Супружеская бизность

Когда ты предприниматель, есть одна вещь, которую ты не можешь доверить никому. У каждого это что-то свое, приносящее удовольствие. У меня это работа с деревом. Экспериментальные образцы.

Конференц-зал и кабинет с их гладкими столами, папками и бесконечными разговорами о маркетинге, поставках и логистике были чужой территорией. А здесь, в цеху, пахло деревом, лаком и счастьем. Я выключаю телефон, спускаясь сюда на час-другой. Это моя медитация, дающая огромный ресурс.

Я зашел в свою небольшую раздевалку, сбросил сорочку, прилипшую к спине, и дорогие брюки. Надел старые, пропитанные запахом древесной пыли джинсы и простую хлопковую футболку. Дыхание сразу стало глубже. Здесь мне не нужно было быть Андреем Серебровым, успешным владельцем бизнеса. Здесь можно было быть просто Андреем.

Перед тем как надеть защитные очки, я на секунду задержался у зеркала. И снова увидел седину в бороде. Не одну-две волоска для солидности, а настоящую проседь, резко контрастирующую с темными волосами. Когда она успела проступить так явно? Я провел рукой по щеке, ощущая шершавую кожу. Время, черт возьми.

Отвернувшись от зеркала, я подошел к стеллажу, где хранились заготовки. Пальцы сами нашли нужную доску — массив ореха. Отличный сорт. Идеальный аромат.

И память, яркая и безжалостная, как вспышка, накрыла меня.

Мы стоим на складе у моего первого поставщика. Мне двадцать пять, Элине — двадцать три. У нас нет ни денег, ни клиентов, только безумная идея и куча долгов. Она в простых джинсах и кедах, волосы собраны в небрежный хвост, но глаза горят так, что затмевают все вокруг.

— Андрей, смотри! — она тянет меня за руку к стопке досок. — Это же оно!

— Что? — не понимаю я.

— Наше дерево! — она смеется, и этот звук звенит в ушах. — Орех. Он теплый. Дорогой. И с характером. Как мы.

Она прижимается щекой к шершавой поверхности, закрывает глаза. — Он пахнет… будущим.

Мы тогда купили один единственный массив. На первую выставочную кухню. Мы сами шлифовали его ночами, споря о каждом изгибе, засиживались до рассвета. Мы пахли лаком и кофе, и засыпали прямо здесь, в цеху, на стружках, в обнимку…

Где та девушка? Куда подевался тот парень, готовый ради ее улыбки свернуть горы?

Сейчас наша спальня по утрам — это поле молчаливой войны. Ее взгляд, то пустой и уставший, то требовательный и жесткий, скользит по мне, не задерживаясь. А я просто ухожу. Как сегодня. Оставил ее одну с четырьмя детьми, с нытьем, с кашей, с его бессонными ночами. Словно бегу с поля боя, прикрываясь «очень важной встречей». Бегу от упреков, скандалов и не понимая, что я с этим всем могу сделать.

Я резко развернулся к верстаку, включил шлифовальную машину. Навязчивый вой заполнил цех, заглушив голоса в голове. Я водил диском по дереву, снимая тонкую стружку, чувствуя, как под пальцами рождается идеальная, бархатистая гладь.

Здесь все было просто. Была задача. Было решение. Шероховатость — шлифовка. Трещина — шпатлевка. Никаких сложных эмоций, никаких обид, которые нельзя выразить словами. Дерево не спросит: «Ты меня еще любишь?». Оно не отвернется к стене, уставшее и безучастное.

Я работал с яростью, сжигая стыд и растерянность. Здесь, среди опилок и лаков, я все еще был королем. Но какая это была жалкая корона, если в собственном доме я чувствовал себя неудачником и чужаком.

Я остановился, выключил машину. В наступившей тишине звон стоял в ушах. Я провел ладонью по обработанной поверхности. Идеально. Абсолютно гладко.

Жаль, что жизнь не кусок ореха. Ее трещины простой шлифовкой не вылечишь.

Глава 5 - Не питать ложных надежд

Взъерошенная, нервная, взведенная как ядерная боеголовка, я готова была взорваться на тысячи мелких осколков. Влетая в актовый зал с сыном, на руках, я застала картину: ребятня в хороводе танцевала со своими мамами и папами. Кто-то снимал происходящее на смартфоны.

