Теперь мы Хранители. Охота на беспокойника

Теперь мы Хранители. Охота на беспокойника

Пролог

«От господина поручика Олонецкого губернского1[1]жандармского управления откомандированного в 10-е (тайное) делопроизводство Департамента полиции2[2]Шмелёва Александра Григорьевича

Рапорт Его Высокоблагородию Господину Начальнику Стражи Санкт-Петербурга, состоящему в чине коллежского советника Павлу Николаевичу Семеновскому

Ваше Высокоблагородие!

Имею честь представить Вашему вниманию нижеследующее обстоятельственное изложение происшествия, имевшего место утром 10-го числа июня текущего года в городе Петрозаводске, а именно в камере № 14 Тюремного замка:

Подсудимый Буримов Алексей Петрович, духовного звания, возраста 19-ти лет, обвиняемый в покушениях на святотатство путём ограбления православных церквей, объявил своим соседям и свидетелям игры, происходившей в означенной камере, о применении участником сей партии Антохиным Петром Ивановичем, мещанского звания, возраста 32 лет, обвиненный… , бытовых чародейских приёмов в ходе разыгрывания карточной игры известного названия «Стосс».

За сим открытием возымел негодование среди участников вышеуказанной забавы, следствием коего явился инцидент рукоприкладства, нанесённого потерпевшему Буримову своими же сожителями камеры…

Вследствие произведенного лично мною опроса вышеозначенного лица выяснилось следующее обстоятельство: бытовыми чарами овладеть означенный Антохин Пётр Иванович сумел ещё во времена своего пребывания в известной своей дурной славою деревне Чёрные Пни, принадлежащей Тверскому уезду. По его собственным словам, указанные способности использовал он исключительно в целях улучшения успехов при игре картежной.

Проверено мною дополнительно указанное лицо по имеющимся оперативным материалам 10-го (тайного) делопроизводства Департамента Полиции, и согласно справочным данным подтверждено отсутствие у вышеупомянутого субъекта принадлежности к каким-либо сектантским сообществам или занимающимся распространением тайных наук чернокнижников.

При сем событии присутствовал также арестант Чайкин Александр Григорьевич, дворянского происхождения, возрастом в 27 лет, обвинённый …, хотя он сам непосредственно в конфликт не вступил, однако впоследствии имел продолжительную беседы с Буримовым Алексеем Петровичем, содержание которых остаётся неизвестным начальству учреждения…

С подлинным верно,

поручик Отдельного корпуса жандармов

Шмелёв Александр Григорьевич

…. июня 1896 года г. Петрозаводск»

Глава 1. Дорога дальняя, деревня проклятая

Переступив порог камеры № 14, новичок в первые мгновения слеп и глох. И лишь едкая смесь запахов — спёртого воздуха, дешёвого табака, немытых тел и сырой одежды — безошибочно указывала, куда он попал.

Затем глаза привыкали к густому полумраку. Скудный свет робко пытался пробиться сквозь плотные тучи табачного дыма под зарешеченным окошком, но даже керосиновая лампа была бессильна рассеять эту мглу. А слух начинал различать какофонию звуков: пока один из арестантов громко смеялся, другой стонал, третий яростно доказывал что-то соседям, а четвёртый заунывно тянул песню.

В камере находилось более трёх десятков человек — от подростков до дряхлых стариков, от матёрых уголовников до беспаспортных бродяг и крестьян, совершивших преступление по пьяному делу.

Арестанты, бывавшие в столичном Доме предварительного заключения, рассказывали, что там им выдавали матрацы и кормили досыта. Обитатели камеры № 14 лишь недоверчиво хмыкали. Здесь спали на голых досках нар, подложив под голову руку вместо подушки и укрываясь своей одеждой — если её ещё не проиграли в карты.

Кормили скудно. Утром — черствый хлеб и кипяток. Днём — суп из прошлогодней капусты, каша на воде и ржавая селёдка. Вечером — снова пустая серая каша. Говорили, когда на тюремном огороде поспеет капуста и выкопают картошку, меню станет разнообразнее, но до этого благословенного времени нужно было дожить.

Зато заключённые Петрозаводского замка могли почувствовать себя солдатами. Вместо липких деревянных ложек им выдавали посуду из лужёной меди — такую же, как в армии. Что поделать, если местный военный начальник расплачивался за работу каторжан казенными кружками.

