Брошенная снежная королева дракона

Ее лицо не изменилось.

— На стороне дворца, ваше величество.

Очень красивый ответ для человека, который не хочет говорить правду.

— Значит, ни на чьей, — кивнула я. — Можете идти.

Она поклонилась и уже у двери добавила:

— В западном крыле слишком мало людей, которым можно доверять.

— Во всем дворце их, подозреваю, не больше.

На это Морвейн не ответила.

Когда я осталась одна, первым делом раскрыла записи лекарей.

И почти сразу поняла, почему дракон так легко приучил себя не смотреть на свою жену.

Если читать эти бумаги сухо и без сочувствия, снежная королева давно превратилась в проблему, а не в человека.

Слабость.

Приступы истощения.

Нестабильность магического ядра.

Нарушения сна.

Холодовая аритмия.

Потери сознания.

Периодические провалы памяти.

Рекомендован покой. Исключить эмоциональные потрясения. Ограничить участие в управлении.

Ограничить участие в управлении.

Вот и вся формула.

Берем женщину, которую и без того постепенно выдавливают из брака. Добавляем боль, истощение, пару десятков обмороков, шепот о нестабильной магии — и получаем идеальную картину. Хрупкая, больная, не справляется, не годится для трона, не выдерживает совета, не должна вмешиваться.

Очень удобно.

Слишком удобно.

Я листала дальше.

Почерк у разных лекарей менялся, но выводы — почти нет. Все говорили о последствиях. Никто — о причине. Будто болезнь росла сама по себе, как снег на крыше.

Ложь.

Я чувствовала это не разумом даже — позвоночником. Слишком уж аккуратно все было оформлено. Слишком выверенно.

А потом среди ровных записей мне попалась короткая строка другим почерком, угловатым, нервным:

Рекомендую проверить воздействие печати на сердечный контур. Симптомы неестественны.

Ни подписи, ни продолжения.

Я перечитала еще раз.

Воздействие печати.

Той самой, о которой говорил план… нет, не план, а слова Морвейн и обрывки памяти. Печать на сердце. Древняя магия. Что-то, что не давало этой женщине быть нормальной даже до моего появления.

Я закрыла папку.

Все. Достаточно.

Сидеть и ждать, пока мне соизволят принести карту, не хотелось. Тем более что именно сегодня я увидела главное: двор привык думать, что меня можно держать в стороне. А значит, любое мое движение будет неожиданностью.

Самое время двигаться.

Я встала.

Ноги еще были ватными, но уже не так предательски дрожали. Подошла к зеркалу, быстро оценила отражение и недовольно скривилась. Полное королевское облачение для прогулки в западное крыло не годилось. Слишком торжественно. Слишком заметно. Слишком похоже на официальную демонстрацию.

Мне нужно было другое.

Не слабость.

Не пышность.

Не парад.

Я дернула за шнур у стены. Через минуту в комнату вошла одна из молодых служанок — та самая, что утром боялась даже дышать рядом со мной.

— Ваше имя? — спросила я.

Она вздрогнула.

— Илина, ваше величество.

— Илина, мне нужно другое платье. Без шлейфа, без лишних украшений. Теплое. И плащ.

Она моргнула, явно не понимая, зачем королеве вдруг понадобилось что-то удобное.

— Да, ваше величество.

— И еще. Никому не говорить, куда я иду.

Девушка побледнела.

— Но… если спросят…

— Ты не знаешь.

— Да, ваше величество.

Через четверть часа я уже была одета иначе. Все еще дорого, все еще по-королевски, но куда проще: узкое платье цвета зимнего неба, тяжелый пояс из серебристых звеньев, теплый плащ с меховым воротником. Корону я оставила — к сожалению, снять ее без боли все равно не удавалось, а идти без нее означало бы дать лишний повод для сплетен. Зато волосы собрали частично, чтобы не путались и не делали из меня хрупкую фарфоровую статую.

В таком виде я стала себе нравиться больше.

Не жертва.

Не кукла.

Не ледяной экспонат.

Женщина, которая идет туда, куда ей давно запретили входить.

Я вышла без свиты.

Илина побелела так, будто собиралась упасть в обморок вместо меня, но промолчала. Морвейн, к счастью, поблизости не оказалось. Или, наоборот, оказалось слишком много ее невидимого участия, чтобы меня остановить. Неважно.

