Уборщица Клеопатры

Анна затушила сигарету, взяла стакан с виски и выпила залпом.

— Она выбрала смерть, — сказала Анна, глядя на пустой стакан. — Не потому, что боялась Октавиана. Она боялась только одного — что её сделают символом. Что её выставят в цепях, как трофей, как доказательство победы Рима. Она хотела быть царицей до конца. И она была ею.

Анна подняла голову, посмотрела на Гранта. В её глазах не было слёз — только сухая, твёрдая боль воспоминаний.

Она глубоко вздохнула, и её плечи чуть дрогнули.

— Я не говорю с ней по ночам. Не потому, что мне до сих пор больно. А потому, что, когда я говорю о ней, я снова чувствую её руку на своём плече, слышу её голос, который говорит: «Ты справишься, моя девочка. Ты справишься».

Она повернулась к окну. Дождь стихал, и в сером небе показался бледный луч солнца.

— Она была не идеальной. Она была живой. Она ревновала, она злилась, она боялась. Она могла быть жестокой с врагами и бесконечно нежной с теми, кого любила. Она была человеком. И лучшей женщиной из всех нас. И она заслуживает, чтобы её помнили не как богиню, а как ту, которая просто хотела быть счастливой.

Анна взяла еще сигарету, закурила и посмотрела на дым, поднимающийся к потолку.

— Вы спрашиваете, какой она была. Она была мной. Всё, что я помню, — это она. Я ношу её в себе, как носят шрам, который никогда не заживает. И я не хочу, чтобы он зажил. Потому что, если он заживёт, я потеряю её окончательно.

Грант поднялся, подошёл к ней и положил руку на плечо. Анна не обернулась, но её плечи чуть расслабились.

— Она была сильной, — сказал он. — Как вы

Анна усмехнулась.

— Я не сильная. Я просто умею терпеть. Это разные вещи.

— Я хочу выпить, — сказала она. — За неё. За всех, кто ушёл. И за тех, кто остался.

Грант поднялся, взял бутылку виски и разлил по стаканам. Они выпили молча, и Анна смотрела в окно, где уже зажигались огни города.

— Она была женщиной, которая знала, что мир — это только мнение, — сказала Анна. — И она выбрала своё мнение. До самого конца.

Она подняла стакан к свету, и виски казалось золотым, как песок в пустыне.

— За Клеопатру, — сказала она. — За женщину, которая научила меня не бояться смерти. За то, что она была. За то, что она навсегда останется в моей памяти.

Она выпила и, глядя на пустой стакан, добавила шёпотом:

— Ты не умерла, моя царица. Ты просто ушла вперёд. И я догоню тебя. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь.

— Вы любили её, — сказал он, когда она замолчала.

— Я была её тенью. — Анна открыла глаза. — Но тень иногда любит свет. И он согревает её.

Она встала и подошла к окну. Нью-Йорк тонул в сером тумане. Но ей казалось, что она видит Александрию — ту, которой уже нет. И где-то в толпе, среди белых колонн и кораблей, идёт женщина в золотой маске и манит её за собой.

— Скоро я расскажу вам про Марка Аврелия, — сказала она. — Он научил меня не бояться. Но на сегодня достаточно.

Она взяла своё пальто, надела его и вышла. Грант остался сидеть с папирусом в руках. Он смотрел на три столбца, и теперь они не казались ему шифром. Они казались письмом — от женщины к женщине, от прошлого к настоящему.

Он аккуратно сложил папирус, убрал в ящик стола и тоже подошёл к окну. Внизу, на улице, шла Анна — маленькая фигурка в сером плаще, такая же незаметная, как и любая другая уборщица в этом городе.

Но он знал, что в ней — целая эпоха. И он поклялся себе хранить этот секрет так же бережно, как она хранила его две тысячи лет.

---

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИСТОРИЯ КЛЕОПАТРЫ

Глава 6. Та, что родилась в Александрии

Дождь в Нью-Йорке шёл уже четвёртый день.

Анна закрыла глаза, и в шуме дождя ей послышался другой звук — плеск волн, крик чаек, и далёкий голос, который она не слышала две тысячи лет, но помнила так, будто он звучал вчера.

— Ты знаешь, как пахнет Александрия? — спросила её Клеопатра однажды. — Не та, которую показывают чужеземцам, а та, в которой жили мы и наши мечты. Утром она пахнет хлебом и морем. Днём — пылью и потом. А ночью — жасмином и страхом.

