Теперь мы Хранители. Охота на беспокойника

Виновник происшествия схватил с колен соседа картуз и принялся яростно затирать пятно. Затем он сунул испорченный головной убор обратно владельцу.

— На, держи своё добро! — буркнул он.

Чайкин брезгливо отшатнулся.

— Ты что творишь, ирод? Весь в керосине же!

Ссора вспыхнула мгновенно. Буримов, оскалившись, начал подниматься с нар. Но драку не допустил Старший надзиратель, что проходил по коридору и услышал шум в камере.

— Не просто клюквенник, а еще и колдобистый. На этапе точно кандалы потеряешь, — вынес свой вердикт Старший надзиратель, чем вызвал смех у других обитателей камеры. Не смеялся лишь Чайкин, мрачно смотря на испорченный головной убор. Буримов, не смущаясь, со словами:

— Тебе не нужен, а мне сгодиться, — взял и примерил картуз.

— Смотри не урони, как спички, — хмыкнул Старший надзиратель, вызвав новый взрыв смеха. Теперь и Чайкин улыбнулся. Все вспомнили вчерашний вечер, когда богохульник вызвался зажечь лампу.

Заключенные подобного усердия не жаловали. Буримов забрал у надзирателя, застывшего в дверях — тот боялся сунуться в камеру один, — лампу со спичками и шагнул к столу. По пути он умудрился выронить коробок. Спички веером разлетелись по загаженному, заплеванному камню, перемешавшись с бурыми пятнами ссохшейся крови. Под гогот и матерщину сокамерников Буримов долго ползал по ледяному полу, собирая их.

* * *

Начальник петрозаводского Тюремного замка Собакин сидел за массивным столом, покрытым зеленым сукном. Он неторопливо пил чай из стакана в мельхиоровом подстаканнике.

Перед начальником были разложены листы донесений. На подаренном заезжим купцом «Ундервуде» (тот искал здесь спасения от гнева супруги: кутил с любовницей и дебоширил в лучшем ресторане города) Собакин ловко печатал двумя пальцами. У стены темнел двухметровый несгораемый шкаф.

Старший надзиратель переминался перед столом и то и дело косился на высокие напольные часы.

— Чего ждешь, Порфирий Петрович?

— Когда Буримова от нас отправят на этап. Из 14…

— Опять драка?

— Мутный он какой-то. Вроде клюквенник, но при этом слишком умен и ловок.

Хозяин кабинета утвердительно кивнул.

— А вчера сам вызвался лампу зажечь, но спички рассыпал. Сегодня решил затушить — керосин разлил и стекло разбил...

— Может, осознал, что скоро на этап?

— Не похож он на будущего висельника. И на клиента дурдома. Что то другое...

Собакин поставил стакан на стол и, не отрывая взгляда от Старшего надзирателя, принялся перебирать бумаги. Его пальцы быстро скользили по листам, пока не выхватили нужный документ. Бегло просмотрев его, он наконец поднял глаза на посетителя и, всё ещё не выпуская листка из рук, потребовал:

— Порфирий Петрович, не в службу, а в дружбу. Зайди сегодня вечером в гостиницу6[6]«Палермо», что на перекрестке Соборной и Большой набережной...

— Знаю я этот постоялый двор, там только благородные да купцы останавливаются…

— Спроси о Чайкине. Может и правду говорит, — и заметив удивление на лице собеседника, пояснил, — Может из марвихеров7[7]. У нас отсидеться решил…

— Они и не на такое способны, — согласился с хозяином кабинета Порфирий Петрович.

— И потребовал телеграфировать в Питер, — продолжил начальник Тюремного замка. — В Десятое тайное делопроизводство Департамента полиции. Это мне Михаил Иванович разъяснил, когда адрес и имя получателя прочел.

— Только этого нам не хватало, — помрачнел собеседник.

— Так что узнай про Чайкина. Если там он остановился, то завтра придется отпустить. Свободен.

* * *

Утром Буримова и двух других обвиняемых доставили в Петрозаводский окружной суд, размещавшийся в здании губернских присутственных мест на Круглой площади. Спутников клюквенника сразу отправили в зал заседаний, а его самого заперли до обеда в тесной камере.