Главное — я шла одна.

Западное крыло оказалось другой частью того же мира.

Если восток, где располагались мои покои, был строгим, почти монашески-холодным, то здесь дворец менялся. Оставался снежным, величественным, ледяным — но в деталях проступала чужая рука. Больше мягкого света. Больше живых цветов в высоких вазах — белых, зимних, но все же цветов. На подоконниках стояли чаши с ароматическими смолами, и воздух был чуть теплее, чуть гуще, пах не только морозом, но и пряной сладостью.

Будто кто-то очень старательно пытался отогреть место, которому сама архитектура велела быть холодным.

Ее запах.

Ее вкус.

Ее след.

Прекрасно.

По дороге мне встретились двое слуг. Один уронил поднос. Вторая девушка едва не присела до пола, кланяясь так быстро, что чуть не зацепила юбкой лестничную балясину.

— Где леди Эйлера? — спросила я у них.

Они переглянулись.

— В зимней гостиной, ваше величество, — прошептала девушка.

Я кивнула и пошла дальше, слыша за спиной нервное шуршание и шепот.

Зимняя гостиная нашлась в конце длинной галереи, где вместо одной стены были сплошные арочные окна с видом на снежные сады и дальние башни. Двери туда стояли распахнутыми.

Я остановилась на пороге.

И сразу поняла, почему Морвейн предупреждала.

Эйлера не просто оправилась от утреннего замешательства.

Она подготовилась.

Комната выглядела так, словно никогда и не принадлежала чужому дому. Мягкие кресла, синие огни в камине, белые меха, хрустальные чаши с фруктами, которых я в этом климате вообще не ожидала увидеть, два открытых альбома с акварелями на столике, музыкальная шкатулка, тихо выводящая мелодию, слишком теплую для ледяного дворца. И в центре всего — сама Эйлера.

Она сидела у окна, листая книгу. Не в вызывающем алом, как во вчерашнем воспоминании, а в мягком кремово-сером платье, которое делало ее почти невинной. Почти.

Она подняла глаза еще до того, как я переступила порог.

И не встала.

Вот это уже было красиво.

Не грубость.

Не скандал.

А крошечное, безупречно рассчитанное нарушение.

Ровно такое, чтобы запомнилось.

— Ваше величество, — сказала она спокойно. — Не ожидала видеть вас здесь.

— Зато я как раз ожидала увидеть вас именно здесь.

Только теперь она закрыла книгу и поднялась. Медленно. Слишком медленно.

— Если бы я знала о вашем визите, приказала бы приготовить чай.

— Не утруждайтесь. Я пришла не пить.

Я вошла в гостиную и осмотрелась без спешки, давая ей понять: вижу все. Каждый плед. Каждый светильник. Каждую мелочь, которой она уже начала врастать в это крыло.

Эйлера проследила за моим взглядом и чуть заметно улыбнулась.

— Вам не нравится, как я устроилась?

— Меня больше интересует, кто дал вам право устраиваться.

Она подошла к камину и остановилась у синего огня, положив ладонь на мраморную полку. Очень правильная поза. Спина прямая, лицо мягкое, голос спокойный. Так разговаривают женщины, которые никогда не позволят себе выглядеть виноватыми.

— Ваш супруг, — сказала она. — Но, думаю, вы и без меня это знаете.

Слова были простыми. Но за ними стояло намерение.

Не «король».

Не «его величество».

А «ваш супруг».

Удар на личном поле.

Я медленно сняла перчатку с правой руки и положила ее на столик рядом. Дала себе секунду не для эффектности — чтобы не ответить слишком резко. Здесь нельзя было идти напролом. Эйлера жила такими разговорами. Она ждала либо скандала, либо боли. Обоим я решила не давать удовольствия.

— Странно, — сказала я. — Обычно женщины, которых приглашают в чужой дом, стараются хотя бы первое время помнить, что они в гостях.

В ее глазах мелькнул огонек.

— А если хозяин дома сам просит чувствовать себя свободно?

— Тогда умная женщина все равно не забывает, что в доме есть хозяйка.

Эйлера чуть склонила голову.

— Вы сейчас о титуле или о браке?

Очень тонко. Очень ядовито.

— Я сейчас о границах, — ответила я. — Но если вам удобнее говорить намеками, могу и на вашем языке.