Алиса — в простом платье вместо нарядного, без бантиков, с глазами на мокром месте — озиралась по сторонам в поисках меня или отца. Не находила.

Я пробиралась ближе, чтобы быть заметнее. Сын тем временem громко агукал, привлекая всеобщее внимание.

Дочка, поймав мой взгляд, на секунду просияла, но тут же отвернулась, и ее лицо исказилось новой, еще более горькой обидой.

Неудивительно. Я бы тоже расстроилась. Обещали прийти оба родителя, а явился только один, да и то под занавес. Есть от чего чувствовать себя преданной. И теперь непонятно, как это исправить, как вернуть ее доверие.

После праздника я ждала ее в раздевалке. Когда она вышла — все с теми же слегка опухшими, красными глазами, — я по первому порыву ринулась к ней. Но Алиса отвернулась, молча прошла к своему шкафчику и начала одеваться.

— Солнышко, прости меня, пожалуйста. Я очень виновата. Я опоздала на твой утренник, — тихо сказала я. — Но ты же видишь, день сегодня выдался очень сумбурный. Все пошло наперекосяк. Я могу как-то исправить это?

Ребенок посмотрел на меня не по-детски сурово. Откуда у нее этот жесткий взгляд?

— Знаешь, мама, — нарочито деловым тоном, явно кого-то копируя, начала она, — я вообче-то не пливыкла питать ложных надежд отнасительно обещаний, католые мне дают.

От такого делового и серьезного детского спича я впала в ступор.

— Мы сейчас, — тем временем продолжала дочка, — пойдем в пиццелию. И ты купишь мне большую пиццу. Потом мы поедем за блатом и сестлой. И все вместе поедем домой. А вечелом, пелед сном, у нас с тобой будет сельезный лазгавол.

Тут до меня дошло. Этот взгляд, эта интонация, эти манеры… Моя младшая дочь копировала меня. Я словно смотрела в кривое зеркало. Она делала это неуклюже, коверкая слова, но это была я — та, какой она меня видела в подобные моменты. Это стало для меня горьким открытием: вот как я иногда выгляжу в ее глазах.

***

В кафе, уплетая пиццу за обе щеки, Алиса быстро оттаяла. Ее плохое настроение растворилось без следа, сменясь восторгом от запрещенной еды и желанием поделиться впечатлениями.

— А ты знаешь, там еще была такая класавица-плинцесса! — говорила она, размахивая куском пиццы.

— Какая принцесса?

— Плинцесса Осень! У нее такая колона из листьев! Обалдеть! А потом мы еще ходили с листочками, котолые плинесли…

Ах, вот для чего нужны были те самые кленовые листья.

— Мы ходили с листочками и клужились вокруг нее, и танцевали, а потом все плилепили их на одну большую доску. Этот танец у нас получился осенний, большой и класивый. Поедставляешь?

Я слушала ее радостный лепет, и на секунду поймала себя на ощущении хрупкой идиллии. И на легкой грусти — оттого, что мой муж не сидит сейчас рядом, не держит меня за руку и не слушает этот восторженный рассказ.

И словно в ответ на эту мысчь, в сумке зажужжал телефон. Достаю. На экране — его лицо на аватаре. Рука замерла. Стоит ли брать? Смогу ли говорить с ним спокойно после всего? Не сорвусь ли снова?

Словно читая мои мысли, моя маленькая принцесса наклонилась ко мне и заговорщицким тоном прошептала:

— Папа ведь не плишел? Давай на него вместе обидимся.

Я вздохнула, глядя в ее серьезные глаза.

— Знаешь, Алиса… а давай.

От запретной пиццы и веселья в кафе не осталось и следа. Ощущение вины не отпускало меня ни на секунду. Предстояло забрать старших из школ, и часы безжалостно напоминали, что я уже опаздываю.

— Мама, а можно мы купим тот толт? С клубничкой! — Алиса тыкала пальцем в витрину кондитерской, мимо которой мы бежали к машине.

— Нет, солнышко, нельзя. Мы спешим.

— Но ты же купила пиццу! — ее голос снова начал капризно ползти вверх.

— Потому что я опоздала на твой праздник! — рявкнула я, и тут же пожалела. Егор на руках вздрогнул, а в глазах Алисы снова блеснули слезы. Прекрасно. Просто прекрасно. Я не только плохая мать, но и монстр.

