Княгиня Ольга. Венец поневоле

Молодец вернулся ни с чем, тяжело отдуваясь.

— Если не хочешь остаться без тятиной лодки и без живого боярича, надо дотащить его туда самим.

Возразить было нечего. Да и Ярослав в таких делах больше смыслил. Ольга лишь кивнула и раздражённо отогнала от незнакомца гнус.

Великая сердито пенилась у берега, течение норовило подхватить и повалить. Ледяная вода едва доходила до колен, а илистая мель уже скользила под подошвами. Подол Ольгиной рубахи намок, потяжелел и путался в ногах. Девица упрямо шла вперёд короткими шагами, то и дело косясь на перевязь: не проступит ли снова кровь, не ослабнет ли узел.

Добравшись, они подняли незнакомца и уложили на середину лодки. Под весом боярича та беспокойно закачалась, но двое, упершись подошвами в дно реки, усмирили её, не дав опрокинуться.

— Троим тут тесно будет, — Ярослав мотнул кудрями и, удерживая лодку за край, отцепил верёвку от якорного камня. Почти весь челн занял их невольный спутник. — Ты меньше — влезешь. А я с нашим уловом едва усядусь; лучше вернусь в лес. Негоже мечу да суме пропадать при живом хозяине. Да и спрос будет с нас, коли добро его в лесу оставим. Справишься?

— Справлюсь, — Ольга нахмурилась, но спорить не стала: слова были разумные. — У тятенькиного двора встретимся.

Она налегла на весло, оттолкнулась, и лодка двинулась вперёд. У кромки чащи мелькнула грязная Славкина спина.

Ветер путал волосы, качал долблëнку, глушил плеск весла. Девица шепнула:

— Велесе, хозяин троп лесных и вод тёмных... домой проведи. Не дай омуту взять, не дай зверю выйти, не дай смерти третьей с нами сесть.

Весло входило в воду по самую лопасть. Ольга гребла, не чувствуя онемевших пальцев. Деревья по берегам мелькали одно за другим. Она снова оглянулась на боярича: его веки зашевелились.

Кожу тронул холод, когда из дебрей повторился птичий грай.

— Кар! Кар!

* * *

Тронутые сединой брови сошлись у переносицы. Вои один за другим склонились, не смея поднять виноватые глаза.

— Дружиной себя звать смеете? — рявкнул Вещий Олег. — Князя потеряли, а сами явились! Имейте вы хоть крупицу ума, Игорь сейчас стоял бы здесь.

— Воеводо... — один из младших дружинников шагнул вперёд, оправдываясь. — Каждую кочку перевернули — нигде его нет.

Олег медленно повернул к нему голову. Все испуганно переглянулись: только глупец смел пререкаться с воеводой. Старшие знали это давно; молодые, недавно принятые в дружину, поймут сейчас.

— Тщательно, говоришь, Сверр? Ты и собственного носа не сыщешь, имей хоть Кол-звезду (1) над макушкой! — голос Вещего резанул по строю. Даже Бранимир вздрогнул: от презрительных слов не укрыться ни за щитом, ни за кольчугой. — Думаешь, я поверю, будто наш князь — молодой, полный сил, — взял да растаял в воздухе?

Языки дружинников встряли поперёк горла.

— Я вас над прочими возвысил не для того, чтобы вы князя в первом же лесу потеряли! — сквозь зубы прошипел Олег. — Знаете, что случится, коли Игоря не станет? Первым делом роптать начнут те, кто дань через нехотение платит. Потом каждый пёс хозяином себя объявит. А вас? Вас сперва чести лишат, потом доли, а с кого и головы снимут. Перед богами вы клялись Игорю служить — отвагой, силой, умом. Где всё это?!

— Всё прочесали... Игоря не сыскали, — выдавил Сверр и вынул из-за пояса клок княжьего плаща. — Нашли под утро, в густом ельнике. Больше ничего.

Олег коснулся знакомой ткани. Ярость ударила вслепую — по тому, кто принёс недобрую весть.

