Связанные красной нитью

Глава 3. Скептик и мечтательница

Три дня после встречи в кофейне «У Лиса» прошли в странном, лихорадочном тумане. Ася и Павел не виделись, но их телефоны, казалось, жили собственной жизнью. Переписка началась с делового сообщения — Павел прислал три фортепианные пьесы, записанные на домашний диктофон, с пометкой: «Слушайте в наушниках. И желательно ночью». Ася послушала днём, не удержавшись, и расплакалась прямо над рабочим столом. Музыка была именно такой, какой она её представляла, — одновременно хрупкой и могучей, как весенний лёд на Москве-реке. Мелодии плыли, сталкивались, расходились, и в каждой ноте звучала та самая незавершённость, которую она всю жизнь пыталась передать красками.

Она ответила ему: «Это прекрасно. У меня мурашки. Приходите в мастерскую, будем думать над образами». Ответ пришёл через минуту — короткое «Завтра? Адрес?» и смайлик, похожий на улыбающуюся луну. Ася отправила адрес и до утра не могла уснуть, глядя на экран телефона и чувствуя, как нить на мизинце тихонько звенит в такт последней пьесе.

И вот теперь, в субботний полдень, она металась по мастерской с тряпкой в руках, пытаясь навести хотя бы видимость порядка. Это было безнадёжно. Мастерская Аси Нежиной, расположенная в мансарде старого кирпичного дома на Покровке, не знала уборки никогда. Она жила своей жизнью — дышала, разрасталась, плодила эскизы, как дерево плодит листья. Повсюду — на стенах, на полу, на спинках стульев и даже на холодильнике — висели рисунки. Акварельные разводы, угольные штрихи, пастельные пятна. Наброски кошек, деревьев, женских лиц, причудливых узоров. И во всём этом царил один цвет — алый. То тонкой ниточкой, прошивающей край листа, то ярким пятном в центре композиции, то едва заметным оттенком в серой дымке. Ася не замечала этого, пока однажды к ней не зашла Марья Львовна и не сказала: «У тебя, деточка, тут как в артерии — пульсирует».

Теперь, стоя посреди этого творческого хаоса, Ася вдруг увидела всё его глазами. Будущего гостя. Павла. Человека порядка и гармонии — так ей казалось по его музыке. Что он подумает? Решит, что она сумасшедшая? Засмеётся?

Она решительно сгребла с дивана кипу эскизов и засунула их в шкаф. Из шкафа выпали три банки с акрилом и старый плед. Плед она оставила, банки пнула ногой под стол и огляделась. Стало чуть лучше. По крайней мере, теперь на диван можно было сесть.

— Ася, прекрати, — сказала она себе вслух. — Это рабочая встреча. Ты художник, он композитор. Вы будете обсуждать проект. Никакой магии. Никаких нитей.

Нить на мизинце в ответ весело запульсировала, и Ася едва не застонала.

Ровно в два часа дня в дверь позвонили. Ася вздрогнула, хотя ждала этого звука всё утро. Она подошла к двери, глубоко вздохнула, пригладила волосы — вечно выбивающиеся из-под заколки, непослушные, русые, с медным отливом, — и открыла.

На пороге стоял Павел. В руках он держал картонный тубус и небольшой бумажный пакет, из которого выглядывало горлышко винной бутылки. Выглядел он иначе, чем в прошлые встречи, — без пальто, в тёмно-синем свитере грубой вязки, с шарфом, небрежно намотанным вокруг шеи, и в джинсах. Домашний, подумала Ася. Уютный. Тёплый.

— Здравствуйте, — сказал он, и его голос чуть дрогнул. — Я тут подумал... работать над творческим проектом без вина — дурной тон.

— Здравствуйте, — улыбнулась Ася, отступая в сторону. — Проходите. Только не пугайтесь. У меня тут... атмосферно.

— Я надеюсь, — ответил Павел и шагнул внутрь.

Он замер на пороге мастерской, оглядываясь. Ася наблюдала за ним с замиранием сердца. Его взгляд скользил по стенам, по этюдникам, по разбросанным повсюду кистям. Он молчал, и Ася уже приготовилась услышать что-то вежливо-нейтральное — «мило», или «уютно», или «как интересно». Но Павел сказал совсем другое.

— Тут пахнет домом, — произнёс он тихо. — Настоящим домом. Не квартирой, а именно домом. У меня так пахло в детстве у бабушки в деревне... красками, травами, старым деревом. Я сто лет этого не чувствовал.