Дальше был ад пробок, нервный бег по мокрому асфальту от одной школы к другой и молчаливые, полные упрека взгляды Полины и Артема, которых я забрала одними из последних.

— Можно, я к Саше? — бросила Полина, едва усевшись в машину.

—Нет.

— Но у нас проект!

— У нас дома есть интернет. И принтер. И все, что нужно.

— Кроме нормального настроения, — пробормотала она себе под нос, уткнувшись в телефон.

Я сделала вид, что не расслышала. У меня не было сил на еще один спор.

Дома началась вторая часть марафона. Разбросанные рюкзаки, гора грязной посуды в раковине, которую я не успела утром загрузить в посудомойку, и вечный вопрос «Мааам, что есть поесть?».

— Сами сделайте себе бутерброды, — выдавила я, пробираясь с Егором в спальню. Младший сын, наконец, начал клевать носом, и во мне загорелась слабая, но такая желанная надежда — поспать хоть двадцать минут.

Я уложила его в нашу с Андреем кровать, прилегла рядом, закрыла глаза. Блаженная тишина. Тяжесть в веках. Тело начало медленно погружаться в долгожданное забытье.

И тут за дверью раздался оглушительный грохот, следом — душераздирающий рев Алисы и яростный крик Артема: «Она сама полезла!»

Надежда, хрупкая, как стеклышко, разбилась вместе с чем-то на кухне. Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза бессилия. Просто встать и пойти разнимать их не было сил. Абсолютно.

Через несколько минут в дверь просунулась встревоженная физиономия Артема.

— Мам, мы тут... немного подрались. Алиса плачет.

— Я слышу, — тихо ответила я, не открывая глаз. — Разбирайтесь сами. Я не могу. Прямо совсем.

Он что-то пробормотал и удалился. Шум за дверью поутих, сменившись приглушенными переговорами. Они пытались справиться без меня. И у них получалось.

Это осознание не принесло облегчения. Лишь новую, острую боль. Они учатся обходиться без меня. Потому что я не справляюсь. Потому что моих сил не хватает на всех.

Мысли медленно расползались, превращаясь в обрывки: «надо заказать продукты... Артему к стоматологу... тот отчет для...» Веки налились свинцом, наконец сомкнулись. Сознание провалилось в липкую, тревожную дрему, где я продолжала бежать по бесконечным школьным коридорам, а чей-то плач все не умолкал.

Меня вырвало оттуда резко, чужой рукой на плече. Я вздрогнула, сердце заколотилось в паническом ритме.

— Эля. Ты что тут в темноте?

Голос Андрея. Грубоватый от усталости, но с ноткой беспокойства. Я с трудом разлепила веки. В спальне было темно, только полоска света из прихожей падала на его фигуру. Егор мирно посапывал рядом.

— Уснула, — прохрипела я, с трудом отличая сон от яви. В горле першило, все тело ломило, словно я не лежала, а таскала мешки с цементом.

— Я вижу. На кухне... похоже, битва была.

Он говорил что-то еще, но слова тонули в вате, в которой превратился мой мозг. Я сглотнула, пытаясь вернуть сознание в настоящее.

Я кивнула, с трудом оторвав голову от подушки. Тело было ватным, будто после тяжелой болезни. Осторожно, чтобы не разбудить Егора, сползла с кровати и поплелась за Андреем на кухню.

В гостиной, вопреки его словам, было не так уж тихо. Из-за двери Полины доносились приглушенные аккорды мрачной музыки, у Артема стреляли в компьютерной игре, а из комнаты Алисы — голоса мультфильма. Андрей, проходя, резко распахнул ее дверь.

— Алиса, ты что не слышала? Выключи планшет с мультиками! Артем, немедленно выключай игру и садись за уроки! Сейчас же!

Его голос, привыкший командовать на фабрике, прокатился по дому громовым раскатом. Наступила мгновенная, звенящая тишина, после которой послышалось недовольное ворчание, но звуки действительно стихли.

На кухне царил хаос. Следы «битвы» — крошки, капли варенья, недоеденный бутерброд на столе. Андрей, хмурясь, залил водой пакетики в чашках, даже не вскипятив полноценно чайник. Он поставил передо мной чашку с мутной, тепловатой жидкостью.

