Фёкла. Сборник рассказов

А сейчас рядовой Лобанов сидел в пустой казарме. Потому, что вся рота ушла в столовую. А он объявил голодовку. Нет, не из-за того случая в карауле, когда он открыл стрельбу, якобы как «паникер», охраняя мост через реку Одер во Франкфурте на Майне (аккурат на границе с Польшей). Да, он стрелял из автомата. Но действовал строго по уставу. И окликнул, как положено, и сделал предупредительный выстрел вверх. Только потом на звук выстрелил в полной темноте. Конечно, караул подняли в ружье. Сняли его с поста. И только утром, когда рассветало, был обнаружен в трехстах метрах от того места, куда он стрелял дикий кабан, истекающий кровью. В итоге «паникер» получил очередную благодарность с занесением в личное дело.

А голодовку он объявил перед всем подразделением. Солдат не поел — это чрезвычайное происшествие! А тут голодовка! А все произошло на политзанятиях, когда замполит очередной раз начал рассказывать, что жить стало лучше, что жить стало веселее. Обычная пропаганда — ничем не подкрепленная. Но когда замполит майор Григорьев сказал, что в этом году колхозникам выдавали минимум по 800 граммов за трудодень (а в более богатых колхозах и по килограмму), тут Анатолий не сдержался: «Товарищ майор, разрешите вопрос?». Он зачитал письмо от мамы из далёкой, но такой близкой Адвокатовки Кармаскалинского района Башкирской АССР, и протянул письмо товарищу майору под одобрительный шепот товарищей…

Лобанов зашёл в ленинскую комнату. Здесь все было по-прежнему, как и в первые дни его службы. И портрет вождя на лицевой стене, и статья Конституции о священном долге. Газеты и журналы в стопках, аккуратно подшитые. До сих пор висел «Боевой листок», в котором были отмечены успехи взвода Анатолия по стрелковому делу. На столах стояли шахматы. Когда-то они казались ему диковинкой. Но спустя некоторое время он не только выучил ходы, но однажды даже обыграл своего сержанта.

Фигуры на доске были расставлены в исходные позиции и готовы к бою. Он сел за стол и сделал ход: «Е2 — Е4».

Раида

Она родилась 9 февраля 1939 года в деревне Липовка. Девочка получила редкое и очень красивое имя — «Раида». Однако, когда малютка подросла и начала общаться с другими детишками, то имя это стало ей ненавистно. Толи просто не нравилось, толи из-за усмешек подружек. А почему собственно «Раида»? В честь святого какого или в сельсовете ошибочно записали? Грамотных-то было мало. «Ну Раида, так Раида», — думала она. «Вот паспорт буду получать и сменю имя». Дело поправимое.

И все же это не самое сложное, что было в её жизни. Два годика минуло девочке, когда началась война. Раида помнила своего отца Василия только со слов мамы. С фотографии он глядел на неё в форме летчика, в будёновке, и улыбался. Вот какой был её «тятька», как звала его в первые годы жизни. Не слышала слез мамы Лизы или ничего не поняла, когда та получила похоронку и оплакивала мужа.

Жили вдвоем в просторной избе. Корова давала молоко, куры несли яйца. Сад-огород кормил овощами. Но что-то изменилось в повседневном укладе. А что не так? Ничего малышка сначала не понимала.

Прошло некоторое время, и появился у неё новый «тятька». Добрый такой, волосы ей расчешет, и косички заплетет, и бантики не забудет в косички вплести. А когда с ярмарки приедет, то обязательно привезет сладости разные: то пряники, то леденцы в форме рыбки или петушка. А в другой раз и настоящие конфеты в бумажки завёрнутые. Вкусные!

Одно пугало ребенка: у него вместо одной ноги был самодельный костыль. И она каждый вечер пугалась грохота этого чурбака, когда Петр снимал его и ложился на кровать. Ну никак отчим не мог положить аккуратно. Невозможно было заставить эту деревянную ногу не шуметь.

А действительно хуже стало, когда у нее появилась сестрёнка Валя. Все крутилось вокруг этого вечно орущего ребенка. Не до Раиды стало не только её новому «тятьки», но и маме. Иной раз и косички девочке никто не заплетал. Говорили в два голоса родители: «Ты уже большая, пора самой и умываться, и причесываться». И казалось, что на ярмарку перестали ездить. А она так любила конфеты.