Ася моргнула. Он попал в самое сердце.

— Спасибо, — выдохнула она. — Это, наверное, лучший комплимент, который я слышала.

— Это не комплимент, — Павел повернулся к ней, и в его серых глазах зажглись золотые искры от висящей под потолком лампы. — Это правда.

Нить на мизинце Аси мягко засветилась, и она увидела — отчётливо, как никогда, — что на его левой руке тоже появилась едва заметная алая полоска. Тоньше, чем у Аси, бледнее, но уже настоящая.

— Давайте я покажу вам мастерскую, — предложила Ася, чтобы скрыть волнение. — А потом вы мне — музыку. По-настоящему. Не в записи.

— Вы хотите, чтобы я сыграл? — Павел удивлённо поднял брови. — Здесь?

— У меня есть пианино, — Ася кивнула в угол, где под грудой эскизов и старых пледов пряталось старенькое чёрное пианино «Красный Октябрь». — Оно расстроенное, но в этом есть своя прелесть.

— Вы играете?

— Нет. Оно стояло здесь, когда я въехала. Иногда я просто нажимаю на клавиши, чтобы услышать звук. Одна нота — и целый мир. Как у вас это получается?

Павел подошёл к пианино и осторожно, почти благоговейно, снял с него плед. Провёл пальцами по крышке, по клавишам — не нажимая, просто касаясь. Ася увидела, как изменилось его лицо. Оно стало мягче, моложе, словно он на мгновение превратился в мальчика, впервые увидевшего инструмент.

— Я не умею это объяснять, — сказал он, не оборачиваясь. — Музыка — это не я. Она приходит сама. Я просто проводник. Руки помнят мелодию раньше, чем голова её осознаёт. Иногда мне кажется, что я всю жизнь играю одну и ту же пьесу, только в разных вариациях. Слышу её с детства. Где-то здесь, — он прижал ладонь к груди. — И пытаюсь записать.

Ася замерла. Он говорил о музыке — а ей казалось, что она слышит свой собственный голос. Она тоже всю жизнь рисовала одно и то же. Одну нить.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — У меня так с цветом. Особенно с алым. Он везде. Я не специально. Он сам.

Павел обернулся и посмотрел на неё. Их глаза встретились, и в этот миг нить натянулась так сильно, что Ася почувствовала её как физическую боль — сладкую, острую, похожую на предвкушение.

— Давайте послушаем музыку? — предложила она, отводя взгляд.

Они сели на диван. Вернее, сел Павел, а Ася пристроилась рядом на старом деревянном стуле, который когда-то был табуретом, а потом лишился спинки и стал арт-объектом. Павел достал из тубуса ноты — исписанные от руки, с пометками на полях — и разложил их на коленях.

— Это черновики, — сказал он извиняющимся тоном. — Я хочу, чтобы к каждой пьесе была иллюстрация. Не прямая, не буквальная. А такая... параллельная реальность. Что вы видите, когда слышите это?

Он протянул ей наушники. Ася взяла их, и их пальцы на секунду соприкоснулись. По руке пробежало тепло — то самое, что она уже чувствовала в галерее. Павел, кажется, тоже его заметил, потому что вздрогнул и отдёрнул руку.

— Простите, — пробормотал он.

— За что?

— Не знаю. За статическое электричество?

Ася улыбнулась и надела наушники. Заиграла музыка — та самая, которую она уже слушала ночью, но теперь, в присутствии автора, она звучала иначе. Глубже. Объёмнее. Мелодия взлетала и падала, кружилась и замирала, и в каждой ноте Ася видела цвет. Она закрыла глаза и отдалась этому потоку.

Когда пьеса кончилась, она открыла глаза и увидела, что Павел смотрит на неё — пристально, напряжённо, как будто от её слов зависит что-то большее, чем судьба нотного сборника.

— Ну? — спросил он хрипло.

— Это... — Ася покачала головой, подбирая слова. — Это как красная нить.

Павел нахмурился.

— Что?

Ася поняла, что сказала вслух то, что видела внутренним взором. Отступать было поздно.

— Красная нить, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, как если бы речь шла о цветовой гамме. — Я вижу мелодию как алую линию. Она то натянута, то ослаблена. То дрожит, то замирает. Как нить судьбы.

