Княгиня Ольга. Венец поневоле

Лада Отрадова

Княгиня Ольга. Венец поневоле

Пролог

Всадник прижался к взмыленной шее жеребца, высматривая волка. На кочке его подбросило так, что клацнули зубы. Князь съехал набок и едва удержался, повиснув на поводьях.

Лес наступал со всех сторон. Морось застилала глаза. Сверху хлестали колючие ветки, внизу беззубой старухой чавкала грязь.

Из-за елей белела прогалина. Князь привстал в стременах, ослабил поводья. Позади ещё кричали товарищи, но вскоре их голоса заглушили дождь и топот.

Волк метнулся вправо. Жеребец шарахнулся, осёкся, однако передние копыта уже съехали с размокшего края. Коня повело набок. Тот вскинул морду и захрипел. Перед князем мелькнули корни, торчащие из рыжей глины.

От отвратительного мокрого хруста под собой он вздрогнул. Грязь набилась в рот. Князь выругался, сплюнул и пополз, цепляясь пальцами за коряги. Хватило его лишь на две пяди. Руки соскользнули, и он обмяк в холодной луже.

Над головой качнулись острые вершины елей. Между лап ещё виднелось чёрное небо.

Ступни вконец окоченели. Он закрыл глаза, надеясь хоть немного согреться, и провалился в мёрзлую темень.

* * *

Сполохи то молодили Вещего Олега, то ветхим старцем делали.

Воевода поднял руки над костром и бросил туда горсть сухих трав. Тени за спиной дрогнули, сгорбились, с опозданием повторяя каждое движение хозяина.

— Покажи... где кровь родная! Мёртвая или живая!

Хворост глухо затрещал. Пламя приняло подношения и ответило горьким дымом. В пелене мелькнули хлябь, конская грива, оскал клыков... и тут же растаяли.

— Мало тебе этого?! Ещё хочешь?

Воевода взглянул на нож и провёл лезвием по ладони. Кровь выступила не сразу. Сначала в золу упала и зашипела одна капля, потом пламя проглотило тонкую струйку.

Кровь пролилась дождём, дождь побежал рекой. В ней тонули щиты, обломанные древки, порванные стяги, перевёрнутые ладьи. Среди них на мгновение показалось бледное лицо и тотчас ушло под волны.

— Не Игорь.

Олег стиснул рассечённую ладонь; меж пальцами засочилась кровь.

Поленья оскалились алыми трещинами.

— Покажи его лицо!

Огонь потянулся к живому теплу, но до Олеговых рук не достал. Будто страшился его голоса.

В зареве родились две птицы. Быстрый сокол да белая лебедь столкнулись в небе и полыхнули. Искры обожгли Олегу лицо. Он отшатнулся, провёл ладонью по щеке, оставляя на коже тёмный след от сажи.

Воевода еле слышно пробормотал, будто не себе, а тем, кто по ту сторону стояли:

— Не за князем погибель пришла. Кого она ищет?

Нетерпеливые языки лизнули остатки требы и погасли. Только дым, вьющийся вверх, ещё долго рисовал над кострищем очертания птиц.

Глава 1. Тени на лесом

Ещё утром чаща пела свистом скворцов, шелестела листвой, шуршала звериными лапами. Теперь она онемела и прислушалась.

Даже вода на лыбутских порогах сегодня глуше гремела.

Северный ветер пах цветами. Потом принёс дух человека.

Чужак блуждал по мшистой земле, смердя железом и дымом. Один совсем: без верных товарищей, без любимого коня.

Лесу не было дела до его имени и рода. Имя следов не оставляло. Кровь оставляла. А кровь уже стыла от страха.

Дебри почуяли его раньше самого князя. В сушняке заворочалось что-то чёрное и косматое.

* * *

Тишину разодрал грай (1).

Кар! Кар!

Ворон скользнул над чащей и опустился на смятую копытами траву. Неловко прыгнул ближе, покосился на гнедого коня.