На секунду между нами повисла тишина.

Снег за окнами шел густо, медленно, как в театральной декорации. Синее пламя в камине мерцало так ровно, будто у этого мира вообще не существовало ветров, интриг и боли.

Эйлера первой нарушила молчание:

— Вам не стоит тратить силы на меня, ваше величество.

— Правда?

— Правда. Я не причина ваших несчастий.

Вот здесь я почти рассмеялась.

Не потому, что она сказала глупость. Наоборот. Потому что в ее голосе впервые послышалась крошечная доля правды.

Да, она не первопричина.

Она следствие.

Именно поэтому так опасна.

— А вы любите говорить о себе как о погоде, — заметила я. — Словно просто случились и ни за что не отвечаете.

Ее губы тронула тень улыбки.

— А вы любите видеть врага там, где вам больнее всего.

— Не беспокойтесь. Врагов я вижу прекрасно. Вопрос только в том, кого из них стоит убрать первым.

Пламя в камине качнулось.

Едва заметно.

Но я увидела.

И она тоже.

Интересно.

Значит, моя магия реагирует не только на дракона. На Эйлеру тоже.

Она подошла ближе. Не настолько, чтобы нарушить приличия, но достаточно, чтобы я уловила тонкий запах ее духов — что-то теплое, смолистое, опасно уютное.

— Вы изменились, — сказала она почти шепотом.

— Эта фраза сегодня очень популярна.

— Потому что это правда. — Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на короне, на губах, снова поднялся к глазам. — Раньше вы приходили ко мне иначе.

Я не дрогнула.

Хотя внутри что-то натянулось струной.

— Раньше? — переспросила я.

Вот тут она поняла, что сказала лишнее.

Совсем чуть-чуть. Но поняла.

По тому, как замерли ее ресницы.

По тому, как на секунду застыл рот.

— Вы были мягче, — произнесла она уже другим тоном. — Тише.

— Удобнее?

— Ранимее.

— Для вас?

— Для всех.

Я подошла к окну, встала вполоборота к ней. Не потому, что хотела прервать разговор. Наоборот. Иногда легче вытянуть правду, если не смотреть человеку прямо в лицо.

— Скажите, леди Эйлера, — произнесла я, рассматривая снег в саду, — что такого видят мужчины в женщине, которая с такой готовностью занимает чужое место?

Она не ответила сразу.

Когда заговорила, голос ее был неожиданно ровным. Без сладости.

— Мужчины видят то, что им показывают. А место… — она сделала паузу. — Пустое место не бывает чужим слишком долго.

Вот оно.

Не любовь.

Не страсть.

Не романтическая чепуха.

Холодная логика завоевателя.

Я повернулась к ней.

— Значит, вы считаете мое место пустым?

— Я считаю, что его давно никто не защищал.

И снова — почти правда.

Почти.

Потому что прежняя королева, возможно, и правда перестала защищать свое место. Но это не дает права другим его занимать.

Хотя с точки зрения Эйлеры, вероятно, именно дает.

Я сделала шаг к ней.

— Тогда вам следовало бы знать одну вещь. Даже если дом долго стоит без света, это еще не значит, что хозяин умер.

Эйлера выдержала мой взгляд.

— А если он сам давно ушел?

— Тогда тем хуже для тех, кто решил праздновать раньше времени.

На этот раз она улыбнулась по-настоящему. Без мягкости. Без попытки выглядеть невинной.

Красивая женщина.

Очень умная.

Очень чужая.

И совершенно не собирающаяся отступать.

— Вы пришли предупредить меня? — спросила она.

— Нет.

— Тогда зачем?

Я перевела взгляд на столик у окна.

Там, среди безобидных вещей — книги, чашки, альбомов, — лежал тонкий серебряный нож для бумаги.

Ничего особенного.

Кроме герба на рукояти.

Ледяная лилия.

Мой герб.

Герб снежной королевы.

Я взяла нож в руки.

Покрутила.

Лезвие сверкнуло в синем свете.

— Затем, — сказала я тихо, — что мне не нравится, когда моими вещами пользуются без спроса.

Эйлера помолчала.

— Это подарок.

— От кого?

Она выдержала паузу чуть дольше, чем следовало.

— От короля.

Ложь.