— Нить судьбы? — Павел усмехнулся. — Это из японских легенд, да? Мне бабушка в детстве что-то такое рассказывала.

— Да, — Ася оживилась. — Это называется «акэй ито». Верите в такое?

— Нет, — ответил он быстро, даже слишком быстро. — Я вообще не верю в судьбу. В предопределение. В то, что наши жизни расписаны кем-то заранее. Это... романтическая чушь.

— Почему чушь?

— Потому что это удобная сказка. Для тех, кто боится брать ответственность. «Нам не суждено» — и всё, руки умыты. «Это судьба» — и можно не думать головой. А жизнь, Ася, — это выбор. Каждый день. Каждую минуту.

Он говорил горячо, убеждённо, и Ася видела, как за этими словами стоит что-то личное. Какая-то давняя история, может быть, разочарование. Она не стала спорить. Вместо этого она встала, подошла к книжному шкафу и достала с верхней полки небольшую папку.

— Хотите, покажу кое-что?

Она села рядом с ним на диван — уже без стеснения, забыв о дистанции — и раскрыла папку. Внутри лежали старые бумаги, пожелтевшие, с потёртыми краями. Ася осторожно, двумя пальцами, вытянула одну из них и протянула Павлу.

Это была японская гравюра. Старинная, ручная работа — тушь по рисовой бумаге. На ней был изображён мужчина и женщина, стоящие друг к другу спинами. Их мизинцы были связаны тонкой алой нитью, которая светилась, словно живая. Нить не натягивалась — она провисала мягкой петлёй, но в ней чувствовалась сила. Вокруг фигур клубился туман, а где-то вдалеке, на горизонте, алел закат.

— Это оригинал? — спросил Павел, и в его голосе исчез скепсис. Осталось только любопытство.

— Копия, — призналась Ася. — Но очень старая. Мне её подарила бабушка. Она говорила, что эта гравюра хранится в нашей семье больше ста лет. И что каждая женщина в нашем роду видела эту нить. Не на картинке — в жизни.

Павел поднял на неё глаза.

— Вы тоже?

Ася замерла. Вопрос повис в воздухе, как последний аккорд.

— Я... — она запнулась. — Я вижу много такого, чего не видят другие. Художники вообще странные люди.

Она попыталась обратить всё в шутку, но Павел не улыбнулся. Он смотрел на неё внимательно, изучающе, и в его взгляде читалась напряжённая работа мысли.

— Знаете, — сказал он медленно, — когда я был маленьким, мне казалось, что я слышу чью-то мелодию. Не свою. Чужую. Она звучала во сне, или когда я болел, или когда долго сидел один. Я думал, что это у всех так. А потом вырос и решил, что это просто фантазия.

— Может, не просто? — тихо спросила Ася.

— Может, — неожиданно согласился он. — Но я предпочитаю думать, что это просто особенность моего слуха. Абсолютный слух и всё такое.

Он снова посмотрел на гравюру.

— И всё-таки красивая легенда, — сказал он примирительно. — Даже если это выдумка. Даже если просто метафора.

— А что, если не метафора? — Ася заглянула ему в глаза. — Что, если нить существует на самом деле?

Павел улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

— Тогда мне жаль того беднягу, кого привязали ко мне, — сказал он, пытаясь шутить, но шутка вышла грустной. — Связаться с занудным скептиком — то ещё испытание.

— Испытания закаляют, — улыбнулась Ася в ответ.

В этот момент их пальцы снова встретились. Он потянулся, чтобы вернуть гравюру, она протянула руку, чтобы принять её, — и их мизинцы соприкоснулись. Тот самый, левый мизинец, на котором Ася видела нить.

По телу пробежала волна тепла. Не просто тепла — жара. Такого, какой бывает в самый разгар лета, когда солнце стоит в зените и воздух плавится. У Аси перехватило дыхание. Павел замер, и она увидела, как расширились его зрачки. Он тоже почувствовал. Не мог не почувствовать.

— Что это? — спросил он шёпотом, глядя на их руки.

— Статическое электричество, — выдохнула Ася его же словами.

— Нет. Не электричество.

Он не отпускал её пальцы. Его большой палец — тёплый, чуть шершавый от клавиш — скользнул по её мизинцу, туда, где пульсировала алая нить. Ася зажмурилась. Нить сияла. Она видела это даже сквозь закрытые веки — яркая, живая, трепещущая. И на его мизинце — о чудо! — проступила ответная линия, ярче, чем прежде. Теперь она была отчётливой, словно кто-то провёл по коже тонкой кистью, обмакнутой в кармин.