Жеребец привстал и рухнул набок. Из раздробленной ноги белела кость; по краям раны дёгтем застыли густые, почти чёрные капли.

Протяжно простонал рог. Звук прокатился меж еловых ветвей, нырнул в мозглые овраги и вернулся отголосками. Не один — с топотом. Из-за деревьев показалась дюжина всадников.

Конь, заслышав своих, слабо заржал. Ворон вспорхнул и опустился на плечо седока, ехавшего впереди на белой кобыле. Вещий Олег спешился первым.

Олег подошёл к коню и опустился рядом на колено. Под ладонью ещё теплилась жизнь.

— Хроссбьорн (2)... — Он провёл пальцами по взмокшей шее. — Прости, старый друг.

Тот перестал биться. Только ухо дëрнулось, когда меч вышел из ножен и отразился в его глазах. Княжий любимец не проронил ни звука. Мощное тело вздрогнуло и разом осело.

Олег будто не видел подоспевших дружинников. Смотрел, как над убитым скакуном медленно таял пар. Вдалеке догорал закат, а меж стволов уже шевелилась темень.

Воевода закрыл коню веки. Повелел ворону:

— Мунин, отыщи князя.

Тот захлопал угольными крыльями и исчез за еловыми верхушками.

Все молчали. Лишь Бранимир — завоеводчик Олега, невысокий и широкоплечий, — осмелился сказать:

— Ещё раз прочесать всё надобно. Смеркается. Ночь здесь светлая, но обманчивая.

— В одиночку бродить опасно, — отрезал Олег. — И коням тёмный лес — не ровное поле.

За деревьями поблёскивала река. Олег долго смотрел туда, стиснув рукоять меча.

— Бранимир, труби снова. И зверьё разгонишь, и князю дашь знать, где мы встанем.

Повернулся к дружине.

— Лют. Сверр. Колояр. Ари. Пешими ступайте к берегу. Каждый куст обыщите, каждую яругу!

Не впервой Олег вверял им княжью жизнь. Теперь вверил снова.

Над чернолесьем запел рог. Его низкий зов вернул воеводу к давней ночи у Рюриковой постели.

Олег хорошо понимал чужой страх. Им брал города, понуждал держать клятвы, гнал врагов прочь. И сам долгие годы слыл бесстрашным. Свой страх он узнал, когда слëг Рюрик.

Олег видел ту язву, воняющую смертью. Видел, как брат по оружию день за днём угасал, пока у него не осталось сил ни ходить, ни говорить. С тех пор он боялся лишь одного — вновь не уберечь близкого.

— Безрассудный мальчишка, — процедил Олег. — Всегда таким был.

Он помнил Игоря вихрастым мальцом: тот лазал по деревьям да крышам, пропадал в сырых подвалах ладожской твердыни, смеялся, когда следовало молчать, и, затаив дыхание, слушал рассказы о дальних землях.

Годы мало что изменили. Отваги князю было не занимать. Любопытства — тоже. А без меры и то и другое легко оборачивалось бедой.

Олег хотел услышать в Игоре отцовский голос, заставлявший толпу замолчать, — и почти не слышал. Искал в нём железную волю, которую старался закалить, и тоже не находил. Даже материнская прозорливость вспыхивала в князе редко: искрой в сыром труте, не пламенем.

Поначалу он твердил себе: всякому семени нужно время, чтобы прорасти и окрепнуть. Но Игорю минуло уже двадцать шесть вёсен, а зрелости всё не видать.

Неужели от деда, Кетиля Лосося, Игорю унаследовал только сердце, которому не сидится на месте?

Его окликнул тихий голос.

Не княжий.

— Отведаешь куропатки, воеводо? — рыжий конюх, не поднимая глаз, протянул ему ужин.

Олег кивнул. Пальцами ощутил ещё не остывшую корку, впился в неё зубами, но вкуса не почувствовал. Как и в те дни, когда умирал Рюрик.