Зайди в камеру уголовник или полицейский со стажем — он бы сразу обратил внимание на двоих обитателей, которые скромно сидели в самом тёмном углу и старались ничем не выделяться. Даже говорили они тихо, словно боялись, что их подслушают стены.

Алексей Буримов — невысокий худощавый брюнет с синяком под глазом, одетый как «иерусалимец»: суконные чёрные штаны и косоворотка, порванная в нескольких местах. Однако наглый взгляд и порывистые движения разрушали образ странника. В нём не было степенности, свойственной профессиональным нищим. Большую часть времени он молча смотрел в окно, а не упражнялся в байках о паломничествах, как это делали настоящие «иерусалимцы».

Александр Чайкин — светловолосый крепыш в рубахе с косым воротом и зипуне. Одежда была ему велика, грязна и рваная. На роль подзаборного пьяницы он не годился: волосы были слишком чисты. Местный парикмахер посоветовал бы ему отправляться за такой стрижкой в Санкт-Петербург. Даже щетина смотрелась элегантно.

Среди сокамерников он выделялся не только видом, но и манерами. Он был «из благородных», но чувствовал себя комфортно среди простолюдинов, словно провёл с ними годы. Кто-то уже заподозрил в нём агитатора, разжигавшего смуту против царя-батюшки.

Что особенно настораживало остальных обитателей камеры — так это поведение «агитатора» и «иерусалимца». Они демонстративно игнорировали сокамерников.

— Сначала он глаза всем отвел, — шептал Буримов собеседнику, быстро взглянув на лежащего в другом конце камеры и тихо постанывающего бородатого мужика, — а затем карты стали полупрозрачны. Масти можно увидеть. Ну и играть начал чернокнижник.

— Чароплет бытовой… — задумчиво поправил его Чайкин и тоже посмотрел на Антохина. «Обычный чаровник» — подумал он. И переведя взгляд на собеседника, мысленно продолжил: «А этот еще и клюквенник. Грабить церкви — готов, а смирится с тем, что кто-то чары для наживы использует — нет».

— Кто?

— Колдун-недоучка… — раздражено пояснил Чайкин, мысленно добавив: «как Евлампий», но вслух произнес, — А сам то можешь как он, колдовать?

— Хотел бы, но не могу. Только вижу, как другие этим занимаются — со вздохом признался Буримов.

— Как и я. Тоже все видел…. Так что не врешь ты.

— А чего врать… — Буримов порывисто вскочил, — Для меня это проклятие…

Его пальцы сжались в кулак, и он уже рванулся к бородачу, но так же внезапно остановился, медленно разжал руки и сел обратно на нары.

— Я в лавке отцу помогал. Пришел вот такой. У него левое ухо порвано. Сначала глаза отвел. Отец словно окаменел….

— Так это «чернокнижье»! — удивлено прошептал Чайкин, но собеседник его не услышал.

— А потом хотел товар с прилавка забрать. А я во двор выскочил. Кричу: «держите вора». А он выскочил и бежать…

— Надо соседей было соседей предупредить…, — и мысленно продолжил: «… и Стражу олонецкому сообщить… Хотя странно это. Сейчас он троих раскидал. А там одного не смог скрутить. Что-то недоговаривает он… Может, побил тогда «Рваное ухо», как этого сейчас».

— Так и сделали. Как только в лавку заходит, так молитву сразу. Шарахался как черт от ладана…

— Так он наверно сбежал, — и мысленно продолжил: «или кто Стражу донес… Хотя нет. Не было такого. Я ведь все его отчеты за последний год посмотрел!»

— Дня три прошло. Я с дедом на охоту ушел… А когда вернулись, — Буримов сглотнул ком в горле. На глазах выступили слезы, — Ночью он нашу лавку и дом спалил. Родители и брат погибли…

— Может, пожар сам случился?

— Он это… У соседей кобель огромный и злющий. Как кто чужой рядом проходит — лай на всю улицу. Отец спал чутко. Точно бы проснулся. И мать с братом разбудил бы. Выскочили бы они. А они в избе остались. Потом кто-то вспомнил, что он до этого пьяный в трактире нас проклинал.

«Или тебя лично» — подумал Чайкин, но вслух произнес:

— А полиция что?

— Судебный следователь сказал, что колдовство только в сказках. А ведь здесь оно.

К Антохину, лежавшему на нарах, бесшумно подсел арестант со злым, изрытым оспой лицом. Они склонились друг к другу и начали тихий разговор.