Я обхватила чашку ладонями, пытаясь поймать ее скудное тепло. Смотрела на него через стол. На его усталое, отстраненное лицо. И тишина за стенами, которую он так грубо выстроил, давила на уши сильнее любого шума.

— Вообще-то она нас ждала, — наконец сорвалось у меня, голос прозвучал сипло и тихо. — На утреннике. Оглядывалась, искала. А я влетела, когда все уже заканчивалось. С опозданием на сорок минут. Одна.

Я сделала глоток невкусного чая. Он обжег горло, но внутри оставалась та же ледяная пустота.

— А утром, — продолжила я, и мой голос набирал силу, — когда я одна металась между четырьмя детьми, няней, которая не пришла, и звонками в студию... где ты был, Андрей? На «очень важной» встрече? Ты даже не обернулся, когда уходил. Просто бросил «удачи» и сбежал. Как всегда.

Я говорила ровно, но каждое слово было как зазубренный гвоздь, который я вытаскивала из себя, испытывая и боль, и странное облегчение.

— Ты представляешь, каково это? Обещать ребенку праздник, а потом видеть, как у нее на глазах рушится вера в меня? И в тебя тоже? Потому что ты тоже обещал.

Он молчал, глядя в свою чашку. Его пальцы медленно сжимались и разжимались.

— Мы превратились для тебя в обузу, Андрей? — прошептала я. — В проблему, от которой ты уходишь на работу? В семь тридцать утра?

Андрей тяжело вздохнул, его пальцы сомкнулись вокруг чашки.

— Хорошо. Хорошо, я понял. С Алисой я завтра поговорю. Объясню, — он сказал это так, будто речь шла о срочном звонке клиенту, а не о душевной ране дочери.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Объяснит. Как он собирается «объяснить» свое отсутствие шестилетнемуребенку?

— А насчет утра... — он отпил глоток чая и поморщился, то ли от вкуса, то ли от темы. — Эля, я не виноват, что няня заболела. И не я устанавливаю время встреч с поставщиками. У меня деловые договоренности. Ты хочешь, чтобы я все бросил и сидел дома? Бизнес сам себя не сделает.

Он говорил ровно, логично, выстраивая непробиваемую стену из фактов. И за этой стеной было удобно прятаться от простой истины: его семье было плохо, и ему следовало быть рядом.

— Ты думаешь, мне легко? — его голос на мгновение сорвался, выдав напряжение. — Тащить на себе все это? Цех, кредиты, ответственность за сотрудников? А когда я прихожу домой, меня встречают упреками...

Я перестала его слушать. Слово «упреки» стало той последней каплей, что переполнила чашу. Он не слышал ничего. Не слышал боли в моем голосе, не видел усталости, с которой я еле сидела напротив. Он видел только проблему, которую нужно решить: поговорить с дочерью, перечислить свои аргументы.

В спальне раздался плач Егора.

Я отодвинула чашку с недопитым чаем.

— Не надо, — тихо прервала я его. — Не продолжай. Мне все понятно. Больше на твой счет я не буду питать ложных надежд.

Я поднялась на ватных ногах. Мне было физически больно слушать эту отстраненную логику, эту бесконечную защитную речь. В его мире все было просто: дела, договоренности, решения. В моем — плачущая дочь, хаос и чувство, что я медленно тону, а мой муж на берегу кричит мне список причин, почему он не может бросить спасательный круг.

— Я пойду, — сказала я, не глядя на него, и вышла из кухни.

Оставив его одного с его важными делами, его правильными словами и двумя остывающими чашками чая, в которых плавало все, что мы не смогли друг другу сказать.

Глава 6 - Тень сомнения и заточение

Я остыла. Не в смысле чувств, а в плане негативных эмоций, которые улеглись. Катя вернулась с больничного спустя 4 дня, и жизнь начала налаживаться. Более того, даже стала играть новыми красками. А всего-то и нужно было вернуть мне хотя бы полночи сна и часик дневного сна сверху - как вишенку на торте.

Сегодняшний день, совсем непохож на обычную рутину, ошеломлял сюрпризами. Няня приехала пораньше, и даже помогла с завтраком. Дети без напоминаний собрались в школы, а в студии не случилось ни одного пожара. К вечеру я даже почувствовала подобие спокойствия, разбирая папки с документами на кухне, пока Алиса рисовала рядом.