— Павел, — прошептала она.

— Я не знаю, что происходит, — сказал он, и в его голосе слышалась растерянность. — Но мне кажется, я... Я вас знаю. Не с галереи. Не с кофейни. Гораздо дольше. Вы мне снились, Ася. Я только сейчас вспомнил.

Ася открыла глаза. Он смотрел на неё, и в его серых глазах больше не было скепсиса. Только вопрос. Огромный, всепоглощающий вопрос, на который нет простого ответа.

— И что мы будем с этим делать? — спросила она.

— Работать, — ответил Павел и вдруг улыбнулся — светло, открыто, как тогда, в кофейне. — У нас же проект. Нотный сборник. Иллюстрации. Пьеса номер два, между прочим, ждёт вашего вердикта.

Он отпустил её руку и деловито потянулся за нотами. Момент был разорван. Ася выдохнула, не зная, радоваться этому или огорчаться. Он спрятался в работу — это было понятно. Так проще. Так безопаснее.

Остаток дня они провели за обсуждением проекта. Павел проигрывал пьесы на расстроенном пианино — оказалось, он умеет извлекать музыку даже из самого безнадёжного инструмента, — а Ася делала наброски. Быстрые, летучие, почти бессознательные. Она не показывала их Павлу, откладывала в сторону, но в каждом наброске, в каждом штрихе проступала алая нить. То в виде линии горизонта, то в виде ветки дерева, то в виде контура ладони. Она ничего не могла с собой поделать.

Когда за окнами начали сгущаться сумерки, Павел засобирался. Он долго благодарил, мялся в дверях, что-то говорил о том, что следующий сеанс можно провести у него в студии, где нормальный рояль. Ася кивала. Ей было грустно отпускать его, но она понимала: сегодня и так случилось слишком много.

— Спасибо, — сказал Павел напоследок. — За сегодня. За всё. Я давно так... не чувствовал.

— Как?

— Себя. Настоящего.

Он ушёл. Дверь закрылась. Ася прижалась лбом к прохладному дереву и несколько минут стояла так, слушая, как затихают внизу его шаги. Потом вернулась в мастерскую, села за стол и взяла в руки карандаш.

Она рисовала до глубокой ночи. Портрет. Его лицо — с этими серыми глазами, в которых отражался закат, с этой полуулыбкой, прячущейся в уголках губ, с этим упрямым подбородком скептика. Она рисовала его по памяти, но память не подвела ни разу — ни в изгибе бровей, ни в линии скул. А вокруг его левой руки, которой он касался клавиш, она провела алый контур. Светящийся. Живой. Такой же, как нить на мизинце.

Когда портрет был готов, Ася откинулась на спинку стула и долго смотрела на него. Карандаш выпал из ослабевших пальцев. В мастерской было тихо. Только за окном шуршал дождь и где-то далеко, на другом конце города, звучала — она знала это — та самая мелодия, которую он наигрывал сегодня на её старом пианино.

— Скептик и мечтательница, — прошептала Ася, глядя на портрет. — Интересно, кто из нас на самом деле кто?

Портрет молчал. Но нить на её мизинце пульсировала спокойно, ровно, словно отвечала: «Оба. Вы оба».

Ася улыбнулась, погасила свет и легла спать прямо на диване, не раздеваясь. Ей снилась музыка.

Глава 4. Тень из прошлого

Сентябрь перевалил за середину. Москва стояла золотая, прозрачная, пронизанная тем особым светом, который бывает только в пору увядания — ярким, но уже лишённым летней силы. В парках жгли листву, и горьковатый дым смешивался с ароматом антоновских яблок. Ася любила эту пору. Она напоминала ей акварель «сепия с кадмием» — тёплую, чуть грустную, но в грусти этой таилось обещание покоя.

Две недели, прошедшие после визита Павла в мастерскую, стали для неё временем странного, зыбкого счастья. Они виделись ещё трижды — всё под тем же предлогом работы над нотным сборником. Павел присылал новые пьесы, Ася делала наброски, и каждая встреча отзывалась в ней долгим, томительным эхом. Они говорили о цвете и звуке, о детстве и мечтах, о городах, в которых никогда не были, и о книгах, которые читали в разное время, но одинаково сильно любили. И с каждым разговором нить на мизинце становилась всё ярче, всё теплее, словно впитывала в себя свет этих часов.