Чайкин подумал: «Если «Рваное ухо» на убийство целой семьи решился, то… Стража губернского тоже мог… И меня сюда отправить… Вот только как он с призывом Марии Мнишек связан? Душегуб — да, но не цареубийца точно».

— Тяжело тебе на каторге придется. Там много таких… — Чайкин взглянул на продолжавших о чем-то шептаться Антохина и бандита, — Да и клюквенников не жалуют…

Дверь камеры со скрежетом отворилась. В камеру протиснулись трое арестантов с бидоном дымящегося супа. Следом за ними внесли стопку мисок с ложками и поднос с черствым хлебом. А последним вошёл Старший надзиратель — громила ростом под два метра.

В камере, и без того набитой людьми, сразу стало нестерпимо тесно и душно.

— И так тошно, а еще ты…, — зло прошептал Буримов, косясь на тюремщика, — Тебя то скоро выпустят. Разберутся. Ясно же всем. Из благородных ты… А я по дороге на каторгу помру или там сгину… Отжил я свое.

Началась раздача баланды — мутной воды с кусками капусты, которая в документах именовалась «щей». Под пристальным взглядом Старшего надзирателя каждому сидельцу вручали по куску хлеба.

Кто-то тут же жадно съедал свою пайку. Другие бережно отщипывали крохи, растягивая удовольствие. А кто-то спешил отдать карточный долг более удачливому игроку.

— А если освободят? — не унимался Чайкин, ставя перед собеседником его тарелку и кладя рядом его кусок хлеба.

— Шутишь? Кто же мне поверит, что больше не буду храмы обносить? Да и не простят мне…

— А сам то?

За два дня пребывания в камере Чайкин еще не успел сильно проголодаться. Поэтому не спешил приниматься за еду. Буримову же захотелось кому-то выговориться. И почему-то хотелось верить этому странному человеку.

— Думал, что семинария — тюрьма… Но вот она, — он обвел мрачным взглядом камеру, — а там свобода была.

Всё это время Чайкин внимательно смотрел на Буримова. Тот же был слишком погружён в себя, чтобы это заметить. Внезапно он отвернулся и уставился в зарешёченное окошко всего в паре метров от них. Видеть сквозь стекло, почерневшее от многолетней копоти, было невозможно, но там была свобода.

Голод победил рефлексию, и Буримов начал жадно работать ложкой.

Чайкин же к супу не притронулся — пододвинул свою миску клюквеннику, спровоцировав неодобрительные взгляды сокамерников. От своего куска хлеба он отщипывал крохотные кусочки, медленно клал их в рот и смаковал каждое мгновение, хотя вкуса не чувствовал, занятый чем-то очень важным.

Наконец, он решился и спросил:

— До деревни Шурсыйт дойти сможешь?

Буримов испуганно перекрестился и кивнул…

* * *

…На Святки большинство семинаристов Олонецкой духовной семинарии разъезжались по домам или жили на съёмных квартирах. В общежитии оставались только «корпусники» — те, кто обучался за казённый счёт. Днём им разрешалось выходить на улицу, но к началу вечерней службы они обязаны были вернуться в домовую церковь во имя апостола Иоанна Богослова, что находилась на третьем этаже нового корпуса. Затем ночной сторож запирал все входные двери.

Спальня первокурсников напоминала казарму: выкрашенные в серый цвет стены, нижняя часть оконных стёкол, замазанная белой краской; два ряда кроватей с железными спинками, около каждой — тумбочка и табуретка. В «красном углу» висела икона с мерцающей лампадой, в другом углу стояла керосиновая лампа.

«Казёнщиков» — так с презрением называли тех, кто был вынужден встречать Сочельник здесь. Царившая в училище «дедовщина» их почти не касалась. Да и что «старшики» могли потребовать от вечно голодных и озлобленных бедняков? Разве что использовать их как прислугу при богатых сокурсниках или вожаков ватаг для издевательств над преподавателями ради общего веселья.

Для Буримова это был первый Сочельник не дома. Сидя на табуретке, он смотрел в глазок проталины на окне и лениво слушал, как другие «корпусники» соревнуются в рассказывании историй. Лучшие рассказчики могли рассчитывать на почёт у однокурсников и защиту «старшиков». Он уже понял, что его охотничьи байки никому не интересны, как и истории о сытой жизни сына лавочника.