От Андрея пришло сообщение, что приедет пораньше. Это безумно согревало в моменты работы, и я всё чаще уплывала мыслями во времена, когда были не такими успешными, но гораздо ближе друг к другу. Такие воспоминания грели душу, наполняя восторгом.

Возможно, не все потеряно. Возможно, тот разговор все же задел мужа за живое? Ведь не могут чувства проходить бесследно, а быт, словно кислота, разъедать все взаимоотношения.

Проводив Катю с Егором погулять, я имела твердое намерение, провести немного, хоть капельку времени с Андреем, как муж и жена. Порадовать его.

Сегодня состоялась презентация новой коллекции мебели у партнеров Андрея. Он должен был показать новые образцы. Я машинально взяла телефон, чтобы проверить новости, и большой пост об этом событии тут же всплыл в ленте.

"Блестящая презентация! Благодарим Андрея Сереброва за плодотворное сотрудничество и нестандартные решения!" — гласил заголовок. Под ним — серия фотографий: Андрей в своем лучшем костюме, с деловым, но довольным выражением лица, Андрей, обсуждающий чертежи. И потом… Это что ещё за...? Андрей, стоящий рядом с очень привлекательной девушкой. Мельком пробежалась по подписям фотографий. Новый дизайнер? Вот это поворот!

Девушка была ослепительна. Идеальный каскад светлых, стильно окрашенных волос. Безупречный покрой делового платья, подчеркивал стройную спортивную фигуру. И улыбка — открытая, направленная прямо на него. Но не это впилось в меня острой занозой.

Он улыбался в ответ.

Это была не та сдержанная, дежурная улыбка, которую он держал в запасе для клиентов и деловых партнеров. А широкая, с легкими лучиками морщинок у глаз. Я так давно её не не видела в свой адрес... и не вспомнила бы, когда видела в последний раз.

Укол был стремительным и точным, прямо под ребра. Ревность. Он дарил тепло и свет улыбки кому-то другому. На публику, в соцсетях, на работе — неважно. Факт оставался фактом: где-то там он мог быть увлеченным, сияющим, живым человеком. А домой, уж извините, возвращался лишь его уставший двойник.

Я резко потушила экран, словно могла стереть увиденное и отложила телефон. В горле встал ком. Все романтичное настроение как рукой сняло. Недавние слова о «деловых договоренностях» и «ответственности» зазвучали по-новому, горько и язвительно. Да, у него была важная работа. И, видимо, очень приятные рабочие моменты.

Вскоре послышался звук ключа в замке. Он вернулся. Я не повернулась, делая вид, что полностью поглощена мытьем чашки в раковине.

— Всем привет, — его басистый голос донесся из прихожей. Обычный. Усталый. Впрочем, как обычно.

Он прошел на кухню, потрепал Алису по волосам, подошел ко мне и, как всегда, поцеловал в щеку. Мимо. Быстро. Движение, отточенное годами до автоматизма.

— Как день? — спросил он, открывая холодильник.

— Нормально, — ответила я, глядя в окно на темнеющее небо. — А у тебя? Презентация прошла успешно?

— Да, неплохо. Виктория молодцом, блестяще представила наши общие наработки.

“Виктория” - внутри себя произнесла это имя, коверкая и гримасничая словно ребенок.

— Мам, а можно я поиграю на твоем телефоне? — спросила Алиса, разрывая тягостную тишину.

— Конечно, солнышко, — мой голос прозвучал неестественно высоко. Я встала, чтобы налить себе воды, но руки слегка дрожали.

— Я очень за вас рада, — отчеканила я каждое слово, вкладывая в свой тон весь яд, который имею по этому делу. Ну же! Спроси меня? Ведь ты же слышишь, что что-то не так?

Он кивнул, уже уткнувшись в экран телефона, и вышел из кухни, что-то бормоча о срочном письме.

А я осталась стоять у раковины. Класс… Напрямую если подойду и начну предъявлять, буду же как дура? “Извини, дорогой, но так улыбаться ты должен только для меня?” Бред. Или, может: “Эй, милый, а ты там со своей крашенной дизайнершей не изменяешь мне?”. Всё это выглядело чересчур.