* * *

Липкая от испарины ладонь легла на фибулу (3), скрепляющую плащ на плечах Игоря.

Сухой сучок стучал о ствол совсем рядом, передразнивая его сердце. Стрекот сверчков, кваканье лягушек, сиплые крики козодоев слились в тревожную разноголосицу. Сама чаща ожила: ворчала, предостерегала.

Переступил через гнилое бревно: под сапогом что-то хрустнуло. Рубаха холодила спину. На следующем шаге под рёбра впился жар.

Рот до самого горла высох. Он было хотел крикнуть, да распухший язык встал меж зубов.

Ещё шаг.

Игоря едва не вывернуло. Нащупал шершавый ствол дерева, вцепился в него, подтянулся, но лишь глубже врос в землю подошвами.

Шаг?..

Над ним шелестела листва, шептались голоса. Где-то завыл волк, и принесённые ветром отзвуки впились в голову старыми клятвами.

Косматые еловые лапы обратились в руки йотунов, в кожистые крылья нетопырей. Они царапали лицо, хватали за волосы, не пуская прочь. Деревья поползли вперёд, и кольцо из крон сузилось.

Чёрные струпья отвалились от коры, стали тенями, пустились в пляс. В хороводе замелькали обезображенные лица тех, с кем князь некогда делил хмельные пиры и поле брани. Игорь ответил их упрëкам лишь неровной дробью зубов.

Он съёжился в комок, качнулся вперёд, потом назад. Страх вгрызся в грудину. Мир накренился влево. Мимо проплыли кривые стволы. Князь тонул в черноте. Кто ждёт его там, на дне?

«Ежели ты твёрдо стоишь на ногах, напротив столь же твёрдо встанет и твоя тень. Если боишься тени своей...»

Давным-давно это ему уже говорили.

* * *

Княжеский двор в Ладоге, двадцать лет назад.

Наследник метался по застланной мехами лежанке, невнятно бормотал, обливался потом, будто тело его пыталось выжечь из себя дурной сон. Ни напевы нянек, ни тлеющие травы, оставленные у изголовья знахарем, не дарили княжичу покоя.

Олег позвал по имени. Потряс за плечо и сказал:

— Княже, дурной сон к тебе пришёл: от таких за стенами и щитами не спрятаться. Есть сны, что сами уходят, а иные гнать приходится. Я научу как, коли послушаешь.

Игорь распахнул глаза. Завидев родича, он как из проруби вынырнул. Хрипел, дрожал, но дышал.

— Сперва кровь не кипяти — продолжил он. — Ровно дыши. Вспомни день: где был? Что видел? Научился чему? Ум, мой княже, как ладья: без весла погонишь — о камни разобьёшься.

Княжич кивнул. Пока дядя говорил, страх понемногу отпускал.

— Что гнетёт — не таи под сердцем. Скажи матери, мне иль Веремуду. Каждое несказанное слово, как камень к земле давит, лучше не молчи.

— И последнее, — тише добавил Олег. — Коли тьма подступит, помни: чаще всего это морок. Не давай ему власти над собой. Кто себя удержать не может, тому и других не удержать.

— А если нет пути из морока?

— Коли в угол загнали — держись на ногах. И тень твоя станет рядом. Сожми клинок и бейся. А ежели тени своей убоишься...

* * *

Леса близ Лыбуты, той же ночью.

— ...надо упасть, и тень исчезнет. — Он забыл, сколько раз повторил дядины слова. Толку от них не было.

Осталось шагнуть... поднял ногу, шевельнулся и рухнул. Раскрыл рот, насилу вдыхая воздух; тот резал грудь изнутри.

Сердце слабо билось. Будто где-то далеко. Не в его теле. Игорь поймал этот глухой стук и стал считать удары.

Понемногу проступили другие звуки: плеск воды, шелест листвы, хрип собственного дыхания. Тьма поредела. То, что недавно казалось тенями, снова стало кустами и кривыми стволами.