— Бестолочь!

Олег шагнул к нему так быстро, что дружинник не успел отпрянуть. Пальцы воеводы стиснули ворот его рубахи и рывком притянули ближе. Сверр судорожно втянул воздух и не успел выдохнуть: на него упала широкая тень завоеводчика.

— Не прав ты, Кетильссон. Он хоть что-то отыскал — прочие и того не смогли, — вступился за Сверра рудой Бранимир. Перехватил воеводу со спины и шаг за шагом увёл в сторону. — Уймись, слышишь?

Олег пошатнулся. Бранимир тут же шагнул ближе и крепко взял его под локоть, заслонив от дружины. Воевода выпрямился, перед ним опять предстала волчья морда, измазанная Игоревой кровью. Неужто конец племяннику?

Чёрный край крыла закрыл солнце.

Мунин!

Ворон сделал круг над хозяином, прежде чем сел тому на плечо. Птица раскрыла угольный клюв и прохрипела:

— Ре-ка... карр!

По строю прокатился шёпот, и напряжение чуть ослабло. Всё ещё бледный Сверр опëрся на Ари и Люта; Колояр цыкнул, велев им молчать.

— Всё обыщите, без князя не возвращайтесь.

Олег оседлал белую кобылицу, дёрнул за повод:

— По коням!

* * *

Славко остановился: вот она, примятая луговина. Под измазанной тиной да кровью рубахой грудь ходила, как мехи в кузнице. Первым-наперво надобно отдышаться, а затем думать о прочем.

Стал ощупывать каждый бугорок, каждую былинку вокруг места, где ещё недавно лежал боярич. Влажная, жирная почва на пальцах — мимо. Засохшая ветка — промах, снова не то — истлевшее птичье перо!

Рука юркнула меж белых цветов, наткнулась на стылое железо.

Он поднял заморский меч. Тёмно-серый клинок хранил причудливые письмена; рукоять обвивала златая проволока. За такой можно выручить столько, сколько он за год не соберёт!

Забывшись от приятной тяжести, Ярослав не заметил ворона в вышине. Тот закружил над юношей и, отыскав пропажу, гулко каркнул, будто призывая кого-то из чащи.

Привычные щебет и шелест утонули в грохоте сердца. Или топот копыт это? Слишком поздно.

Меж стволов появились очертания всадников; сбруи слепили ему взор.

Бежать — глупо, а затаиться среди редколесья тоже не получится.

Ладонь запоздало стиснула рукоять клинка и одеревенела. Даже полынь во рту бы слаще показалась.

Не прошло и мига, как его обступила дюжина витязей. Лошади, возбуждённо тряся гривами, заметались вокруг мальчишки в окровавленной рубахе, с чужим мечом в руке, с чужой сумой рядом.

— Игорев клинок это, — сказал Бранимир, нахмурив брови, и повернул к воеводе голову.

Вещий Олег оставался в седле недвижим, и оттого казался суровее остальных.

В его глазах уже клубилась буря.

— Где князь? — утробный голос Олега загремел в ушах. — Говори!

— Князь? Не ведаю… — Ярослав затрепетал; вспотевшие пальцы ослабли, меч выскользнул в траву. — Знать не знаю никакого князя! Мимо шёл к реке, снасти с вечора ставил; заприметил на берегу оружие да суму. Подобрал. Не пропадать же добру!

— Мокрым бобром к реке путь держал? — фыркнул десятник Колояр. — Сам без единой царапины, а рубаха в княжьей крови. И вещи его при тебе. За слепцов нас держишь?

— Нет, боярин, я никого...

— Пред тобой дружина князя киевского и дядя его, Вещий Олег, — перебил Славку Бранимир. — Прояви хоть немного почтения, глупец!

Лыбутчанин застыл, как вкопанный. Князь это был. Не боярич, не дружинник, сам князь. Тот, кого они с Ольгой волокли к реке, кого он оставил в долблёнке, чьё добро теперь лежало у его ног.