Шли годы, Раида подрастала. Подрастало и количество деток в избе. Ещё пятеро сидели с ложками за столом. Няней стала падчерица, и со своей ролью она справлялась неплохо.

Война закончилась, но жить не стало легче. Раида старалась во всем помогать родителям. Летом даже в бригаду ходила работать, чтоб маме палочки поставили за отработанные дни.

Девять классов Раида закончила на «отлично». Хотя, только вот немецкий язык был «четыре». И не из-за того, что он был трудный, или ученица ненависть испытывала к фашистам. Нет. Просто учитель говорил, что и сам не знает его «на пять». А потому оценивал учеников по четырехбалльной шкале.

В избе чувствовалось напряжение. Словно перед грозой. И однажды ей объявили, что будет Раида учиться в городе. И жить там — у маминой младшей сестры Насти. А на каникулы приезжать домой. Тяжелее всего разлуку переживали малыши. Плохо им было без няни. Один был плюс в учебе на новом месте — немецкий язык она подтянула до настоящей твердой четверки. Тут уже работала пятибалльная система. Летом она жила в деревне, но чувствовала себя посторонней в доме. Так же трудодни маме зарабатывала в колхозе.

А в паспорте у неё теперь красовалось имя «Раиса». Ошнурова Раиса Васильевна. Важное изменение. Школу она так закончила — как «Раиса». Да, имя было другое. Отчим говорил, что пора бы поменять еще и фамилию. Пора, пора. И без неё пять ртов.

Корову падчерица уже подоила. Ведро с молоком занесла в дом. На столе в чугунке стояла картошка из печи. От нее шел пар. В сковороде слегка поджаренное сало плавало в собственном жире. Сели за стол. Хозяин стал резать каравай. Всё как положено — хлеб в доме должен резать мужчина. Настало время вечерить. Но поведение родителей её настораживало. Они переглядывались. А до этого шептались за шторкой. Мимо окна прошел гармонист, перебирая лады. Девичьи голоса подпевали гармонике модную песню из кинофильма «Весна на заречной улице». Скоро и Варя зайдет за ней. Надо отпроситься на танцы, пока подруга не зашла. Она посмотрела на Петра, мужа матери. Такой же рыжий с редкими волосами на голове. Только старше стал немного. Он внимательно глядел на неё. Мама глаза опустила в пол.

— Отец, — нарушила тишину девушка. «Можно я…».

— Нет!, — перебил ее Петр. «Отгуляла свое девонька. Никуда сегодня и отныне не пойдешь! Я тебя пропил в обед в кузнице. Будем готовиться к свадьбе».

— А за кого? — от страха прошептала Рая.

— За Тольку Лобанова, — был короткий и не предполагавший возражений ответ. На этом разговор закончился. Младшие усердно работали деревянными ложками, а мать втихаря смахивала с глаз слезинки.

В голове у Раи закружился целый рой мыслей: «Неужели это тот солдат, который пришел недавно с армии? Она и видела его вчера первый раз. Толик сказал ей только два слова. Первое, что „бойко отплясывала“. И ещё спросил, чья я такая красавица? Так он же на девять лет старше меня! (Так Варя сказала). И мы не знакомы совсем. Ну, разве так бывает? Прошли же царские времена! И…».

Но спорить с отчимом было бесполезно. Аргумент был жёсткий: он её уже пропил. «Видно, судьба моя такая». Настало время менять и фамилию. Слезы хлынули из глаз, а за окном девчата пели: «Зачем? Зачем на белом свете есть безответная любовь?»…

Свадьба

1950 год. 7 ноября. Сегодня будет праздничная демонстрация, а потом, как установилось за многие годы, народные гуляния. Только вот Надя планировала просто отоспаться после ночной смены. Она миновала проходную сахарного завода и столкнулась с Борисом. Он улыбался ей, но глаза были серьезные. Что задумал этот «рубаха-парень»? Густые черные и кудрявые волосы весело торчали из-под фуражки. Не хватало только той гармони, с которой она его увидела впервые. Красивый парень, разговорчивый, за что его и любили девчата.

На танцах всегда две-три девушки не отходили от Бориса. А ещё и эта гармонь сводила всех с ума. Наде он тоже глянулся. И этот волшебный музыкальный инструмент трогал девичью душу. А как она любила петь! Нет, под эту гармонь она пела только однажды. Рядом с Борей всегда были бойкие певуньи. Куда ей до них! Да и от мамы она выучила только грустные песни о тяжёлой женской доле.

