Волчья метка. Слепая луна (Книга 1)

Шаран бы сказал: трахни и успокойся. Шаран, где бы он ни был, сказал бы именно это, потому что Шаран всегда все упрощал до животного уровня: хочешь - бери, не хочешь - бросай, и нехрен забивать голову тем, что можно решить членом. Но Шаран не видел, как она поет. Шаран не чувствовал, как она вцепляется в его руки и не отпускает. Шаран не просыпался ночами от ее запаха, проникающего через три этажа камня, как яд, как отрава, как то, от чего нет противоядия.

Ночью я спустился.

Она спала в моей шкуре, свернувшись клубком, как щенок, и пахла рекой и чистотой и собой - льном, травой, и тем третьим, безымянным, от которого у меня волосы вставали дыбом на загривке, хотя загривок был человеческий и волос там не было. Я стоял над ней, и мое дыхание было рваным и хриплым, и руки дрожали, и между ног ныло так, что хотелось выть.

Я нагнулся. Схватил ее за плечо, перевернул на спину. Она проснулась - вздрогнула, задохнулась, ее руки взлетели, нащупали мои предплечья и вцепились, как всегда, как каждый раз, этот ее чертов рефлекс - хвататься, вцепляться, не отпускать. Я навис над ней, уперев руки по обе стороны ее головы, и мое тело горело, и она подо мной была маленькой и теплой и пахла речной водой, и я опустил лицо ей в шею и вдохнул, глубоко, жадно, до ломоты в легких, и ее запах ударил в мозг, как кувалда, и я зарычал, глухо, утробно, от невозможности взять и от невозможности уйти.

Обнюхал ее. Всю. Шею, ключицы, грудь через тонкую рубаху, живот, бедра. Рубаха задралась, моя морда - нет, лицо, ебучее лицо, не морда - прижалось к ее животу, горячему, мягкому, с тонкой кожей, под которой билась жилка, и я лизнул, один раз, длинно, по ребрам до пупка, и она выгнулась подо мной, и она издала звук, тонкий, задушенный, от которого мои зубы сами сомкнулись на коже ее бедра, не до крови, но до красных вмятин, до звука, похожего на всхлип, от которого меня выгнуло дугой и я отпрянул, отдернулся, встал на колени, стоял над ней и тяжело дышал, и руки тряслись, и между ног пульсировало болью и желанием, и я ненавидел ее за это, ненавидел себя, ненавидел эту клетку из костей и мышц и кожи, в которой был заперт, ненавидел ее хрупкость, которая не давала мне взять то, что принадлежало мне по праву зверя, все было неправильным, не тем, не так.

Она лежала подо мной, и ее дыхание было частым и рваным, и ее пальцы все еще впивались в мои предплечья, и я чувствовал, как колотится ее сердце - быстро, испуганно, но не так, как бьется сердце жертвы, нет, иначе, с какой-то отчаянной, жадной нотой, как будто оно не убегало от меня, а бежало ко мне, и от этого осознания у меня помутилось в голове.

Я ушел. Поднялся, развернулся, ушел. Не побежал - заставил себя идти, шаг за шагом, двадцать три ступени, и на каждой хотелось вернуться, и на каждой я вбивал когти в ладони, чтобы боль перебила все остальное, чтобы кровь на пальцах напомнила: ты сломаешь ее, ты раздавишь ее, ты убьешь ее, и тогда не станет ни запаха, ни голоса, ни рук, вцепившихся в твои предплечья, ничего, пустота, навсегда.

Стоял у бойницы, упершись окровавленными кулаками в каменный подоконник, и смотрел на серое небо, затянутое тучами, как рана, затянутая коркой. Дышал через стиснутые зубы, и воздух входил со свистом и выходил с хрипом, и ее запах все еще жил в моих ноздрях - речная вода, лен, трава и соль ее кожи, которую я лизнул, один-единственный раз, и этот вкус въелся в мой язык, как клеймо, как ожог, как приговор.

Ждал, пока отпустит.