Ольга. Надо было назвать её. Сказать: жив ваш князь, везут его в Лыбуту. Да язык не повернулся.

Стоит княжьим мужам решить, что Славко обобрал раненого, и кто уверует, что Ольга ни при чём?

— Только время тратим попусту. Беги, коли жизнь дорога, — воевода видел в нём не случайного встречного, не вора — а последнюю ниточку к Игорю, что никак не хотела разматываться.

Ярослав непонимающе посмотрел на княжьего родича, но ответа от него не было. Не видел он и жалости.

— Беги!

Славко, не разбирая мыслей, стремглав помчался прочь под насмешки воев. Лапти замелькали так быстро, как давно уже не видывали в дружине, да только не тягаться человеку с ретивым конём. Олег, холодно щурясь, пристально смотрел ему вслед: пусть ноги сами выдадут то, чего уста не сказали.

— Лют. — Он помедлил, но продолжил приказ. — Развяжи ему язык.

— Слушаюсь, — ухмыльнулся смуглый дружинник.

Воин из чёрных булгар (2) подогнал жеребца, тот стрелой полетел следом. Копыта врезались в траву, оставив глубокие вмятины прямо перед Славкой.

Он стиснул зубы — лапоть без онучи саднил ногу, — и совсем растерялся. Заметался, выискивая всадника среди деревьев. Где тот? Куда подевался?!

Лют молча вынырнул за спиной у Ярослава, будто из-под земли. В руке его темнел осил (3).

Свист рассечённого воздуха, и петля легла Славке поперёк груди, подхватила под руки, с силой дёрнула назад. Он рухнул, выбив из себя воздух, но Лют тут же ослабил хват — ровно настолько, чтобы пленник мог хрипеть да отвечать.

— Князь где?!

Ярослав всё молчал. Ольгино имя встало костью в горле.

Лют придержал коня и спешился мягким, как у пардуса, прыжком. Одной рукой удерживая верёвку, другой сжимая кулак, присел перед ошарашенным мальчишкой и впился в него чернотой глаз.

— Слаб ты, — прошептал Лют. — И лгать не умеешь.

Потом схватил Ярослава за горло, наотмашь ударил по щеке: в черепе зазвенело, на лице вспыхнула краснота.

— Видать, плохо отец тебя учил.

Слова о родителе душили злее осила. Внутри закипела обида.

Ярослав, шатаясь, поднялся. До ломоты в костяшках сжал кулаки и выставил их перед булгарином. Дружинник лишь усмехнулся.

Кашлянув, Славко со свистом втянул воздух и плюнул Люту в лоб. Тот отшатнулся и поморщился, стирая с бровей мутно-красные дорожки.

Олег заметил нетерпение Люта. Тот уже ждал приказа.

На Ярославе была Игорева кровь. У ног в траве княжеский меч лежал. А самого Игоря не было нигде.

— Где князь?!

— Говорю же, я...

— Лжёшь, — перебил Олег и кивнул Люту. — Добейся правды, но убей. Он ещё должен показать, где Игорь.

Ярослав дёрнулся, но Лют снова взмахнул осилом — петля легла вокруг стана. Удар согнул его пополам, вышиб дух. Мир вокруг помутнел, исчезли зелень и лазурь — всё разъело пепельной хмарью. В ушах колотилось сердце да хрипло ржал конь. Юноша вцепился в верёвку, сдирая ногти в кровь; узел всё туже впивался под рёбра. Жеребец рывками потащил его к воеводе. Бока обожгло болью, на зубах заскрипела пыль, пальцы хватались за траву, но срывались, скользкие от росы и липкого пота.

— Довольно! — приказал Олег, наступив на верёвку в пяди от Славкиного уха. — А сейчас, ежели не хочешь продолжения, расскажешь нам всё, как было. Где князь?!

— Ольга... — выдавил лыбутчанин и сам ужаснулся сказанному. — Князь сейчас с Ольгой.