Борис без предисловий и говорит:

— Айда к нам!

— Зачем? — спросила девушка, и справа у заводского забора увидела его старшего брата Андрея и товарища Диму.

— Они ждут тебя, — неуверенно промолвил Борис.

Ребята затоптали папиросы, и начался разговор. Три парня и одна девушка негромко беседовали. Вначале было не очень понятно, что от нее хотели. Было похоже на сватовство. Но, за кого из этих троих девица должна выйти замуж — Надя не понимала.

И тогда Борис прямо сказал: «Выходи замуж за меня!».

А у Нади уже был готов ответ: «У меня есть мать!».

На что сваты хором ответили: «Ну, ладно. Мы к матери пойдем».

Отца Надя плохо помнила. Он ушел на фронт ещё на финскую, в 1939 году. И с тех пор ее мама — Наталья Дмитриевна — была, как в той песне: «я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Тяжело было выживать в голодные военные годы. Как она говорила: «пришла беда — отворяй ворота!». Вначале похоронка пришла на мужа — Илью Матвеева. Затем мать, когда на сносях была, под телегу попала, отчего младшая сестрёнка родилась незрячая. Потом дом сгорел. Небольшой домик то был, но места всем хватало.

Ох, и помыкалась Наталия Матвеева с девчатами! Ходили по деревням и Христа ради просили. Редко кто калитку открывал и выносил подаяние. И вот, когда девочки стали пухнуть от голода, мама усадила Машу, Пашу и Нюру на крыльцо детского дома. Девочкам наказала сидеть здесь и ждать ее прихода. Постучала в дверь, взяла Надю крепко за руку и пошла прочь не оглядываясь. Иначе бы никто не выжил.

Закончилась война. Жизнь стала налаживается. Наталья нашла и забрала из детского дома своих родненьких, маленьких, ненаглядных. Нюру определили в общество слепых в Стерлитамаке, где её обучали грамоте по системе Брайля, далив общежитии койку, кормили. Наталья её часто навещала. Маша же отучилась в ФЗО на маляра и работала в Уфе по специальности. Паша выскочила замуж и уехала со своим мужем в город Ишимбай.

Осталась Надя с мамой вдвоем. Мама ее и шить научила и вязать. Вот тогда они и пели вечерами. Одно плохо: хворала Наталия часто. И ждала, когда Надя выйдет замуж. Уж больно она хотела её детей понянчить. Да, и девушка была не против такого плана.

Надя быстрым шагом, а где и бегом добралась до нужной улицы.

Вот и домик показался, где они проживали. Дёшево они его купили, почти за даром. Зимой только он не грел, сколько его не топи. Сахарный завод, на котором Надя работала слесарем, эвакуировали из Украины во время войны — зимой 1942 года. Оборудование привезли, а жилье для рабочих строили из чего придется. Времянки получились. Седьмой год пошел, как окончилась война. Другие домики и бараки снесли или они сами развалились, а их так называемая избушка, ещё стояла.

Надя, переступив порог, объявила матери: «Сваты идут!».

Мать всхлипнула и обняла дочь. Надя успела полы помыть. А делов-то! Избёнка то маленькая. Так называемая «без пяти минут невеста» уже одевала другое платье, когда в дверь постучали. Она спряталась за шторку. Входят Андрей, Дима и сзади, прячась за спины старших товарищей, жених.

Разговор не состоялся. Надя хорошо расслышала диалог матери и Бориса:

— А ты чё без матери пришёл?

— А чё надо штоль?

— Иди за матерью!

Жених побежал за матерью. А сваты вышли на улицу курить. Четыре километра — в путь недолгий. Но все ждали. Пришла мать Бориса — Анна Шестакова. Разговор пошёл легко. Засватали бабы Надю за Бориса. Сделали вдовы мужскую работу. Невеста уже сидела за столом опустив глаза на свои руки, щеки были красные от пережитого. А свахи спорили: будут ли венчаться молодые? Одна говорила, что не надо: «Мои все сыновья невенчанные живут!», Анна стояла на своем: «Венчаться надо!». Борис дал слово, что обвенчаются. На том и порешили.

