Класс: Ковер-Самолет. Книга 5

Но сейчас её тревожило другое.

Она откатилась от Рувима и оглядела Логово. Её взгляд — если у тумбочки есть взгляд — скользил по темным углам, по грудам обломков, по щелям в стенах, откуда доносились редкие, почти неслышные звуки. В дальних углах, там, где обычно копошилась мебель по ночам — перешёптываясь, делясь новостями, просто существуя, — было пусто. Не тихо — пусто.

Словно кто-то вычеркнул из этого пространства не звук, а само присутствие.

Стулья, которые обычно стояли на страже у входа — три старых, надёжных, проверенных бойца — замерли в неестественных позах. Не спящие — настороженные. Их передние ножки были чуть приподняты, как будто они готовились бежать или атаковать. Но они не бежали и не атаковали. Они просто стояли и смотрели в пол.

Кровати, которые обычно стонали во сне — их пружины издавали жалобные, скрипучие звуки даже в тишине, — молчали. Их каркасы не двигались, матрасы не прогибались, даже пыль на них лежала неподвижно, как на могильных плитах.

Вешалка, вечно бренчащая своим погнутым крючком, куда-то исчезла. Её обычное место — у стены, рядом с выходом, — пустовало. На старом гвозде, где она висела, не осталось даже следа.

— Где все? — спросила она у старого стула-беглеца, который стоял ближе всех к тому месту, где лежал Рувим.

Старый стул вздрогнул. Его дерево — чёрное от копоти, с глубокими трещинами на сиденье — напряглось. Передние ножки чуть-чуть приподнялись, потом опустились. Он не смотрел на неё. Он смотрел в пол. В одну точку. На маленькую, почти незаметную щепку, застрявшую между камнями.

— Я не знаю, — проскрипел он. Слишком быстро. Слишком ровно. Слишком — наигранно.

Тумбочка замерла. Её ящики — закрытые, но не запертые — напряглись. Она знала эту интонацию. Так скрипят те, кто что-то скрывает. Те, кто боится, что их услышат. Те, кто уже сделал выбор и не хочет его объяснять — ни другим, ни себе.

— Ты врёшь, — сказала она. Без злобы, без обвинения. Просто — констатация факта. — Ты знаешь, где они. Ты знаешь, о чём они шептались в антресолях. Ты слышал Шкафа-Затворника. И ты молчишь.

Старый стул молчал долго. Так долго, что Тумбочка уже подумала: он не ответит. Он просто замкнётся в себе, закроется, как шкаф, который захлопнул дверцы и не открывает их даже под угрозой огня. Она уже открыла верхний ящик, чтобы достать осколок перчатки Алекса — тот, что пульсировал серым предупреждающим светом, — когда стул наконец скрипнул.

— Шкаф-Затворник… он говорил, — проскрипел стул. Его голос был тихим, почти неразличимым, как шорох сухой листвы под ногами. — Говорил о предательстве. О том, что ковёр уснул, а мы ждём. О том, что игроки не сдались — они затаились. Он сказал… он сказал, что нужно ударить первыми. Пока они слабы. Пока они плачут. Пока их магия умерла вместе с респауном.