Здесь пахло свежей краской и штукатуркой. Зарешёченное окно, наполовину заложенное кирпичом, почти не пропускало света. Прикрученные к полу деревянные лавки были обиты по краям железом. На стенах почти не было надписей — не то что в камере № 14, где их хватило бы на часы изучения. Буримов пошарил под лавкой, нащупал горсть песка и мелкого мусора и, воровато оглянувшись на дверь, ссыпал добычу в пришитый к косоворотке потайной карман.

После обеда конвой отвёл его в зал заседаний. Первое, что он увидел, — огромный портрет Николая II над судейским столом. Забавно: судьи, единственные в зале, сидели спиной к императору. По правую руку, в «красном углу», висела икона, по левую — стояло зерцало8[8]. Между иконой и портретом находилась дверь с надписью, выполненной позолотой: «Комната для свидетелей». Другая дверь, что между зерцалом и портретом, вела в «Комнату для совещаний». Обе двери были сейчас закрыты.

Пространство зала суда было чётко разделено: судейская трибуна возвышалась над остальными, справа располагались стол секретаря и место обвинителя, а слева — скамья подсудимых и место для адвоката. Все эти зоны были отделены от зрительских рядов невысоким, по пояс, забором.

Конвой оставил Буримова на месте и удалился, оставив лишь одного солдата у выхода со скамьи подсудимых. Буримов окинул его цепким взглядом и довольно хмыкнул. Годы ночных бдений в семинарии научили его безошибочно определять предел человеческой выносливости. Этот часовой, прикрыв глаза, уже начал сдавать. Потеряет бдительность через час, а может, и раньше.

Сам Буримов предпочёл провести это время в полной расслабленности. Он демонстративно отвернулся к огромному окну рядом с конторкой секретаря и погрузился в созерцание, едва слушая выступающих. Он едва не упустил нужный момент.

Повернув голову на шорох мантии, он увидел, как судья начал зачитывать приговор. В ту же секунду Буримов снова взглянул на конвоира. Тот всё ещё стоял по стойке «смирно», но его глаза были закрыты.

«Вот шельмец! — мелькнуло в голове. — Спит! Стоя! У нас в семинарии такое никому не удавалось. Хотя ему не нужно креститься и поклоны отбивать. Да и голос у судьи усыпляющий, я сам едва не заснул. Ну, тем для меня лучше».

— …за похищение, со взломом, из церкви предметов священных и принадлежащих церкви денег…, — продолжал монотонно бубнить судья.

Буримов медленно, чтобы не издать ни звука, потянул за козырёк картуза Чайкина. Пальцы нащупали под подкладкой шероховатую головку спички. Он на мгновение скосил глаза на конвоира. Солдат, казалось, ничего не подозревал, полностью отдавшись своему стоячему сну.

Вытащив добычу, Буримов разжал пальцы. Картуз беззвучно соскользнул с колен и остался лежать на полу тёмным пятном.

— …приговорить, руководствуясь статьями двести двадцать один…, — продолжил судья.

Буримов наклонился вперед.

— ..статьями двести двадцать пять...

Чирк! Резкий запах серы — и спичка вспыхнула на конце ярким, почти неестественным огоньком.

— ...ссылке на каторжные работы в крепости сроком на двадцать лет...

Спичка упала в керосиновое пятно. Картуз занялся огнём.

— ...мещанина Буримова Алексея к лишению всех прав состояния...

Клюквенник подхватил с пола пылающий головной убор, вскочил со своего места и швырнул его на стол секретаря. Он попал на пачку бумаг, и пламя мгновенно жадно лизнуло листы.

— Пожар! — истошно заорал он, запрыгнув на скамью.

Конвоир дёрнулся, открыл глаза и заполошно завертел головой. Буримов сунул руку за пазуху, одним прыжком перемахнул на барьер. Солдат шагнул к подсудимому и рванул из ножен шашку.

Буримов спрыгнул с барьера, развернулся и швырнул в лицо конвоиру пригоршню песка. Солдат прижал ладони к глазам, и в ту же секунду Буримов саданул его ногой в живот. Удар согнул конвойного пополам. Второй пинок — и тот, гремя шашкой, рухнул на пол.

В несколько прыжков Буримов достиг окна. Схватив массивный стул секретаря, он с размаху обрушил его на стекло. Осколки брызнули наружу.

Сзади занялась огнём столешница. В зале началась паника.

Буримов вскочил на подоконник и выбросился на улицу.

* * *

Старший надзиратель быстрым шагом шёл по Петербургской улице к Круглой площади. Мимоходом взглянув на здание суда, он подумал, что Буримова приведут в Тюремный замок лишь к ночи, а завтра отправят на этап с партией каторжан.