Но была одна тень, о которой оба молчали. Павел ни разу не упомянул Веронику, и Ася, повинуясь какому-то интуитивному чутью, не спрашивала. Она знала — та женщина существует. Вспоминала тот мимолётный разговор в галерее, когда Павел обмолвился о «встрече», о «подарке». Чувствовала её присутствие где-то на периферии, как чувствуют надвигающуюся грозу. Но отгоняла эти мысли. Ей было слишком хорошо, чтобы думать о плохом.

И вот, в один из вторников, когда Ася заканчивала очередной эскиз — на этот раз к «Ноктюрну №4», самой тёмной и тревожной из его пьес, — телефон зазвонил.

— Ася? — голос Павла звучал взволнованно, почти по-мальчишески. — У меня через три дня концерт. Авторский. В Доме Архитектора на Гранатном. Я... я хотел бы, чтобы вы пришли. Если сможете. Это важно для меня.

— Концерт? — Ася отложила кисть и выпрямилась. — Вы не говорили.

— Сам узнал только вчера. Всё сорганизовалось внезапно. Небольшой зал, камерная программа. Я буду играть свои вещи, в том числе те, над которыми мы работаем. Мне нужно, чтобы вы их услышали вживую. Вы — мой первый зритель. То есть, слушатель.

Он запнулся, и Ася услышала в трубке его дыхание — частое, неровное.

— Я приду, — сказала она просто. — Обязательно.

— Правда? — выдохнул Павел с явным облегчением. — Я оставлю для вас билет. Второй ряд, центр. Чтобы вы видели клавиши.

— Как скажете, маэстро, — улыбнулась Ася.

— Не называйте меня так, — попросил он, и в голосе мелькнула прежняя, скептическая нотка. — Я не маэстро. Я просто человек, который пытается рассказать что-то звуками.

— Вот именно поэтому вы маэстро, — ответила она тихо.

Он помолчал, а потом сказал — совсем другим тоном, мягким и тёплым:

— Жду вас. Очень.

И повесил трубку.

Ася долго сидела, прижав телефон к груди. Нить на мизинце светилась мягким, ровным светом, и ей казалось, что она слышит в этом свечении дальний отзвук рояля.

Вечер концерта наступил быстрее, чем она ожидала. Ася перемерила весь свой скромный гардероб, прежде чем остановилась на тёмно-синем платье с длинными рукавами — простом, почти строгом, но удивительно идущем к её глазам. Волосы она собрала в низкий пучок, оставив несколько прядей у лица. Подкрасила ресницы, тронула губы бледно-розовым блеском. Посмотрела в зеркало — и осталась довольна. Выглядела она не броско, но достойно. Как женщина, которая идёт слушать музыку, а не искать приключений.

Хотя кого она обманывала? Сердце колотилось так, будто ей предстояло не сидеть в зале, а выйти на сцену.

Дом Архитектора на Гранатном встретил её теплом старинных люстр и шорохом вечерних нарядов. Публика собралась разношёрстная — седовласые дамы в жемчугах, молодые люди в свитерах и джинсах, пара музыкальных критиков с блокнотами, несколько коллег Павла, которых она не знала. Ася нашла своё место во втором ряду, села и замерла, разглядывая сцену.

Рояль стоял в центре, чёрный, блестящий, как антрацит. Крышка была поднята, и внутри тускло отсвечивали струны. Ася видела такие инструменты только на картинках — концертный «Steinway», предмет вожделения любого пианиста. Интересно, каково это — касаться его клавиш? Каково это — когда из-под твоих пальцев рождается музыка, заполняющая целый зал?

Свет погас. Зал затих. И на сцену вышел Павел.

Он был в чёрном костюме, белой рубашке, без галстука. Волосы чуть длиннее обычного, падали на лоб. Лицо бледное, сосредоточенное. Он не смотрел в зал. Подошёл к роялю, сел, поправил фалды пиджака и на мгновение замер. В тишине было слышно, как кто-то кашлянул на галёрке. А потом его руки легли на клавиши — и мир исчез.