Выдернул руки из лужи. Те продрогли и не сгибались.

Сжал околевшие пальцы так, что ногти впились в огрубевшую кожу. Выступила кровь: горячая, настоящая. Не та, что чудилась, — его собственная. Не та, что вовек не смыть.

Игорь лёг на бок и подтянул колени к животу. Мокрая трава коснулась щеки. Он ещё успел подумать, что надо подняться. Но провалился в долгожданный сон.

Примечания:

1) Грай — громкий беспорядочный птичий крик, как правило, встревоженное или агрессивное карканье ворон.;

2) Хроссбьорн— "конь-медведь";

3) Фибула— металлическая застёжка. В отличие от большинства современных брошей, фибулы одновременно служат украшением и выполняют практическую функцию: булавка с «замком» для острого конца позволяет закрепить одежду.

Глава 2. Круги на воде

Лыбута (1), близ Плескова. Следующим утром.

Пора затяжных гроз прошла.

Сегодня лазурное, без единого облака, небо сияло чистотой. Прохлада недавнего дождя, подхваченная ветром из низин, смешалась с еловым духом и пронеслась над Лыбутой.

Пальцы не сразу нащупали сердоликовые бусы. Ольга стиснула один камушек и медленно вдохнула.

В деревню возвращался Ярослав. Сумел ли соседский сын с выгодой сбыть пушнину купцам, что втридорога продадут шкурки кому-то побогаче? А дальше — кто знает?

Вдруг меха окажутся на шапке жены булгарского владыки? Воротником лягут на умасленные благовониями плечи греческой царицы или согреют зимними вечерами супругу князя киевского?

Ольга улыбнулась шире: от таких мыслей сама Лыбута тесной казалась.

Она схватила расшитый материн убрус (2), накинув его на голову да плечи. Представила себя боярыней, закружилась на месте и, едва не потеряв равновесие, звонко рассмеялась.

Перевела дыхание и заглянула в чашу с водой. В зеркальной глади отражалась девица со светлой, пшеничной косой. Достаточно взрослая, чтобы задуматься о замужестве...

Денно и нощно вышивать полотна для пузатого мужа-богатея?! Никогда! Не променяет она бескрайнее небо на низкие потолки да невзрачный огонёк лучины.

Ольга вернула чашу на место и выскочила из избы во двор. Лишь лужи плеснули под поршнями (3), выдавая беглянку.

У самых ворот она наткнулась на отца.

Эгиль, оставаясь в седле, пристально смотрел на дочь. Сивая сухая кобыла не смела пошевелиться. Замерла и Ольга — в любимой рубахе да бусах. Утренняя вылазка обернулась поражением, толком не начавшись.

Она уже приготовилась оправдываться, но суровость тятеньки вмиг растаяла. Морщинистые уголки губ приподнялись, глаза лукаво заблестели.

— Если б на сенокос так торопилась — цены не было бы! Главное, к вечеру возвратись. Княжьих мужей ждём. Коли янтарь им приглянëтся, порадуют своих зазноб подарками, а старика твоего — второй коровой.

— И вовсе не старик ты! — фыркнула, скорчив рожицу, Ольга. — Солнце ещё за лесом не скроется — повернусь домой, обещаю. И...

— И?

— Парёнки (4) будут? — добавила смущённо, вполголоса. Сладостей ей уже не пристало ждать, но вот побаловать ими гостей иль братишку — совсем другое дело.

— Будут, будут, — отец усмехнулся, почесав загрубевшими пальцами подбородок. — Только гляди, не опоздай. Много ртов на них разинется.

Остального Ольга уже не слышала: юркнула к соседскому двору и остановилась у плетня. На мгновение замечталась, но, набравшись духу, тихо постучала по скрученным прутьям. Ещё раз. И ещё.