Но мои размышления были нарушены Алисой.

— Мама, мама… — Алиса бежала ко мне с широко распахнутыми глазами. — Там бабушка звонит, говолит, что Полина в ментовке. Зовет тебя к телефону.

Это что, шутка такая? Какая ещё ментовка?

Словно находясь в каком-то сне беру телефон, откуда на меня из динамиков сразу льется истеричный поток ругательств.

— Совсем с ума посходили, трубку не берете! Бедная девочка там совсем одна! Довели ребенка! — Свекровь была импульсивной, эмоциональной, часто паникующей на ровном месте женщиной. Но на сей раз мне не показалось беспочвенной её истерика, которая уже начинала потихоньку передаваться мне.

— Клара Павловна, добрый день. Расскажите, пожалуйста, спокойно, что случилось?

Но эта женщина и не думала успокаиваться.

— Что случилось? Что случилось? Я тебе расскажу, что случилось! Дочь твоя где, а? Я тебя спрашиваю, где Полиночка? Совсем в свои бизнесы заигрались, ребенка забросили! Она в ментовке, её за какое-то хулиганство приняли! Дозвониться до вас не может! Один недоступен, вторая все время занята! Вот зачем вам дорогущие телефоны, если вы по ним даже не говорите?

— Погодите, как это в ментовке? Она пошла к подруге, проект делать.

— Ага, щас! В ментовке! Я к ней уже приехала, но мне не отдают! Говорят, только официальные опекуны или родители могут забрать! Живо езжайте сюда!

— Хорошо, хорошо, скажите адрес!

— Наумовская двадцать четыре. Всё, срочно вас жду!

С этими словами она бросила трубку.

Моя полина в полиции, в участковом пункте. За хулиганство. Моя Полина? Девочка, которая вечно молчит и в тетрадях пишет грустные стихи? В полиции?

Только тонкий напуганный голос Алисы, которая стояла рядом и наверняка все слышала, вывел меня из ступора.

— Мама, а что такое ментовка?

Но я не стала ей отвечать, ведь нужно срочно торопиться!

— Андрей, — громко крикнула на весь дом — собирайся скорее, нам срочно нужно в полицию.

Глава 7 - Испытание

Мы летим на машине в участок как на пожар, хотя, казалось бы, что еще может случиться? Мама не даст Полину в обиду, она в ней души не чает.

Элина отвернулась к окну. Не разговаривает со мной, не смотрит на меня, даже за руку не держит, как раньше. А у самой руки трясутся, дышит неровно. Ни слова не сказала с тех пор, как мы, отдав все необходимые указания Екатерине, полетели вызволять дочку.

Я понимаю, что ей страшно, непонятно, но какого хрена она молчит, а?

Ну давай, Серебров, предъяви жене в стрессовой ситуации за то, что она молчит. Гениально.

А может, я не хочу, чтобы она молчала? Может, мне нужно, чтобы она сейчас выплеснула все на меня? Потому что лучше на меня, чем на дочь, которая и так варится в хрен знает каких эмоциях.

Только собрался с мыслями что-то сказать, она, словно читая их, поворачивается ко мне.

— Там твоя мама.

Бляха. Вроде помнил об этом, но не связал в голове последствия.

— Я не готова слушать от неё нравоучения, — Элина проговорила это почти сквозь зубы. И мне сейчас очень сложно понять, про что эта злость и зажатость. В какой момент она сдетонирует?

— Не будет нравоучений. Ты, главное, на дочь не срывайся. Попробуй сейчас выдохнуть.

Её глаза зло сузились, но говорить она ничего не стала. Надеюсь, прислушается к голосу разума.

Когда мы подошли к участку, на пороге уже слышался визг.

— Она вам что, преступница?! Выпустите немедленно, она же несовершеннолетняя! Не имеете права её удерживать!
— Женщина, успокойтесь. Вы, даже если и бабушка, то никак не опекун, ребенка отдать не могу, — явно утомленный дежурный продолжал работать с бумагами, пока над его душой махала руками и причитала мать. — А будете устраивать шум и беспорядок, то я вас к вашей же внучке и посажу.
— Да как вы смеете? Вы знаете, кто мой сын? — Да, она обожает козырять статусами, хоть никаких статусов у нее и нет.
— Нет, но очень жду знакомства. А вот и они.