Примечания:

1) Кол-звезда— Полярная звезда. На Руси Большую и Малую Медведиц воспринимали как единое целое и называли "Конь на приколе" (т.е. на привязи за колышек);

2) Чёрные булгары— кочевой народ, часть тюркоязычных булгарских племён, выделившаяся после распада во второй половине VII века Великой Болгарии. Обитали в районе Кубани, по другим оценкам, в междуречье Днепра и Дона;

3) Осил— верёвка с подвижной петлёй, аркан. Использовалась для ловли зверья, обездвиживания и удушения преступников.

Интерлюдия 1. Веремудов сказ о деве-лебеди да роде Рюрика

Веремуд склонился над ложем княжича, укрыв того овчиной. В бледном свете лучины кожа на руках старика походила на яичную скорлупу — хрупкую, палевую, в буро-ржавых пятнах.

Игорь заворочался и, отказываясь засыпать, нахохлился:

— Надоело о дядиных подвигах слушать. О другом расскажи!

Пестун улыбнулся: знал преданье, что придётся по душе упрямому наследнику.

— Тише, княже, — нараспев сказал он, дотронувшись до взлохмаченной головы. — Закрой очи, и поведаю я о деве-лебеди да твоём славном пращуре.

Игорь нетерпеливо закутался в шкуру.

— Давным-давно, в далёком краю ругов жил отважный князь по имени Валь. На соколиной охоте отстал он от дружины и увидал трёх белых лебедей. Закружили те над лесным затоном, сбросили пуховые одеяния и обратились в красавиц. То были девы битвы, валькирии: в птичьей шкуре прилетали они купаться в озёрах, сокрытых от взора смертных.

Воспылал страстью Валь и стал подстерегать их, дабы взять одну из девиц. Дождавшись, когда заиграются они в студёных водах, упрятал князь один лебяжий наряд. Две облачились, распустили рукава-крылья и взлетели; третья же осталась горевать на сырой земле.

Бросился Валь к ней — та в сторону. Схватил её за белы ноженьки, в грязь повалил. С того дня у лебедей лапы черны, словно сажа.

Закричала красавица, взмолилась богам о спасении. Блеснул нож в руке разгорячённого Валя, и умолк её голос навек. Оттого у лебедей ярко-алый клюв, а взамен колдовского пения — хрип да шипение.

Привёл Валь небесную деву в свой дом, зажил с нею, как с женою. Та родила ему двенадцать сынов по числу месяцев и семь дочерей по числу звёзд в Стожарах (1).

И вот однажды упросила она слезами да знаками позволения примерить прежний наряд. Дал Валь согласие: любопытно стало ему взглянуть на супругу в лебяжьем платье. Накинула одеяние, обернулась птицей и вылетела через дымник под крышей.

В ту пору меньшой сын гнал коров пастись.

— Куда ты, матушка? — вскрикнул он и ухватился за хвост, да удержать не смог. Пух снегом лёг на тёмную головушку и оставил седую прядь.

Застенала лебёдушка над избой, слетелись на зов её сёстры. Крыльями били по Валю и его отпрыскам, клювами щипали, но к сроднице своей ни на пядь не пускали.

Сказала тогда старшая лебедь:

— Вы, жители земные, оставайтесь на земле, сестра же наша небесная возвратится в облачные чертоги. Как только день начнёт прибывать после ночи Йоля — творите обряд в её честь: прилетит лебёдушка с севера и обратится девицей красной, поживёт с семьёй. А как минёт Мидсумар и пойдёт день на убыль — призовут её сёстры домой.

В знак того договора старшая лебедь вручила Валю драгоценный перстень с ясным соколом. Кто перстень носит, тому сокол очи распахнёт, сердце отвагой укрепит.

С тех пор половину года жила дева-лебедь с сёстрами, а половину — с Валем и чадами. В роду его повелось сверять полёт лебедей с удачей будущих походов: куда клюв укажет, там и добыча. Поныне в тех краях жив запрет бить этих птиц.

Игорь какое-то время раздумчиво молчал.

— А что приключилось с Валем и его детьми? — наконец, полюбопытствовал он шёпотом.