— А кормят здесь от пуза, — поглаживая впалый живот, произнес худой паренек Мишка, — У нас в селе Гимолы Успенский пост3[3]весь год. И без масла. А рыба — если поймать сможем.

— Почему? Лес ведь за околицей, — удивился страдающий гормональными нарушениями семинарист Пашка Толстяк. В общежитии он поселился лишь неделю назад, когда родственник, у которого он жил в Петрозаводске, куда-то уехал.

— А ещё деревня проклятая есть — Шурсыйт, — сообщил рыжеволосый Глеб, который, казалось, знал всё о жизни в Олонецкой губернии. — Повезло тебе, Мишка, что до неё от вас верст двадцать. Было бы ближе, туда бы не только зверьё ушло, но и крестьяне… А так только зверьё. Лесной хозяин их позвал, а лешему-побратиму поручил сторожить.

— А люди тут причём? — не понял Пашка.

Все дружно засмеялись, так как эту историю они слышали уже несколько раз. Но в исполнении Глеба она обрастала новыми пикантными подробностями.

— Не зря её проклятой считают! Там разврат жуткий. Все живут вне церковного брака. Если кто хочет жениться, едет в город и ищет девку гулящую или пьянчугу подзаборную... Даже бесприданниц и сирот за жителей Шурсыйта замуж не выдают! Хотя деньги родителям сулят: избу поставить или пару коров купить...

Рождаются там одни карлики. Тупые, но работящие. Церковных праздников не соблюдают, зато трудятся день и ночь. А чем ещё селянам заниматься, если всю работу эти уродцы делают? И приход там богатейший. Их батюшка Никодим и староста Дюжев всем начальникам взятки заносят. Вот губернская власть ничего и не видит. А там черти на мельнице вместо людей трудятся, нечисть скотину пасёт и хлеб растит. Всё ради того, чтобы селяне могли блудить!

— Брешешь, — возразил кто-то из слушателей, поддерживая ритуал.

— Вот тебе крест! — рассказчик размашисто перекрестился. — У нас мужики ездили туда косы покупать. Они зачарованные. Сено после них хранится дольше, и коровы молоко вкуснее дают. И болеют меньше. А ещё сказывали, что в избах им служат призраки. Зашёл дядька Семён в избу, а там полупрозрачная фигура из печи горшок ухватом вытащила и на стол поставила. Семён молитву шепчет и за порог пятится, а призрак его даже не замечает! А в красном углу — образ священномученика Киприана и мученицы Иустины. Дядька Семён сказывал, что такой же и у старосты в горнице висит, и в храме деревенском...

— Ну и что? — фыркнул Пашка-Толстяк.

— У них помощи просят, когда попадают под влияние нечисти, — объяснил Глеб. — У нас на курсе сын батюшки Никодима учится, из той деревни. Его Киприаном нарекли. Не верите — спросите у него.

— Бесполезно, — вздохнул Мишка. — Я пытался с ним говорить. Он только отмахивается: «Это мой крест». Да и держатся они особняком. Своей ватагой ходят — сыновья священников из «проклятых» деревень.

— И учителя с ними отдельно занимаются, — добавил кто-то из угла, окончательно запутав Пашку.

Глеб понизил голос до шёпота:

— Призраки избы стерегут. Деревня-то богатая! Кто пытался её обнести, те в лесу сгинули. Говорят, главные сокровища свои они вообще за околицей прячут. От пожаров да лихих людей...

В комнате повисла тишина, которую нарушил мечтательный голос Мишки:

— Вот бы их найти....

* * *

Буримов отогнал нахлынувшие воспоминания.

— Я помогаю тебе сбежать…, — уверено заявил Чайкин.

— Как? На работы меня не выводят, — Буримов показал взглядом на зарешеченное окошко, — Третий этаж. Нужна веревка. Это если решетку сломаем… Допрашивают здесь. На первом этаже. Завтра меня в суд поведут. Под конвоем… Думаешь самый умный.

— Я для газет истории сочинял о том, что в суде происходит. Часто бывал там. Даже здесь…

Буримов впился взглядом в собеседника.

— А дальше что? Где от полиции спрячусь? Как без паспорта жить буду? Меня же сразу «скрутят», как тебя!

— В деревне Шурсыйт. Туда полиция боится заглядывать.

— И убьёт меня там местный колдун. Как родителей и брата.