Дома ли Ярослав? Или матушка наградила его поручениями: то дрова раздобыть, то карасей на ужин? Овдовевшая Лада держала в строгости не только хозяйство, но и сына, ведь одной торговлей в здешних местах прокормиться нынче трудно. Приходилось перебиваться рыбалкой, охотой, ягодами да грибами. Лето на Плесковщине короткое, прохладное, но щедрое к тем, кто умеет брать у леса.

— Ужели потеряла кого, красавица?

За спиной тихо рассмеялись. Ольга шарахнулась в сторону, едва не подскочив.

— Да я... — вспылила она, сверкнув взглядом на юношу, и тут же с размаху ударила его по плечу: расплата за шутку последовала незамедлительно. — Я тебе!

В ответ Ярослав лишь крепко обнял её, прижимая к груди. Ольга, дрогнув, провела по русым кудрям возлюбленного: за два месяца разлуки те успели отрасти. На такой срок они ещё не расставались.

После смерти Славкиного отца торговля и заботы о пушнине легли на плечи семнадцатилетнего соседа. Старшие братья давно покинули дом, а матушка, как бы ни отнекивалась, слабела с каждой луной.

Ярослав смеялся по-прежнему, только взгляд у него стал взрослый, купеческий: всё мерил, всё считал. А коли возмужал — пора и о своём очаге задуматься.

Славко положил ладони на Ольгино лицо и смутился собственной дерзости. До встречи он тысячу раз обдумывал, что скажет, а теперь будто онемел.

Ответят ли её родители благословением? Семьи их давно дружили и соседствовали, но что он мог ей дать?

Старую избу да жизнь от нужды до другой.

— Я скучала, — Ольга первой нарушила молчание и, привстав на цыпочки, робко коснулась губами щеки Ярослава.

Славкины щёки тронул жар. Долгие восемь седмиц ожидания разом поднялись в груди: все несказанные слова, ночные думы, глупые надежды.

Они ещё долго так стояли. Ольга, прижавшись к нему, слушала, как часто бьётся его сердце, а Славко молча улыбался. Наконец она выскользнула из объятий, украдкой поглядывая на Ярослава. Тот кивнул в сторону опушки.

— Есть там кое-что для тебя. Ежели не боишься — покажу. А коли страшно, возвращайся да подсоби матушке. Слыхал, у вас будут гости.

— Тятенька принимает княжью дружину. Отложил для них янтарь из последнего плавания, — Ольга вздохнула: отца она видела несколько месяцев в году. Эгиль не сидел без дела и брался за любую работу, что подворачивалась под руку. — Надежды у него велики. Если оправдаются — славно будет.

— Дружинники, говоришь? — юноша помрачнел. — У таких серебро к поясам липнет. На словенских торжищах кошель одного звенит громче, чем у всей Лыбуты за год. Глядишь, и ты кому-нибудь приглянешься.

— Вот ещё! — сдвинула брови Ольга и, досадливо топнув, помчалась к лесу. — Догонишь — тогда и покажешь, что хотел!

Не растерявшись, Ярослав кинулся следом. Лишь сейчас, на бегу, он осознал: за время разлуки соседская дочь стала ещё краше. Ещё роднее.

Она звонко смеялась, запрокинув голову; на шее костром вспыхивали рыжие каменья. Вдох — и он уже не понимал, что пьянит сильнее: сладкая таволга или сама Ольга.

Они остановились меж спутанных ветвей. Сплелись пальцами, стараясь перевести дух, застенчиво заулыбались — слишком торопились, слишком боялись упустить каждое мгновение наедине.

— Богатств у меня нет, Ольга. Сама знаешь. Ни серебра, ни доброй избы... пока. Но я добуду.

Молодец крепче сжал её ладонь и неловко опустил взор. Под ногами раскинулся сплошной зелëный ковёр, вышитый белоснежными, похожими на звёздочки с семью лучами, цветами.

— Зато это место я первым нашёл. Для тебя. Всё тут — тебе. Не смейся только... Пойдёшь ли ты за...

Восхищённая дивным видом, Ольга нагнулась сорвать пару стеблей и отшатнулась.