Не отпускало. Ни через час. Ни через два. Ни через целый долбаный день, который я провел, ломая тренировочные чучела голыми руками, пока от них не остались щепки и обрывки кожи, а мои ладони превратились в кровавое месиво.

Утром Клык поднялся ко мне. Встал в дверях, опустил голову.

- Караван, - сказал он. На нашем языке - один рык с щелчком на конце. - С юга. Торговцы. Везут мясо.

Караван. Работорговцы. Обычное дело - приезжали два-три раза в год, привозили рабов, увозили шкуры и руду. Мне было насрать на караваны, как было насрать на все, что не касалось ее запаха и моего безумия.

Но Клык стоял в дверях и не уходил, и его сердце стучало чуть быстрее обычного, и в его глазах, желтых, старых, видавших все на свете, было что-то, похожее на беспокойство.

- Что еще? - рыкнул я.

- Среди товара - рыжая, - сказал Клык. - Красивая. Человечья самка. Торговец говорит - для тебя. Специально вез. Говорит, ты оценишь.

Я оскалился. Торговец, который везет мне подарок. Торговец, который думает, что знает, что мне нужно. Торговец, которому, видимо, надоели обе руки, и он ищет повод от них избавиться.

Я спустился во двор. Солнце едва пробивалось сквозь тучи, и крепость тонула в сером свете, и караван стоял у ворот, три повозки, запряженные волами, и торговец - толстый, потный, с маслянистой улыбкой и запахом жадности, который я чуял за двадцать шагов.

Рядом с повозкой стояла рыжая. Высокая, крепкая, с медными волосами и зелеными глазами, и она смотрела на меня - не вниз, не в сторону, прямо на меня, без страха, без подобострастия, с оценивающим прищуром бабы, которая знает себе цену и прикидывает, сколько можно выручить.

Мне было на нее насрать так же, как на караван, на торговца и на серое небо над головой. Мне было насрать на всех баб во вселенной, кроме одной - маленькой, слепой, с серебристыми волосами и моими синяками на бедрах, которая сейчас, наверное, сидела на кухне и считала свои проклятые шаги.

Но торговец уже шел ко мне, расплываясь в улыбке, и его маслянистый голос уже тек, как жир по подбородку, обволакивая, липкий и тошнотворный.

Рыжая шла за ним, и ее бедра качались под юбкой, и она знала, что я смотрю, и выгибала спину, и улыбалась, и все это было настолько очевидно и настолько мне безразлично, что я чуть не рассмеялся, если бы умел смеяться. Человечьи самки и их ритуалы соблазнения - жалкие, как пляска мотылька перед костром, который его сожжет.

Торговец остановился передо мной. Поклонился. Жирная шея блестела от пота. Его глаза забегали - по моим рукам, разбитым в кровь, по моему лицу, по шраму, от которого людям становилось дурно. Он боялся, но жадность была сильнее страха, и он заговорил, и его человечьи слова были приторными и скользкими, как гнилой мед.

И то, что он сказал, изменило все.

Глава 6

Торговец сказал: "Продай мне слепую."

Он произнес это на человечьем языке, громко, уверенно, с улыбкой, от которой воняло прокисшим вином и жадностью, и его маслянистые глазки бегали по моему лицу, выискивая щель, в которую можно просунуть монету. Толстый, потный, в засаленной кожаной куртке, с пальцами, унизанными дешевыми кольцами, которые позеленели от пота, - типичный крысиный выродок, которых я видел тысячи за тысячу лет и которых давил, как клопов, не задумываясь и не запоминая.

- Слепая стоит ноль, - продолжал он, и его голос стал вкрадчивым, доверительным, как у сводника, который предлагает товар из-под полы. - Ноль, Вожак. Она жрет, занимает место, не работает. Мертвый груз. А я дам за нее троих зрячих, молодых, здоровых, рабочих. Три за одну. Где ты видел такую сделку?

Он улыбнулся шире, обнажив желтые, гнилые зубы, и его глазки заблестели с алчностью скупщика, который думает, что нашел дурака, готового продать золото по цене глины.