---

Александрия была большим, шумным, грязным и прекрасным городом. Она лежала на самом краю мира, где песок встречался с водой, где греческие колонны стояли рядом с египетскими обелисками, где на одной улице можно было услышать греческий, латынь, коптский и еврейский — и всё это звучало как музыка.

Во дворце было просторно, но холодно. Мраморные полы, высокие потолки, и ветер, который задувал в коридоры с моря и шуршал занавесками из грубого льна. Анна впервые увидела Клеопатру, когда той было семь лет.

Маленькая, тонкая, с огромными чёрными глазами, которые смотрели на мир с той смесью любопытства и недоверия, которая бывает только у детей, рано понявших, что они не такие, как все. Она стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрела на море.

— Оно никогда не кончается, — сказала она, не оборачиваясь. — Я хочу знать, что там, за ним.

Анна, которая тогда была просто рабыней-гречанкой, принесла в комнату кувшин с водой и замерла.

— Там Рим, госпожа, — сказала она. — И другие земли.

— Я знаю, что там Рим, — ответила девочка и обернулась. В её взгляде было что-то, от чего у Анны похолодели руки. — Но я хочу знать, что там, за Римом. И потом, что за Римом. И далее, что за ним. Я хочу знать всё. О себе, о мире, обо всем.

Она не была похожа на других детей. Она не играла в куклы — она играла в карты. Не в игрушечные, а в настоящие, с которыми сидели придворные. Она подслушивала разговоры отца, когда тот обсуждал дела с послами. Она запоминала имена, даты, цифры, и однажды, когда ей было девять, она поправила министра финансов, который ошибся в расчётах.

Министр побледнел и замолчал. Отец, Птолемей, впервые посмотрел на дочь с уважением.

— Ты будешь обязательно править, — сказал он. — Ты одна из нас.

— Я уже правлю, с тобой вместе — ответила она, не опуская глаз.

---

По ночам, когда дворец затихал, Анна часто заходила в комнату Клеопатры, чтобы проверить, не нужно ли чего. Девочка редко спала. Она сидела на кровати с книгой на греческом и читала при свете масляной лампы.

— Ты не боишься темноты? — спросила однажды Анна.

— Конечно же боюсь, — ответила Клеопатра и улыбнулась той странной улыбкой, которая всегда была в её глазах — взрослой и детской одновременно. — Но я боюсь быть глупой больше. Прожить жизнь и не познать ее. А чтобы быть умной, надо много читать. И не бояться.

Она перелистнула страницу.

— Моя мать умерла, когда я была маленькой. Я почти не помню её. Но я помню, что она сказала мне однажды: «Ты — дочь Египта. Это не страна, это сила и власть. И если ты научишься пользоваться ею, тебя не сможет победить никто, даже мужчины».

— Ты веришь в это? — спросила Анна.

— Я должна верить, — ответила Клеопатра. — Потому что, если я не буду верить в себя, в меня не поверят другие.

Она закрыла книгу и посмотрела на Анну. В тусклом свете лампы её лицо казалось бледным и хрупким, как фарфор.

— Ты останешься со мной, да? — спросила она. — Ты будешь рядом, когда я стану царицей?

— Я буду рядом, госпожа, — ответила Анна. — Я всегда буду рядом.

---

Годы шли. Клеопатра росла. Она выучила греческий, египетский, арамейский, иврит. Она знала больше, чем все её наставники и учителя вместе взятые. Но она была девочкой. И при дворе, где мужчины решали всё, это было её проклятием.

Однажды, когда ей было двенадцать, она пришла к Анне в слезах. Закрыла дверь, прижалась спиной к стене и прошептала:

— Сегодня брат сказал, что я слишком умна для женщины. Он сказал, что никто не захочет на мне жениться, потому что своим умом я буду его позорить.

Анна подошла к ней, обняла. Клеопатра была холодной, как мрамор.

— Ты не должна слушать его, — сказала Анна.

— Я не слушаю, — ответила Клеопатра и вытерла глаза. — Но, когда я слышу это, я чувствую, что я одна. Что никто не поймёт меня.

— Я понимаю, — сказала Анна.

Клеопатра посмотрела на неё. В глазах девочки зажглась искра — та самая, которую Анна видела потом в каждом её взгляде, когда царица принимала решения, от которых зависели судьбы ее народа.