Утром 15 ноября Надя вышла из проходной. Закончилась ночная смена. Боря ждал тут же. Они молча пошли в сельсовет. Борис впереди, а Надя семенила сзади. Регистрация брака прошла быстро и по-деловому, после чего муж проводил жену до дома… Так была создана очередная ячейка социалистического общества.

Перед богом супругами они стали 21 ноября того же года. Начиналось все так же буднично, но само таинство было дольше и торжественнее. Ночная смена, Борис (всё ещё жених?) у проходной, дорога до церкви. Храм был на другом берегу реки Белой. Да, аж в двадцати верстах от берега реки в деревне Ирныкши…

Зима приближалась основательно, и водная гладь покрылась «салом». Зябко было на влажном речном воздухе. Лодку встречали родственники Нади. Двоюродная сестра Анны с мужем — чета Балабановых, у которых они и заночевали. Утром пошли в церковь. Сначала дождались, когда отпоют покойников. Жених и невеста все ещё стояли отдельно. Да так далеко, что гроб с маленьким ребенком, которого отпели, пронесли к двери между ними. Потом прошло венчание. Венцы отличались от венцов других пар, которые пришли не сразу к этому решению — у некоторых пар были уже дети. Венцы же у наших молодых были яркие, потому что они ещё не жили вместе. После венчания отправились в обратный путь.

На свадьбе гостей было немного. Василий да Лиза Балабановы, братья жениха Андрей, Гена и Толя, а еще друг Дима. Выпили банку бражки. Песни попели. Да разошлись.

Утром Надя пошла на работу в дневную смену. А Борис поехал на лошади вместе с Василием за приданым невесты. Погрузили сундук на телегу и в обратный путь. По приезду обнаружили на столе бутылку бражки. Как ни тяжело было, но осилили Борис с Василием и эту бутылочку. Вот и вся гулянка.

Борису регистрация брака обошлась недорого. Полтора рубля. Это по-божески. А вот венчание оказалось грабежом. Целых три рубля пришлось отдать. Но жили они долго. Надя рожала, как и ее мама, только девочек (троих). По-другому в роду Матвеевых женщины не умели.

Я даже у Бориса Ивановича и Надежды Ильиничны Шестаковых на золотой свадьбе был. Мед, пиво пил… Но это уже совсем другая история.

Звонок папе

Рая зашла в дом и поставила ведро с молоком у входа. Она щелкнула выключателем, и лампочка Ильича ярко вспыхнула, осветив кухню. Впрочем, это пространство между русской печью и углом дома сложно было назвать кухней. Почти всё место занимал самодельный кухонный стол, и всей семье с трудом удавалось уместиться за ужином. Если нужно было достать ухватом чугунок со щами из печи или свежий каравай хлеба широкой кочергой на деревянном черенке, приходилось убирать в сторону табурет — иначе не подступиться.

Молоко хозяйка переставила на широкую лавку и прикрыла старым, но чистым платком. Затем она прошла в зал и включила свет там. Лампочка над новым круглым столом оказалась немного ярче: она осветила всю маленькую избушку, к которой Толя сделать пристрой, чтобы вышел пятистенок. На улицу выходили два окна: летом они распахивались настежь, а зимой в проёмы вставляли вторые глухие рамы. Между окнами и располагался выключатель. Ей нравилось, как аккуратно электрик закрепил провода в резиновой оплётке на фарфоровых изоляторах, немного похожих на матрёшек. Как красиво и ровно смотрелись они, свитые в жгут! И как мастер предусмотрительно прикрепил выключатель высоко, чтобы дети не могли дотянуться.

Справа от окон, в переднем углу под иконой, стоял небольшой самодельный столик. Далее вдоль другой стены, за окном с форточкой, располагалась детская кровать — обычно на ней спала дочка. Рядом стоял стул. А дальше стояла железная двуспальная супружеская кровать. Она не помещалась вдоль стены и стояла поперёк детской. Между большой кроватью и входной дверью как раз оставалось место для гвоздей, на которых висели полушубок мужа и ватные штаны. На полу стояли валенки. Она всё-всё приготовила: выстирала, вычистила и просушила вещи — и теперь ждала дня, когда приедет муж.

