, губы её задрожали.

— Наследнику, альфа.

Я шагнула вперёд.

— Где он?

— В малой комнате у зимней галереи.

Рейгар резко повернулся к Селин.

— Кто распорядился?

— Я, — ответила она после короткой паузы.

Тишина.

Даже музыка снизу в этот момент показалась далёкой и ненастоящей.

Селин не дрогнула. Она сложила руки перед собой, тонкие пальцы легли на запястье так изящно, будто она готовилась объяснить не похищение ребёнка, а перемену рассадки за столом.

— Он плакал, — сказала она. — В западном крыле слишком много людей, стража, шум. Я подумала, что малая комната будет тише. Там теплее, и окна выходят в сад. Я хотела как лучше.

Я едва не задохнулась от этой фразы.

Как лучше.

Все сегодня хотели как лучше. Рейгар хотел избежать сцены. Орден хотел сохранить порядок. Селин хотела тишины. Только Ноэль кричал так, что его голос рвал мне сердце.

— Ты не имела права, — сказала я.

Селин посмотрела на меня почти с сожалением.

— Вивьен, я понимаю, что сейчас любое моё действие кажется вам враждебным. Но если вы попытаетесь увидеть ситуацию глазами ребёнка…

— Не смейте учить меня смотреть глазами моего сына.

Рейгар поднял руку, не отрывая взгляда от Селин.

— Довольно. Веди нас к нему.

Она чуть заметно напряглась.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Рейгар, он только начал успокаиваться. Если Вивьен войдёт к нему в таком состоянии, мальчик снова расстроится.

Я сделала шаг к ней.

— Я войду к нему в любом состоянии, в котором мать приходит к своему плачущему ребёнку.

Рейгар резко посмотрел на меня, и, возможно, хотел что-то сказать, но в этот момент из дальнего коридора донёсся слабый звук.

Не крик. Не плач.

Всхлип.

Короткий, усталый, детский.

Я узнала его так, как узнают собственное сердце.

— Ноэль.

Я бросилась вперёд.

На этот раз Рейгар не удержал меня сразу. Может быть, не успел. Может быть, сам услышал в этом всхлипе то, чего не смог выдержать. Я пронеслась мимо Селин, мимо Лиары с кубком, мимо узкой двери бельевой, по служебному коридору, который вел к зимней галерее. Платье цеплялось за углы, одна шпилька выпала из волос и звякнула о камень, но я не остановилась.

Зимняя галерея была частью старого крыла. Здесь зимой выставляли кадки с вечнозелёными деревцами, чтобы дом не казался мёртвым в снегу. Сейчас в длинных окнах отражались огни праздника, а за стеклом чернел сад. В конце галереи горела одна лампа у малой комнаты.

У двери стоял страж.

Я узнала его. Тэрон. Один из тех, кто охранял детскую после рождения Ноэля. Он когда-то приносил сыну деревянного коня, вырезанного своими руками. Теперь стоял у двери и не смотрел мне в глаза.

— Открой, — сказала я.

Он не шевельнулся.

Позади меня раздались шаги Рейгара.

— Открой, — повторил он.

Тэрон взялся за ручку.

Я едва не оттолкнула его, потому что каждая секунда была невыносима. Дверь открылась медленно, с тихим скрипом.

В комнате пахло тёплой тканью, свечным воском и детскими слезами.

Ноэль сидел на низкой кушетке у окна. На нём была светлая рубашка, одна пуговица расстёгнута, волосы спутались на затылке. Лицо покраснело от плача, ресницы слиплись, маленькие пальцы комкали край покрывала. Рядом стояла незнакомая женщина из прислуги, а на столике — тарелка с нетронутыми фруктами.

Он поднял голову.

На миг просто смотрел, будто боялся, что я исчезну.

А потом сполз с кушетки так быстро, что чуть не упал.

— Мама!

Я упала на колени раньше, чем он добежал. Он врезался в меня всем маленьким телом, обвил руками шею и вцепился так крепко, что у меня перехватило дыхание. Тёплая щёка прижалась к моей, мокрая, дрожащая. Я обняла его, закрыла собой, спрятала от всех — от Рейгара, от Селин, от стаи, от старых законов, от всего мира, который вдруг решил, что ребёнка можно отнять у матери и назвать это порядком.

— Мама, я звал, — всхлипывал он. — Я звал, а ты не пришла.

Эти слова вошли в меня глубже любого ножа.

— Я пришла, мой хороший. Я пришла. Я рядом. Слышишь? Я рядом.

— Они сказали, ты ушла.

Я прижала его сильнее.

— Нет. Нет, Ноэль. Я бы никогда не ушла от тебя.

Он поднял голову, и в его глазах было такое отчаянное, детское недоверие к миру, что я едва не разрыдалась прямо перед ним. Но нельзя было. Если я заплачу сейчас, он испугается ещё больше. Я провела ладонью по его волосам, потом по щеке, вытерла слёзы большим пальцем.

— Смотри, кто со мной.

Я показала синего волчонка.

Ноэль схватил игрушку обеими руками и прижал к груди между нами.

— Я потерял его.

— Он нашёл меня, — прошептала я. — И привёл к тебе.

Маленькие губы дрогнули. Он попытался улыбнуться, но вместо этого снова всхлипнул и спрятал лицо у меня на шее.

Я качала его, как качала в младенчестве, когда он не мог уснуть после грозы. Только теперь гром был не за окном. Он стоял у двери, молчаливый, высокий, с лицом человека, который видит последствия собственного решения и всё ещё не знает, как признать их вслух.

— Ноэль, — сказал Рейгар.

Сын вздрогнул и прижался ко мне ещё сильнее.

Я почувствовала это всем телом.