— Там с чароплетством строго. Местный батюшка, отец Никодим, — смотрящий. Когда придёшь, передашь ему привет от «Шахматиста». Расскажешь всё о «Рваном ухе» и обо мне. И ещё скажешь, что кто-то из односельчан призвал Марию Мнишек из Подземного мира и убил губернского Стража. Пусть он пришлёт в город надёжного человека и отправит весточку «Шахматисту» со всеми новостями. Меня в гостинице «Палермо» найдёт, — поспешно выпалил Чайкин.

— Бред, — категорично заявил Буримов, глядя на Чайкина с плохо скрываемым презрением.

— А так? — Чайкин поднял руку, и на среднем пальце его левой руки появилось полупрозрачное блестящее кольцо.

Буримов замер, словно загипнотизированный, не в силах оторвать взгляд от этого странного предмета. Тем временем Чайкин с улыбкой водил рукой над нарами, наблюдая за реакцией бывшего семинариста. При этом никто из сокамерников, даже Антохин, ничего не заметил.

Внезапно всё прекратилось. Кольцо погасло и исчезло с пальца. Буримов растерянно перевёл взгляд на лицо Чайкина.

— Это кольцо защиты от колдунов и нечисти, — принялся объяснять тот. — Если я дам его тебе и пообещаю, что батюшка Никодим выправит тебе новый паспорт и даст денег...

— Этот сможет, — понимающе хмыкнул экс-семинарист.

— ... когда всё сказанное тобой проверит.

Буримов рывком сел на нарах, затем так же резко поднялся и принялся ходить туда-сюда, словно зверь в клетке.

— А сам то чего…

— Не местный я и дороги в Шурсыйт не знаю, — признался Чайкин и мысленно добавил: «пытался…, да и время не терпит».

— А если в деревне его не будет? — все еще сомневался Буримов.

— Должен… Если что, то к сыну его Киприяну обратись или пасечнику Мирону. Они все Никодиму передадут. Первый семинарию закончил и уже до деревни добрался. Дней пять прошло. А второму в городе сейчас делать нечего. Старый мед распродал, а новый месяца через два будет.

— Как то складно все говоришь, — продолжал сомневаться клюквенник.

Вместо ответа Чайкин провёл правой ладонью над левой. Кольцо материализовалось вновь, но теперь оно выглядело не призрачным, а вполне осязаемым, из плотного металла. Он снял его и протянул Буримову.

Тот осторожно принял артефакт, ожидая чего угодно, но только не ощущения прохладной тяжести. Вертя кольцо в пальцах, он вдруг, словно повинуясь внезапному порыву, надел его на средний палец левой руки и прошептал:

— Служу Порядку.

Кольцо мгновенно впиталось в кожу, оставив руку чистой.

Буримов ошарашенно уставился на свою кисть, затем перевёл подозрительный взгляд на Чайкина.

— Теперь согласен?

— А ты как... без него? — Буримов сначала указал на свой палец, а затем кивком головы — на подозрительно притихшего Антохина.

— Слаб он. Да и меня завтра — послезавтра здесь уже не будет.

— Ну, рассказывай свой план…

* * *

Гора Воттоваара — кряж длиной около семи километров — величественно возвышалась над карельской тайгой. Жители двух деревень, что находились в двадцати верстах от неё, считали плато на вершине горы ещё более проклятым местом, чем Шурсыйт, и местные жители были с ними согласны. И хотя от околицы Шурсыйт до горы было всего пара вёрст по хорошей дороге, на склоны Воттоваары поднимались редко.

Даже знахарка Агафья и колдун Мирон редко приходили сюда, строго-настрого запретив своим ученикам Устинье и Василию появляться здесь в одиночку. Что уж говорить об обычных чаровниках и чаровницах, чьи познания в чарах были ещё скромнее? Даже «тайный колдун» или «чернокнижник» должен был иметь вескую причину, чтобы совершить такое паломничество в одиночку.

Да и что делать здесь летом, в разгар сбора трав, грибов и ягод? Лишь плоские камни, покрытые разноцветными мхами, да скрученные спиралью карликовые берёзки. Птицы и звери обходили это место стороной, зато комары, мошка и слепни чувствовали себя здесь как дома.