Свернув на Мариинскую, он миновал дома заводских чиновников, военный суд, больницу и управу с новой пожарной каланчой. Вскоре он оказался на Соборной улице и остановился у двухэтажного особняка купца Юшина, где теперь располагалась гостиница «Палермо».

Вид отсюда открывался захватывающий. Прямо под ним лежала Петрозаводская губа, за ней темнели Ивановские острова, а у самого горизонта виднелся Соломинский погост с церковью, стоящей на огромном валуне. У общественного причала прогуливались горожане.

Надзиратель вошёл в холл «Палермо» и замер. Из угла лилась божественная, непривычная музыка. Человек во фраке сидел на стульчике и играл на органе — инструменте, который хозяин гостиницы, купец Шабунин, приобрёл в Санкт-Петербурге за три с половиной тысячи рублей.

Переборов робость, он подошёл к портье. Тот с тщательно скрываемым любопытством разглядывал гостя, а точнее — его офицерский мундир из чёрного гвардейского сукна с узким золотым галуном на воротнике и обшлагах. На груди тускло поблёскивала медная бляха с надписью: «Петрозаводский тюремный замок».

Надзиратели крайне редко носили форму вне службы: казённое имущество выдавалось под роспись, и за порчу взыскивалась его стоимость. Поэтому мало кто, кроме заключённых, мог видеть этот мундир.

Портье, наконец, оторвал взгляд от бляхи и вопросительно посмотрел на посетителя.

— Добрый вечер. Желаете... нумер? — портье осёкся. Вопрос был глупым. У гостя не было ни чемодана, ни дамы.

— Скажи-ка, любезный, не останавливался ли здесь дворянин Чайкин? Александр Григорьевич?

Портье склонился над журналом, перелистнул страницы.

— Пять дней как заселиться изволили. Оплатили на две недели вперёд. В нумере не появлялись уже два дня.

Стремясь скрыть волнение, надзиратель задал следующий вопрос:

— А куда он мог... направиться?

— Спрашивали, где Духовная семинария. И как до деревни Шурсыйт добраться. Наверное, нашли кого и уехали.

Старший надзиратель описал Чайкина. Сомнений не осталось: беглец из камеры № 14 и постоялец самой дорогой гостиницы города — одно и то же лицо. Осознание этого факта пронзило его ужасом.

Выйдя на улицу, он направился обратно в Тюремный замок. Нужно было перевести Чайкина в отдельную камеру, а утром — оформить освобождение через Собакина.

Но, подходя к Круглой площади, он услышал тревожные, пронзительные свистки городовых. В тот же миг все мысли о постояльце из «Палермо» вылетели из головы.

* * *

Выскочив из окна, Буримов побежал через площадь мимо памятника Петру I. Дежуривший у резиденции губернатора городовой его не заметил. Погоня из суда ещё не началась, и у беглеца было несколько минут форы.

Его целью был большой овраг, прозванный горожанами «Ямкой». Он появился в 1809 году в результате наводнения и прорыва плотины на речке Лососинка. В овраге добывали песок, складировали шлак с расположенных рядом литейных цехов Александровского пушечного завода.

С «Ямкой» была связана зловещая легенда. Говорили, что по ночам здесь бродит призрак девушки Марьи, которая заманивает прохожих в смертельную ловушку. Она заставляет их бегать за собой до полного изнеможения, пока человек не споткнётся о подставленный ею корень и не разобьётся на крутом склоне.

Склоны этого мрачного ущелья испещряли многочисленные ключи, из-за чего зимой здесь появлялись ледяные горки. Съехать по такой горке на ногах — мечта любого пацана. А вот если спиной вперёд и при этом удержаться на ногах…, то тому Марья удачу подарит. Сколько мальчишек побилось из-за этого — не счесть.

Буримов скептически относился к этим сказкам. Пару раз в детстве он проходил в темноте «Ямку» и не встречал никакой Марьи. Да и зимой однажды он скатился спиной вперед. И теперь вот беглый каторжник.

Сейчас, слыша позади свистки городовых, он надеялся лишь на свои навыки охотника. Спрятаться в лесу от горожан, у которых шашка бьёт по ногам и цепляется за кусты... Именно на это он и рассчитывал, планируя побег.