Первая же нота пронзила Асю насквозь. Это была та самая мелодия — из кофейни, из мастерской, из её снов. Но сейчас, под высокими сводами зала, рождённая живым инструментом, она зазвучала совсем иначе. Она была огромной, как небо, и одновременно интимной, как шёпот на ухо. Она взлетала, кружилась, плакала и смеялась. Ася закрыла глаза и увидела нить — яркую, пульсирующую, протянутую прямо от рояля к её сердцу. Она вибрировала в такт музыке, и каждая вибрация отзывалась в теле волной мурашек.

Павел играл, и Асе казалось, что он рассказывает ей — именно ей, одной во всём зале — какую-то давнюю, бережно хранимую историю. О том, как долго он искал и не находил. О том, как боялся поверить. О том, как однажды осенним вечером зашёл в галерею и увидел алую нить на холсте — и в собственной душе.

Она не заметила, как потекли слёзы. Просто в какой-то момент почувствовала влагу на щеках. Смахнула её украдкой, огляделась — и увидела, что плачет не одна. Какая-то женщина в первом ряду прижимала платок к глазам, а пожилой мужчина с тростью сидел, закрыв лицо ладонью.

Концерт длился час с небольшим. Когда отзвучали последние аккорды, зал взорвался аплодисментами. Павел встал, поклонился — сдержанно, почти смущённо — и ушёл за кулисы. Но публика не отпускала. Он вернулся, сыграл на бис короткую, светлую пьесу — «Колыбельную для Аси», как он объявил, глядя прямо во второй ряд, и у Аси перехватило дыхание.

Он назвал её имя. Со сцены. При всех.

После концерта в фойе устроили небольшой фуршет. Ася стояла у колонны с бокалом белого вина, которое не пила, и ждала. Ей хотелось увидеть Павла, сказать ему что-то важное — она ещё не знала, что именно, но слова уже складывались внутри. Вокруг гудела толпа, звеневшая бокалами и комплиментами. Ася слышала обрывки фраз: «…потрясающая глубина…», «…совершенно новая интонация…», «…кто эта Ася, которой он посвятил колыбельную?..» Последнее заставило её улыбнуться и одновременно похолодеть. Она не была готова стать «той самой Асей» для посторонних.

И тут она увидела Павла.

Он вышел из служебной двери, всё ещё в концертном костюме, но уже без пиджака — в одной рубашке с закатанными рукавами. Вид у него был усталый, но счастливый. Он искал кого-то глазами. Нашёл — Асю. Улыбнулся и направился к ней.

Но не успел.

Путь ему преградила женщина. Высокая, стройная, с волосами цвета мёда, уложенными в идеальную волну. На ней было облегающее платье цвета марсала, туфли на шпильке, в ушах поблёскивали бриллианты — настоящие, не стразы. Она двигалась сквозь толпу, как ледокол сквозь битый лёд, — уверенно, неумолимо.

Вероника.

Ася узнала её сразу, хотя никогда не видела. Просто поняла — по тому, как изменилось лицо Павла. Улыбка сползла с его губ, сменившись растерянностью, почти испугом.

— Павлик! — голос Вероники прозвучал громко, почти театрально. — Потрясающий концерт! Ты был великолепен!

Она подошла к нему вплотную, обвила руками его шею и поцеловала в щёку — долгим, собственническим поцелуем. А потом, не разжимая объятий, повернулась к ближайшей группке гостей и громко, так, чтобы слышали все, произнесла:

— Знакомьтесь, я Вероника, невеста нашего гения. Простите, что опоздала, — задержали на работе. Но я всегда прихожу, чтобы поддержать своего мужчину. Своего.

Последнее слово она выделила особо. И посмотрела при этом прямо на Павла — с вызовом, с предупреждением.

Ася видела эту сцену от начала до конца. Видела, как Вероника прижимается к Павлу, как её ухоженные пальцы с алым маникюром сжимаются на его плече, как она поворачивает его к себе, не давая уйти. И чувствовала — сначала холод, потом жар, а потом резкую, острую боль.

Нить на мизинце дёрнулась и натянулась до предела, впиваясь в кожу, как раскалённая проволока. Ася вскрикнула — беззвучно, одними губами — и прижала руку к груди. Боль была невыносимой. Она жгла, резала, выворачивала наизнанку. Нить больше не светилась — она полыхала багровым, как ожог, и пульсировала в такт бешеному сердцебиению.

Она всё поняла неправильно. Он не свободен. Он никогда не был свободен. Все эти разговоры, взгляды, прикосновения — игра? Или он просто не смог сказать ей правду? Или она сама придумала то, чего нет?