— Валь сделал сокола с перстня родовым оберегом, а белую лебедь — вестницей Одина, ведущей к победам, — убаюкивающим голосом ответил старик. — И стал отец твой, Рюрик, далёким потомком младшего сына Валя: родился с той же меткой — седою прядью. Так что в тебе течёт кровь небесной дочери и отважного князя.

Игорь задремал. Сквозь сон ему уже мерещилась дева — среброокая, точно луна над Ладогой.

Примечания:

1) Стожары —звёздное скопление Плеяды;

2) Йоль— зимнее солнцестояние;

3) Мидсумар — летнее солнцестояние.

Глава 4. Маленькие волны

Старая лодка спорила с течением, разрезая гремучие воды. За кормой тянулся вздутый хвост пены.

Студёные капли то и дело падали Ольге на лицо. Облегчение давало лишь это простое занятие. Она подчинилась однообразию — гребок за гребком, раз за разом.

Взамен радости от встречи с сердечным другом её настигло смятение. У ног лежал раненый, а ведь только полдень близился: кто ведает, что до заката случится?

Ольга на мгновение прикорнула.

Весло ушло в воду. Под рябью древко показалось сломанным. Ольга вытащила его, провела ладонью по шершавому дереву. Возле лопасти виднелась трещина.

Поёжилась: дурное знамение. Взор метнулся к бояричу напротив. Досель он не подавал признаков жизни, лишь ровно, медленно дышал. Теперь, однако, шевельнулся, перекатился на бок, лицом к краю долблёнки.

Он с трудом разлепил ресницы, их как смолой прихватило. Мир плыл и двоился. Отблески с воды по глазам били, в них мельтешили красные мушки.

В затылке стучала тупая боль, как топот копыт, отголосок ночных злоключений. Мысли спутались, но в тумане забвения Игорь нащупал тонкую нить и несмело потянул за неё.

Вспомнил волчий оскал, свист ветра, мыло на шее коня, горькую грязь во рту. Чаща та была злая, без края.

Сердце сорвалось в бег, разум залило страхом. На миг князь снова стал раненым зверем, которого вот-вот добьют. Брызги хлестнули по щеке и вернули обратно.

Не лес.

Игорь моргнул. Над ним раскинулось небо, деревья исчезли. Куда его принесли из чащи?

Онемевшими пальцами он закрылся от яркого света, проморгался, попытался подняться. Долблёнка качнулась — он, неловко подавшись вперёд, врезался в бочину и взвыл.

Поначалу Игорю почудилось, что под ним ходит земля. Но спина упёрлась в мокрые доски, а тело мерно покачивало. Он лежал в челне. Сквозь звон в ушах донёсся тихий голос.

— Тише... Не бойся, — обратилась к нему девица, перестав грести. — Мы почти у Лыбуты.

— Благодарствую.

Слово оцарапало горло, язык едва ворочался.

Игорь встрепенулся: незнакомка провела влажным рукавом по его лбу, стирая испарину. Следом поднесла ко рту горлышко баклаги. Он припал к горлышку, почти захлебнулся и опустошил её до дна.

Лицо спасительницы наконец перестало расплываться. Девица. Совсем ещё юная.

Пшеничные волосы стянуты в тугую косу, обвиты алой лентой, у виска белел крохотный цветок. Поджатые губы, нос с горбинкой — лицо не писаной красавицы, зато живое, упрямое.

Отыскал её серые глаза. Большие, внимательные.

Ночь ещё не отпустила Игоря. Стоило моргнуть — и за плечом девушки вставали кривые стволы. Но пока перед ним были эти глаза, плеск воды и дневной свет, лес не мог забрать его обратно.

Потом он заметил её губы, и низ живота залило жаром.

На шее девицы костром пылали рыжие бусы. Мелкие капли блестели на ключицах; Игорь задержал взгляд слишком надолго.

Ольга спешно отвернулась к реке. Она стиснула пальцами край рукава.

Незнакомец улыбнулся так, что слова стали ненужны. Она отпрянула и щиколоткой наткнулась на шершавую рукоять весла.