Он начал спускаться по знакомой тропинке к мосту через Лососинку, когда увидел фигуру девушки на камне. Буримова удивил не сам факт её присутствия, а наряд — так одевались лет двести назад!

— Марья, — испуганно прошептал он.

Инстинктивно коснулся кольца Чайкина. Оно проявилось полупрозрачным предметом.

— Страж? — задумчиво произнесла девушка и сама себе ответила: — Холодно. Помощник Стража. Тепло. Поиграть не получится.

— Чего? — спросил Буримов.

Но Марья уже потеряла к нему интерес. Она смотрела вверх, где на краю оврага появился унтер-офицер. Девушка радостно вскочила и метнулась к нему. Конвоир расширенными глазами смотрел, как она стремительно приближается. Лёгкое касание плеча — и тихий смешок:

— Водишь!

После этого она заспешила вдоль склона, а унтер-офицер, словно привязанный, побежал следом. Появившиеся подчинённые устремились за начальником. Они не видели Марью и решили, что унтер преследует беглеца.

* * *

Перебежав мостик на реке Лососинке, Буримов помчался вдоль забора Александровского завода. Он не оглядывался, уверенный, что преследователи застряли в «Ямке».

Его целью была Александровско-Невская церковь. Только там он сможет сменить свою приметную одежду богомольца. Мало кто в будний день по ночам бродит по улицам Петрозаводска. Рабочий в общежитии ужинает после тяжелой смены. Приказчик дежурит в запертой лавке — охраняет хозяйское добро, а половой уже упал замертво в зале трактира после двенадцатичасовой смены. Гимназисты тоже давно по домам сидят. Как и все из господ... Да и что им делать на улицах, если только фонари горят у мостов, да и домов важных горожан… Если только припозднившейся паломник после вечерней службы ищет место для ночлега. Но вот что ему делать в церкви, где большинство прихожан — живущие в казармах мастеровые?

За этими мыслями он и не заметил, как выскочил в заводскую слободу. Лабиринт узких и темных улочек, где чужаку легко заблудиться или нарваться на пьяную драку... Но ему везло.

Наконец, площадь. Воздух со свистом вырвался из груди. Перед ним возвышалась громада Александровско-Невской церкви, отделённая от слободы каменным забором.

Буримов осторожно приблизился к полуоткрытым дверям. Изнутри доносилось пение хора — богослужение ещё продолжалось. Он воровато огляделся по сторонам и, пригнувшись, заспешил к двухэтажному дому слева от церкви.

Обычно он использовался как общежитие для паломников, но сейчас в нём жили выпускники семинарии из числа тех, кто решил сменить сословие с духовенства на городских обывателей — начать карьеру чиновника или приказчика — или ещё не получил «послушание» — распределение на место церковной службы.

Обычно семинарист возвращался в родную деревню или город и поступал в храм, где служил его отец. Но таких было немного. Поиск свободного места мог занимать несколько месяцев. Настоятели всех богатых приходов делали всё, чтобы вакансии доставались сыновьям или женихам дочерей. А бедных — ну, если только настоятель умрёт и никто из сыновей не «унаследует» его место. Или церковное начальство решит отправить выпускника семинарии заниматься миссионерской деятельностью, или он сам решит уйти в монастырь.

«Корпусники» после окончания семинарии в общежитии жить не могли. Те, кто до этого снимал жильё, были вынуждены тоже поселиться здесь. Именно сюда приходил кто-нибудь из преподавателей семинарии, чтобы сообщить о дальнейшей судьбе выпускников. Другая причина поселиться здесь — кормёжка.

Первый настоятель храма — выпускник Санкт-Петербургской духовной академии, священник Иаков Васильевич Васильковский, распорядился, чтобы выпускников местной семинарии кормили сытно. После его смерти традиция сохранилась.

Процедура оформления документов в семинарии могла длиться пару месяцев. А значит, бывшие семинаристы ещё жили здесь. При этом они могли свободно выходить в город. У них была одежда, и не только церковная, но и «гражданская» — у тех, кто выбрал светскую службу. И самое главное: у всех, кто остался в духовном сословии, уже были паспорта! С «гражданскими» было сложнее — они, скорее всего, ещё оформлялись.

Буримов приоткрыл дверь, бесшумно проскользнул в коридор и начал поочерёдно заглядывать в комнаты.