С приходом зимы всё менялось. Когда снежное одеяло укрывало землю, место становилось относительно многолюдным. Колдуны и шаманы с Северо-Запада Российской империи и Сибири совершали сюда паломничества. Ведь все знали, что почти триста лет назад именно зимой отряд Стражей смог победить злую волшебницу Сютэр, заперев её в Подземном мире. Так гласила одна из легенд, согласно которой зима стала временем людей, а лето — обитателей Подземного мира. Хозяйка постоялого двора была более прагматична: по её мнению, всё дело в дорогах, ведь зимой на санях до деревни добраться было быстрее, чем летом на подводе.

На поляне, которую в деревне прозвали Кладбищем колдунов, хоронили всех, кто водился с нечистью: чародеев, ведьмаков, а вместе с ними — и тех, кому помогали обитатели Подземного мира. Приходили сюда лишь по церковным праздникам, чтобы помянуть родных. Здесь находили последний приют не только знахарки и ведуны, но и простой мельник с кузнецом. Ведь первому пособничали амбарник и мельничные бесы, а второму — кузнечный чёрт. Считалось, что после смерти эти люди могли обернуться оборотнем или беспокойником, а потому им не место было на освящённом деревенском погосте.

В каждом селе, слывшем проклятым, имелось подобное кладбище. А вот в городах таких мест не встречалось. На любом старом некрополе местный смотритель, если сочтёт вас достойным доверия, укажет, где покоятся чернокнижники. А затем немедля донесёт о вашем подозрительном интересе губернскому Стражу. Сами же вы, разглядывая поросшие мхом надгробия, нипочём не отличите могилу того, кто за всю жизнь ни разу не переступил порог храма, от упокоения истового прихожанина, соблюдавшего все посты и проводившего дни в молитвах.

В Шурсыйт захоронения устраивали в сейдах — каменных склепах, сложенных из плоских плит. В конце XIX века никто уже не знал, кто и зачем возвёл на плато горы Воттоваара более тысячи таких «мавзолеев». Тело покоилось в сейде пятьдесят–сто лет. Когда растущий на камнях мох исчезал, это служило знаком: дух покинул останки, и склеп можно было использовать для нового захоронения.

Был здесь и свой смотритель, но он заступал на службу лишь после заката и уходил с первыми лучами солнца. Поэтому сейчас он не видел происходящего у сейда — места упокоения пасечника Мирона.

Из каменного склепа, пятясь, пытался выбраться мертвец в кожаных сапогах до колен, домотканых штанах и в куколе4[4]. Стоящий рядом священник Никодим увещевал его вернуться в могилу, но беспокойник лишь злобно рычал в ответ. Когда уговоры не помогли, Никодим попытался силой затолкать его обратно, нанеся несколько ударов ногой. Это лишь сильнее разъярило тварь. Совершив мощный рывок, она окончательно вырвалась из своей каменной темницы на свободу.

— О святые священномученик Киприан и мученица Иустина! Внемлите смиренному молению нашему. Хотя временную жизнь вашу мученически за Христа окончили, но духом от нас не отступили, всегда заповедям Господним следовать нас научая и крест свой терпеливо нести нам помогая5[5]... — торопливо шептал Никодим молитву, медленно отступая от пытающегося встать на ноги мертвеца.

Оба они не замечали третьего участника трагедии, который следил за происходящим, спрятавшись среди сейдов. Тёмный балахон — обычная одежда для походов в места, кишащие комарами и гнусом, — делал его незаметным в тени кустов и деревьев.

Равка — так местные называли колдунов, что после смерти обрели тело и разум беспокойника, — злобно оскалился. Даже если у живого колдуна не было половины зубов, то после смерти он мог похвастать тридцатью двумя целыми. Правда, железными и шершавыми.

Никодим сделал ещё шаг назад, споткнулся и, взмахнув руками в попытке устоять на ногах, тем самым спровоцировал атаку. Равка молниеносно бросился вперёд и вцепился железными зубами священнику в лицо.

* * *

Утро в камере № 14 едва не началось с драки. Как и вчера, зачинщиком выступил богохульник. Что с него взять — удача давно от него отвернулась за все его деяния.

Всю ночь на столе тускло чадила керосиновая лампа. Надзиратели экономили керосин, заливая его по самому минимуму, и света от лампы было не больше, чем от светлячка. Эта скаредность и спасла камеру от пожара, когда Буримов спросонья смахнул её на пол.

Как это вышло, никто не заметил. Сначала раздался звон разбитого стекла и ругань Буримова, а когда все повернулись, то увидели, как по доскам стола растекается вонючая лужа.