Напротив детской кровати за круглым столом стоял шифоньер, придвинутый вплотную к печке. За ним стояла койка, на которой спали оба сына вдвоём. Проход был узкий, только бочком, но там был тупик, и взрослые туда не ходили. «Ходоками» были только её хулиганы. Там было удобно залезать на печь, а потом спрыгивать с неё прямо на койку — это было их главной забавой. На кухню через печь они уже не проникали с тех пор, как свалили ведро с водой и получили мокрой тряпкой. То ли стали ловчее, то ли поумнели — не уследишь же

— Таня, одевайся! Пойдём папе звонить. Только колготки правильно надевай. Большая уже! А вы не хулиганьте тут! Слава, если Андрей захочет есть, дай ему молока. Из ведра не бери — оно не процежено. На столе в стакане стоит. И в печь не лезьте! Избу спалите! Мы скоро вернёмся, — раздавала мама указания дочке и «белой гвардии».

Белой гвардией её муж называл мальчишек. Во-первых, волосы на голове у них были белые, как и брови от солнышка, которое щедро освещало их край. Недаром в народе говорят, что республика солнечная. Всё лето с утра до вечера мальчишки проводили на улице под присмотром деревенских ребят постарше. Еду добывали сами: намочат кусок хлеба водой, присыпят сверху сахаром — и снова бегут по важным делам

А во-вторых, этих неразлучных хулиганов, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте, можно было найти на улице легко: там, где всегда шумно, там, где всегда весело и всегда на грани. Последний их подвиг — катание на овцах — поверг её в шок. Спасибо барану, что защитил своё семейство! Коленки у Андрея заживут. И Славу баран не сильно боднул. Будет наука обоим! Но белогвардейцы верхом на овцах — это неописуемое зрелище!

Она глянула на дочь. Та уже надела колготки и снова залезла в валенки отца. Она еле-еле передвигала ноги и, прикусив нижнюю губу, вытянула руки вперёд. В руках у неё был воображаемый руль автомобиля. Она уже переключилась на вторую передачу — это было понятно по звуку её «мотора». «Вы-вы-вы», — звучал грузовичок. Пора было останавливать этот ГАЗ-51, иначе не догонишь. Да и без платья, которое забыла надеть дочь, неудобно выходить к людям

— Таня, идём платьишко надевать. Папа, наверное, заждался нашего звонка. Пора идти, — молвила Рая и улыбнулась своей дочурке.

Стемнело. Рая с дочкой шли «по задам». Там транспорт не ходил, и дорога была получше. А вот у конторы пройти будет сложно: трактора и машины так размесили землю, что ноги вязли. Рабочий день закончился, контора была закрыта, а там находился единственный в деревне телефон. Ещё нужно было взять ключ у Нюры. Она, наверное, уже и полы там помыла. Нюра не откажет и снова выручит — она своя. Её муж Родомир и Толя — двоюродные братья.

Дорога была тяжёлая, как и её мысли. Вроде бы жизнь начала налаживаться. И сепаратор наконец купили — теперь к соседям за сепарацией молока ходить не надо. И телку удалось купить. Зимой она должна отелиться, в конце февраля. Будет две коровы. Излишки можно будет на базар возить — всякая копейка в семью.

Тяжеловато одной со скотиной справляться. Слава, правда, каждый вечер с ней в сарай ходит — маленький помощник ещё. Ни ведро с водой поднять не в силах, ни навоз почистить под коровой не может. Овец кормить любит: кидает им сено в загон и смотрит, как они едят. А в остальном только под ногами путается. Но пусть смотрит и учится.

Хорошо ещё дом и сарай построены под одной крышей. Особенно в пургу удобно: вышел из дома, прошёл мимо колодца — и ты уже в сарае, где сено под крышей и солома.

Скорее бы уж Толю выписали из больницы! Пятый месяц он уже «под арестом». Правда, врач говорит, что скоро выпишут.

И думать не думали, что беда придёт в дом. Весной приехал автобус с рентгеном. Всех жителей деревни просветили аппаратом, и у троих мужиков нашли туберкулёз. Володю уже схоронили — поздно этот ЗИС или ЗИЛ приехал. И в каком районе Башкирии он колесил — неизвестно. Но опоздал. Витьке, молодому парню, отрезали половину одного лёгкого. Сейчас он учится на киномеханика. А какой ещё лёгкий труд есть в деревне? Никакого.