На белых лепестках алела капля крови. В пяди от неё, на траве, лежала мужская рука, вся в ссадинах и грязи.

Незнакомец утоп в цветах. Ветер едва шевелил лепестки, раненый не шевелился вовсе. Статный, с взъерошенной тёмной бородой, он казался обескровленным, вычерпанным до последней капли. Что бы ни гнало его через лес, теперь оно осталось позади. Хотелось верить: сон был милостью, не приговором.

Ольга присмотрелась.

Плащ был изодран, но на плече ещё висела золотая застёжка, знак высокого положения. Каждая пядь лыбутского леса отпечатала след на рубахе незнакомца.

Чёрно-муравый мазок дëрна — верно, с заболоченного берега Великой. Жёлтая хвоя на шее — весточка от ельника в паре вёрст отсюда. Кривая царапина цвета брусники то ли колючими зарослями оставлена, то ли лютым зверьём.

Широкие штаны тоже поистрепались. Стан обхватывал кожаный пояс с серебряными пластинами; к нему подвешены пустые ножны. Чуть поодаль, в сырой осоке, лежали сумка да заморский клинок, значит, и впрямь их хозяин — человек знатный.

Лицо его было спокойным. Ольга увидела, как на нём промелькнула едва заметная, блаженная улыбка.

— Показалось... — обнадёжила себя она.

— Показалось иль ты засмотрелась на него? — с ехидцей протянул Ярослав, возвращая её с небес на землю.

— Я? Я... — она на миг растерялась, не желая признавать его слова и уж тем более давать повод для ревности. Пытливый взгляд скользнул к животу воина. — Залюбовалась поясом. Искусная, кропотливая работа. Даже у богатых купцов из Ладоги таких не видела. Слишком ладно вправлены самоцветы, слишком много внимания к мелочам.

— То наборный пояс, — с придыханием сказал соседский сын. — Такие кто попало не носит. Не землепашец, не рыбак. Близко к князю ходит, раз такое богатство таскает. Муж нарочитый, а то и боярич. Про таких говорят: золото у них — Велесово, оружие — Перуново, кони — Позвиздовы.

Славко снял онучу и подложил чужаку под затылок, пускай потом лапоть разотрёт голую ногу до крови. В траве маняще блеснул меч, и в душе юноши затеплилась дурная мысль. Ярослав заставил себя отвернуться, да всё равно опять посмотрел.

Пока он гадал, какого чина незнакомец, Ольгу заботило иное: друг тот или враг — сидеть сложа руки не пристало. А ежели и вправду дружинник, тятенькины гости непременно хватятся своего!

Затрещало полотно. Сосед разорвал на себе рукав, оголив загорелое предплечье, протянул ей полоску ткани да баклагу с водой.

Колени предательски задрожали. Дочь Эгиля смочила тряпицу, бережно коснулась лба воина, стирая грязь и засохшую кровь. В памяти всплыли уроки матушки — как помочь раненому. Ждана не зря вбивала ей в голову, как обмыть рану, как стянуть ткань, как не дать испугу взять верх.

Ярослав осторожно отвёл руку боярича в сторону. Сквозь прореху на боку зияла дыра — багровая, с неровными краями, куда въелись льняные нити. Она походила на раскрытый волчий зев.

Ольга сглотнула: кровь её пугала. Пальцы тряслись, в глазах двоилось, но рядом был возлюбленный, и оторопь уступила место решимости. Девица перевязала рану так крепко, как только хватило сил.

Когда всё было сделано, она устало прижалась лбом к Славкиным закоркам (5). Справилась. Помогла. Юноша ответил гордой улыбкой.

Лежащий на траве дышал редко, но глубоко. Бледное лицо мало-помалу розовело, будто жизнь нехотя возвращалась к нему. Отвели ли они от незнакомца погибель?

Кар! Кар! Кар!