Я не знала почему, но почувствовала ее мгновенно. Не интуицией даже — будто сам лед в рукояти стал холоднее, откликаясь.

— Нет, — сказала я.

Ее взгляд стал жестче.

— Простите?

— Это не его подарок.

— Вы уверены?

Я подняла нож чуть выше. В основании рукояти, почти незаметно, на внутренней стороне серебра, был выгравирован символ. Не просто лилия. Переплетение снежной ветви и тонкой луны.

Слишком личное.

Не парадный герб.

Что-то семейное. Женское. Старое.

— Такие вещи мужчины не дарят любовницам, — сказала я спокойно. — Они слишком плохо понимают, что значат подобные знаки.

Теперь она уже не улыбалась.

Интересно.

Значит, нож попал к ней не от дракона.

Или не напрямую.

А значит, у нее есть кто-то еще.

Кто-то внутри этого дворца.

Кто-то, имеющий доступ к вещам королевы.

Я положила нож обратно.

— Мелкая небрежность, — добавила я. — В следующий раз проверяйте лучше.

Эйлера подошла совсем близко.

На расстояние, где еще можно говорить вежливо, но уже нельзя делать вид, что это обычная беседа.

— Вы правда не помните, да? — тихо спросила она.

Мир словно слегка качнулся.

Так.

Вот теперь интересно стало по-настоящему.

Но лицо я удержала спокойным.

— Должна помнить что-то конкретное?

Она смотрела в упор.

Долго.

Слишком пристально для женщины, которая якобы только защищает свое место при мужчине.

— Ничего, — ответила она наконец.

— Тогда не задавайте странных вопросов.

— Странные вопросы сейчас задаете не я.

Я улыбнулась.

Очень слабо.

И, кажется, именно это разозлило ее сильнее всего.

Потому что она привыкла быть той, кто мягко улыбается в ответ на чужую слабость.

А слабости сегодня не получила.

— Послушайте меня внимательно, леди Эйлера, — сказала я. — Я не стану устраивать сцен. Не стану рвать вам волосы в коридоре и унижать себя криками о любви. Но и ошибаться на мой счет не советую. Если вы здесь ради власти, я это пойму. Если ради игры — тоже. Если ради него… — я выдержала паузу, — тем более.

— Вы говорите так, будто он все еще ваш.

— Нет, — ответила я честно. — Я говорю так, будто вы еще не поняли, что в этой истории дело давно не только в нем.

На секунду ее лицо стало непроницаемым.

Потом она отступила на шаг и легко провела пальцами по краю кресла.

— Вы правы, — сказала она неожиданно. — Не только в нем.

Вот и признание.

Маленькое.

Но достаточное.

— Тогда давайте обойдемся без притворства, — сказала я. — Мне лень терпеть его в собственном доме.

— Собственном? — мягко уточнила она.

— Да. Собственном.

— Даже если он больше не приходит в ваши комнаты?

Удар был точным.

Очень точным.

Настолько, что внутри на миг вспыхнула ярость — не сценическая, настоящая. Та самая, от которой у людей дрожат руки, а у меня вдруг отозвалась магия.

Окно за моей спиной хрустнуло.

По стеклу побежал иней.

Быстро.

Густо.

Красиво.

Как узор смерти.

Эйлера замолчала.

Синее пламя в камине дернулось и вдруг стало белее.

Я сама не сразу поняла, что сделала. Воздух в комнате стал холоднее, резче. По полу тонкой змейкой пополз мороз.

Эйлера впервые за весь разговор по-настоящему насторожилась.

Не испугалась.

Но насторожилась.

Хорошо.

Я шагнула к ней.

— Запомните, — сказала я очень тихо. — Мужчина может не приходить к жене. Может отвернуться, ошибиться, предать, даже разлюбить. Но это не делает любовницу хозяйкой дома. Это делает мужчину слабым. А женщину рядом с ним — слишком самоуверенной.

Она сглотнула.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметила.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Пока нет.

Тишина между нами натянулась до предела.

Потом в коридоре послышались шаги.

Тяжелые. Мужские. Быстрые.

Эйлера первой повернула голову к двери.

Я — почти одновременно.

И прежде чем кто-то вошел, я поняла: она не ожидала этого визита. А значит, и я — тоже.

В проеме появился дракон.