А вот Анатолий уже пять месяцев находится в райцентре, в тубдиспансере, как в тюрьме. Было только одно свидание, когда она передала ему настой алоэ, мёда и кагора. Толком и не поговорили — не разрешают, карантин. Лечащий врач сказал, что поступили новые лекарства из Уфы, и выздоровление пойдёт быстрее. Скорее бы уж выписали!

Они подходили к конторе, рядом с которой жила Нюра. Там она и работала уборщицей. Здесь было хорошо слышно, как тарахтит дизель-генератор, вырабатывающий электричество на обе деревни. Только бы его раньше времени не отключили! У них всегда так: то солярка кончается, то дизель ломается, то дизелист не в форме.

А ей ещё нужно было детей накормить, молоко пропустить, посуду перемыть да закваску на хлеб поставить. Больше ничего и не успеешь. Да и картошку надо достать из подпола — на завтрак сварить. Молоко детям надоело. Квашеную капусту с постным маслом на стол поставит — они это любят. Целая бочка стоит в коридоре. Вот Толю выпишут — тогда он и опустит её в погреб. Ей эта бочка не под силу.

Дозвонились быстро. Говорили недолго, только о делах. Таня тянулась ручонками к телефону. И когда настал её черёд беседовать с отцом, она крепко сжала трубку двумя руками, поднесла это чудо прямо к лицу и тихо сказала:

— Алло, папа!

— Здравствуй, доча! — ответил папа.

Но она этого уже не слышала. Женская натура взяла своё — она заревела как сирена, громко и протяжно. Слёзы бежали ручьём. Телефонная трубка выпала из рук ребёнка и, покачиваясь на проводе у края стола, удивлённо хохотала хриплым голосом мембраны, поражённая нестандартным поведением абонента. На том разговор и закончился.

Домой идти было легче. Пошёл первый в эту осень снежок крупными хлопьями, слегка подморозило. Стало лучше видно тропинку, и ступать было легче по хрустящей корочке. И главное — разговор с мужем придавал силы!

Таня же думала о своём. Она завтра снова наденет подшитые валенки папы и поедет в них ему навстречу. И привезёт папу быстро домой. И мама по ночам перестанет плакать.

Славик

Славику исполнилось пять лет. Он был вольный казак, ведь в садик ходить уже не надо, а в школу рано. Папа принял «бунт» старшего сына как правильное и мудрое решение. Он сам вырос в деревне и не ходил в садик. Правда, тогда была война и он помогал отцу пасти табун. Подпаском числился.

Вот и Славик уже большой, самостоятельный: и дров в дом принесет, и табун встретит. Хотя бывало, что овец мог загнать и на чужую карду, но зато рогатых своих, корову и башмака, хорошо запомнил. Да и от другой работы не отлынивал. Грядки с луком поливал, хотя не любил его есть — всегда из тарелки с супом его ложкой вылавливал и клал на стол. А если надо, мог братика и сестричку из садика забрать или наоборот— отвести туда. Хоть и лето уже было, но за этими малыми, в отличии от него, нужен глаз да глаз. Пусть ходят в садик!

Лето в тот год было жарким. И свободное от своих обязанностей по дому время он проводил на речке. На небольшой речушке Стерле, протекающей рядом с деревней, было отличное место. Там на пологом берегу был настоящий пляж! Все потому, что этом месте был крутой поворот русла и течение ежегодно выносило очень много свежего песка, на котором можно было отогреться, когда синели губы и начинало трясти от холода. Самые слабые быстро уходили домой, а Славик и его друг Сергей могли выжать трусы от воды и, приняв позу эмбриона, согреться, немного позагорать и снова бултыхнутся с разбегу в воду.

Если купаться в лягушатнике и не лезть, туда, где купаются ребята постарше, то и не утонешь, и подзатыльник не дадут большие ребята. Конечно, хотелось раков доставать из нор, как делали это старшеклассники. Он видел, как мальчишки их жарили на костре и ели уже красных. Так Славик и узнал, почему говорят «красный как рак».

Но им дозволялось только до «краски» доходить. Так её называли. А фактически в этом месте была необычная глина всех цветов радуги, укрытая руслом реки. Из этой «краски» все делали различные фигурки.

Иногда они строили из песка замки или трассы для автомобилей с крутыми поворотами и мостами автомобильными. Машинок не было покупных. Зато на берегу можно было можно легко найти много камешков похожих как на машины, так и на трактора.