Тишину опушки прервал резкий крик. Ольга вздрогнула: над кронами мелькнула смоляная тень ворона. Неужто смерть над ними кружит? Иль воображение разыгралось?

Славко притянул её к себе.

— До Лыбуты пешими — три версты, — усмехнулся он. — А гость наш всё спит. Видит пиры с медовыми реками да девицами красными, вот и не торопится очнуться.

— Ярослав!

— А что? Благое, может, дело. Пущай о них грезит, а не на мою любушку косится...

Молодец сорвал стебель седмичника, не сводя глаз с незнакомца.

— До Великой путь короче. Челн твоего таты и ныне на переправе?

Ольга кивнула. Лодка ждала напротив самого широкого места реки, где отец с вечера поставил сети. Не мог же хлебосольный Эгиль оставить гостей без пары-тройки сочных линей!

Ярослав слушал вполуха. Застёжка на плаще слишком броская: просто так не сорвёшь. Утащить весь наборный пояс тайком от спутницы — того труднее.

Он прищурился: то ли солнце сегодня яркое, то ли в траве что-то серебрится. А потом понял.

В синеве Славкиных глаз мелькнула льдинка, да тотчас растаяла.

Шуйца (6) нырнула вниз и тут же убрала с девичьего виска непослушную прядь; правая закрепила за ухом холодно-белый цветок. Медовый дух седмичника отозвался приятной истомой в Ольгиной груди.

— К переправе его доставим, там на лодке чуть пройти, и окажемся дома. А до твоего двора и вовсе рукой подать, — вкрадчиво прошептал Ярослав.

Ольга, разомлев в объятиях, нежно поцеловала соседа в щëку. Одной рукой он прижал любушку к себе, вдыхая запах её волос, смешанный с цветочным благоуханием.

В другой стиснул перстень с резным соколом: тот, сложив крылья, летел вниз, за добычей.

Добыча теперь есть и у Ярослава.

Примечания:

1) Лыбута— совр. деревня Выбуты в Псковской области;

2) Убрус— старинный традиционный головной убор замужних женщин, относящийся к типу полотенчатых головных уборов. Как правило белого цвета, из тонкого полотна домашнего тканья, иногда украшенного вышивкой;

3) По́ршни (посто́лы) — простейшая старинная обувь в виде лаптя, сделанная из плоского куска дублёной, сыромятной или сырой кожи, стянутой на стопе ремешком, продетым через множество отверстий по краю;

4) Парёнки— старинное русское блюдо. Овощи, обычно корнеплоды, томлёные длительное время без воды в чугунках в печи. Обладают сладким вкусом.

5) Закорки— заплечье;

6) Шуйца— левая рука.

Глава 3. Предчувствие бури

Окрестности Лыбуты.

Частокол молодого подлеска остался позади. Чем ближе они подходили к Великой, тем явственнее чувствовалось её свежее, чуть землистое дыхание.

Знатного мужа, видно, кормили отменно: даже вдвоём они едва с ним справлялись. Ольга, напряжённая от макушки до пят, держала того за ноги; Ярослав ухватил его под лопатки и осторожно пятился. Кряхтя и обливаясь потом, сосед подмигнул, по-ребячески сверкнул улыбкой с былинкой меж зубами — и девице полегчало.

Почва под ногами незаметно стала зыбкой. Цветы и деревья сменили спутанные космы осоки и ложбинки, в которых хлюпала жижа. До реки оставалось совсем немного. Главное — не оступиться, иначе и сами поранятся, и незнакомца изувечат.

— Сюда его, — насупившись, велел Ярослав. Мгновение спустя раненый оказался на мозглой траве, а мошкара, почуяв кровь, слетелась к его лицу.

Славко двинулся вперёд. Зашёл по пояс в стремительные волны Великой, ухватился за мокрую бечеву, потянул долблёнку к берегу и выругался: каменный якорь держал челн посреди стрежня, не подпуская к порогам. Отвяжешь раньше времени — не успеешь и ногу занести, как лодку унесёт прочь.