* * *

— Ольга... — прохрипел Ярослав, ещё чувствуя жжение там, где в тело впивалась петля. — С Ольгой князь.

Вои переглянулись.

— С начала говори, — повелел Вещий Олег. — Кто таков?

— Я... Ярослав, — заикаясь, пролепетал тот. — Из Лыбуты. Отец пушниной торговал.

— А мечом как завладел?

Олег кивнул Ари, и тот поднёс клинок к подвздоху Ярослава. Юнец, увидев на стали своё отражение, судорожно сглотнул.

— Нашёл, господин, — заторопился Ярослав. Лезвие подцепило ворот рубахи. — В лесу нашёл. И князя там же.

— Откуда сума? Чья кровь на тебе? — Воевода сыпал вопросами. — Что ты сделал с князем, пёс брехливый?

— Ничего! Ничего! — Славко зажмурился: теперь холодное остриё упёрлось в кожу. — Клянусь... отыскали на поляне, в крови, в грязи. Соседка моя поспешила с ним на лодке в деревню. А я за вещами воротился — чтоб не сгинули. Подумал: боярич раненый; негоже, если дорогие сума да клинок без следа пропадут.

— Довольно.

Ари убрал меч.

Олег уже отвернулся к Ярославу.

— Веди нас.

— Да... да, — часто закивал Славко. — До Лыбуты три версты всего.

— Лыбута, значит. — Сверр задумчиво почесал подбородок, покрытый светлым пушком. — Эгиль — не твой ли отец? В Плескове давеча о его алатыре слыхали.

Мальчишка затрясся с ног до головы; Олег пристальнее в него вгляделся. Жалкий, затравленный.

Проще всего врут такие.

Смотрел в заплаканные глаза, на бледные пальцы. По мелочам, без слов, воевода понимал, когда его обманывают.

Олег ждал. Ярослав открыл рот, но голоса не было. Дружинники слились в смутные тени, он видел только воеводу.

Ярослав ожил, когда Лют поднял осил и неспешно щёлкнул петлёй, проверяя, крепок ли узел. Лыбутчанин шарахнулся и закашлял, точно верёвка теперь горло стянула.

— Эгиль — твой отец? — лениво повторил Колояр.

Славко мотнул головой. Вихры упали на глаза. Он прижал ладонь к царапине.

— Не мой, Ольгин, — выдавил он из себя. — По отцу она варяжского рода, мать же — кривичанка. Эгиль чем придётся промышляет, да торг нынче худ. Совсем худ.

— Отчего? — впервые подал голос Бранимир.

— Плох купец, что не может товар сбыть, — осклабился, отпив мёда из меха, Колояр.

Олег нахмурился — ухмылки разом сошли с лиц соратников.

— Говори. Молчать будешь — язык вырву.

Ярослава едва наизнанку не вывернуло. И, борясь с собой, Славко всё же решился ответить: недавнее молчание его чуть жизни не лишило.

— Страшно говорить, воеводо, — выдавил Славко. — Скажу лишь то, что от старших купцов слышал. Они князя винят... Князя Игоря.

Олег хотел оборвать мальчишку, но слухи уже разлетелись по дружине, как искры по сухому мху. Кто-то выругался, иной сжал кулаки. Лют было потянулся к кинжалу, но удержал руку на полпути.

— Продолжай.

Олег хрустнул пальцами. Ему хотелось понять, далеко ли зашли эти разговоры.

— Говорят: походов нет — нет и серебра, — торопливо, будто захлёбываясь, продолжил Славко. — Товар лежит. У кого прежняя добыча осталась, тот берёт. Прочие торгуются до последнего ногтя.

— Потому что мошны пустеют, — отозвался кто-то позади.

— Нет бы цены убавили, — заворчал Ари, привыкший брать, а не торговаться. — Вы же держитесь за товар, как за сосец материнский, никак отпускать не хотите.