За третьей дверью нашлось то, что нужно. Четыре аккуратно застеленные кровати. На стене — поношенная, выданная в семинарии ряса, висящая на крючках. А под табуретом — набитый заплечный мешок, из которого торчал край холщового мешочка для документов и денег.

Буримов метнулся к окну, открыл его. Затем, не теряя ни секунды, сорвал с себя верхнюю одежду и натянул рясу. Ткань затрещала по швам на плечах — одежда была безнадежно мала.

«Неужели Мишка всё же решил вернуться в Гимолы?» Он с трудом запихнул свою старую одежду в заплечный мешок. «А это мы сейчас и узнаем».

Буримов схватил со стола мешочек с документами. В комнате было темно, и он едва различал строки в паспорте.

В коридоре послышались шаги и голоса. Не раздумывая, он вскинул на спину мешок, подхватил рясу, задрав её выше колен, и метнулся к окну. Свободной рукой распахнул створки, вскочил на подоконник и мягко спрыгнул на землю, по-прежнему удерживая рясу двумя руками. Аккуратно прикрыл рамы.

Пригнувшись, он добежал до угла дома и мысленно поблагодарил строителей за глухую стену — его не заметят. Прокравшись к забору, он, шипя от боли, перелез через него, стараясь не порвать узкую одежду.

Глава 2. Тайны «черного дневничка»

Утром, подходя к кабинету Собакина, Старший надзиратель предвкушал, как со смехом расскажет о том, как вчера весь вечер конвойная стража ловила беглого арестанта из камеры № 14. Но стоило ему переступить порог, как улыбка сползла с лица. Он замер, растерянно глядя на полный стакан остывшего чая. Обычно к его приходу Собакин выпивал большую часть. Да и холодный чай тот не пил — только кипяток.

Собакин сидел за столом, нервно вертя в руках бланк телеграммы. На листке были наклеены ленточки телеграфной ленты с шестизначными числами, а поверх них карандашом был торопливо написан текст.

— Телеграмму Михаил Иваныч самолично разобрал, — погружённый в свои мысли произнёс Собакин. — Курьер прибежал, отдышаться не может… Я уж решил, война началась или государя императора, храни его Бог… Хуже. Приказано этого Чайкина из четырнадцатой камеры не просто освободить, а поселить в лучшей гостинице и охранять, пока чиновник из Санкт-Петербурга не приедет.

— И что с того? — удивился он. — Не мы же его запирали. И платить за постой не придётся. Он в «Палермо» нумер на две недели вперёд оплатил. А сам здесь…

Собакин бросил телеграмму на стол и взглянул на подчиненного.

— В городской больнице он. Наш дохтур говорит, не жилец… Ночью драка была в камере. Сидельцы претензии предъявили, что помог сбежать…

— Клюквенику...

— Откуда? — Собакин с подозрением посмотрел

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

С 1801 года по 1922 год город Петрозаводск был столицей Олонецкой губернии — прим. Авт.

2

На самом деле к 1917 году Департамент полиции МВД состоял из девяти делопроизводств и Особого отдела, отвечавшего за политический сыск и контрразведку. А в конце XIX века функции этого отдела выполняло Третье делопроизводство, которое тогда так и называлось — Секретное — прим. авт.

3

Считается более строгим, чем Великий пост из-за малого количества праздников, когда можно употреблять рыбу или мясо — прим. авт.

4

Кукол представлял собой длинный белый холщовый балахон с острым верхом, который полностью закрывал голову и плечи покойного, надеваясь поверх верхней одежды. Это был традиционный элемент погребального обряда Карелии конца XIX века. — прим. авт.

5

Канонник. Канон священномученику Киприану и мученице Иустине — прим. авт.

6

Один из первых документов регламентирующих сферу гостеприимства в Российской империи — «Положение о гостиницах, ресторациях, кофейных домах, трактирах и харчевен в Санкт-Петербурге и Москве. Февраля 2-го 1821 года». — прим. авт.

7

Вор-аристократ международного класса, «гастролировавший» по всей Российской империи и за её пределами. Термин, скорее всего, произошёл от польско-еврейского слова «mawicher» — обычный вор, пройдоха, мошенник — прим. авт.

8

Трёхгранная призма с орлом наверху и с тремя указами Петра I на гранях — Указ о хранении прав гражданских, Указ, регламентирующий поведение в судебных местах и Указ о государственных уставах и их важности; в Российской империи была непременной принадлежностью каждого присутственного места — прим. авт.