Он остановился так резко, будто налетел на невидимую стену. Взгляд метнулся от Эйлеры ко мне, к покрытому инеем окну, к белому пламени в камине, к тонкой полосе мороза, бегущей по полу.

Лицо его стало каменным.

— Что здесь происходит?

Ни одна из нас не ответила сразу.

Эйлера опомнилась первой.

— Ничего, что стоило бы вашего вмешательства, — сказала она мягко.

Я усмехнулась.

— Леди Эйлера скромничает. Мы как раз обсуждали границы.

В его глазах что-то вспыхнуло.

Раздражение? Опасение? Оба сразу.

Он вошел в комнату, и воздух изменился. Как меняется погода перед грозой — не внешне, а внутренне, давлением на кожу.

— Оставь нас, Эйлера.

Она медленно повернулась к нему.

— Вы уверены?

— Да.

И вот тут я увидела то, что, возможно, не заметил бы никто другой.

Ей не понравилось, что он сказал это при мне.

Не сам приказ.

А интонация.

Слишком жесткая.

Слишком безоговорочная.

Значит, даже в своей близости к нему она не была всесильной.

Полезная деталь.

Эйлера поклонилась. Мне — ровно настолько, чтобы не выглядеть униженной. Ему — чуть ниже.

И вышла из комнаты молча.

Когда дверь закрылась, я не двинулась с места.

Он посмотрел на меня.

Потом на окно.

Потом снова на меня.

— Ты с ума сошла? — спросил он тихо.

— Уже второй человек за день подозревает во мне перемены. Это начинает утомлять.

— Я запретил тебе ходить сюда одной.

— Нет. Ты запретил мне северную башню. Формулируй точнее.

Кажется, еще немного — и я начну получать удовольствие от того, как его бесит моя точность.

Он подошел ближе.

Слишком близко.

Я почувствовала знакомый запах дыма и металла еще до того, как он остановился.

— Ты выпустила магию в ее комнатах.

— В моем западном крыле.

— В ее покоях.

— Уже нет.

Это было сказано почти машинально.

Но попало куда надо.

Он прищурился.

— Что ты задумала?

— Почему все считают, что женщина обязательно что-то «задумала», если перестает молчать?

— Потому что ты не просто перестала молчать. Ты начала действовать так, будто…

Он осекся.

— Будто что?

Он не ответил.

И тогда я поняла: продолжение этой фразы ему самому не нравится.

Будто я вернулась.

Будто я что-то вспомнила.

Будто снова стала опасной.

Любой из вариантов ему не подходит.

Я обошла его и подошла к окну, коснувшись пальцами ледяного рисунка на стекле.

— У меня к тебе вопрос, — сказала я.

— Я слушаю.

— Кто дал Эйлере вещь с моей родовой меткой?

Молчание.

Не длинное.

Но очень показательное.

Я обернулась.

— Так я и думала.

— Это не твое дело.

— Ошибаешься. Как раз мое.

— Нет, — сказал он резко. — Не сейчас.

— Какая удобная фраза. Ей можно прикрыть все что угодно: ложь, трусость, предательство…

— Осторожнее.

Я посмотрела на него в упор.

— Или что?

Он сделал еще шаг.

Теперь между нами почти не осталось расстояния.

Глупое положение.

Опасное.

Слишком личное.

В этом человеке было что-то, от чего тело реагировало раньше разума — не доверием, разумеется, а странной, злой настороженностью. Как если бы рядом стояло пламя, способное и согреть, и сжечь, а ты еще не решила, чего хочешь больше.

— Или ты снова доведешь себя до приступа, — сказал он тише. — И на этот раз мне может не хватить времени.

Вот так.

Не «я не хочу».

Не «тебе нельзя».

А «мне может не хватить времени».

Слова были почти заботой.

Почти.

И именно это раздражало сильнее прямой жесткости.

— Не пытайся делать вид, что тебя вдруг волнует мое здоровье, — сказала я.

— Вдруг? — переспросил он. И в этом коротком слове прозвучало что-то темное.

Я замерла.

Потому что на секунду — совсем короткую — мне показалось, что я слышу не ложь. А человека, который много раз приходил слишком поздно и сам себя за это ненавидел.

Нет.

Нет, это слишком удобно.

Слишком красиво.

Слишком рано, чтобы верить.