— Наше ремесло — поле брани, — осадил его завоеводчик. — В торговле им самим разбираться позволь. Одними ценами дела не поправишь. А звон серебра одинаково сладок и вою, и купцу.

— Коли так, отчего князь не объявит о новом походе? — бросил в лицо старшему Колояр. Голос был хмельной, но дерзкий, и оттого опасный. — Или мы только в полюдье ладны ходить? С беззубым щенком Малом тягаться?

Лихие речи разожгли в мужах огонь — застарелый, бедовый. Слишком долго они его сдерживали.

— Кругом чужие земли лежат — бери, чего пожелаешь! Добрый князь давно б с дружиной всё разделил. Да наш поныне за дядькиной спиной прячется!

Он отпил ещё и посмотрел на Олега. Ухмыльнулся.

Вещий Олег оскалился, но промолчал. Не ложь сказал смутьян — хуже. Правду, от которой дружина озвереть может. Колояровы слова ещё клубились в воздухе: наглые, едкие. Меж воев встала такая тишина, что даже сбруя звенела глуше обычного.

«Сорняк срежешь сверху, а корень в земле останется».

Княжий дядя едва заметно кивнул. Пригривник (1) с россыпью веснушек смекнул и юркнул туда, где на привязи переминался жеребец подстрекателя.

— Дорогу в Лыбуту покажешь, — молвил Олег Славке. Следом приказал Колояру. — Ты — в Плесков. Доложишь княжьему мужу: Игоря сыскали, помощи не надобно.

Колояр оскалился, взялся за луку (2), сунул ногу в стремя. Бранимир уловил: на миг глаза конюха потухли. Ровный, слишком ровный край подпруги (3) блеснул на солнце, да тут же исчез под седлом.

— Не всякого страхом в узде удержишь, — возразил завоеводчик.

Вещий Олег не шелохнулся. Мунин с его плеча покосился на смутьяна и клацнул клювом.

— Порой приходится, — ответил воевода так тихо, что услыхал один Бранимир.

Дружина двинулась к Лыбуте, и лишь Колояр помчался к Плескову. До города он не добрался. Позже у опушки нашли его коня — без седла, с оборванной подпругой. Самого всадника больше не видели.

О прочем Олега не спрашивали.

* * *

Она чувствовала на себе его взгляд и невольно втянула голову в плечи. Так, должно быть, замирает птица, когда над травой проходит тень коршуна.

И всё же Ольга подняла глаза.

Ветер трепал её волосы, мокрая рубаха липла к озябшим плечам. Она боялась. Но смотрела прямо.

Князь поправил пряжку. В лодке стало тесно. Ольга отпрянула и замерла.

Дальше бежать некуда: край отцова челна. За ним — река.

Игорь подался к ней, заставив челн качнуться.

— Как тебя зовут, лодочница?

Ольга не сразу ответила. Знала от матушки: истинное имя, что нитка от узла. Протяни не тому, и беда за тобою увяжется.

А беда уже рядом стояла, напротив злобой клокотала. В памяти всплыло детское прозвище от отца, данное за осторожность, за хозяйскую хватку.

— Берегуша, — тихо отозвалась она. — Так меня кличут.

— Редкая ты красавица, Берегуша, — протянул он. — Мужа знавала?

Ольга промолчала.

— А князю угодить не желаешь?

Высокое имя ничего не меняло. Прикрывается он этим именем или впрямь князь, воин рассчитывал, что отказа не будет.

— Нет.

Игорь усмехнулся и, не терпя отказа, придвинулся; десницей скользнул к поясу, но привычной сумы там не оказалось. Тогда он без сожалений снял с плаща золотую фибулу и протянул лодочнице.

— Ну же. Не робей. Эта застёжка стоит твоих стараний.

Ольгу захлестнула буря из горечи и негодования. За кого её принимает? Выпрямилась и скривилась от презрения.

— Как смеешь, княже, так говорить? Перед тобой не блудница. Вольного купца я дочь. Тебя на себе до лодки тащила. Раны омывала, мошкару отгоняла, а ты вот чем отплатил?