Сарматский лес

Мы услышали звонкий плюх воды, после чего водопад вновь вернулся к мерному гулу, растворявшемуся в низовьях.

В моем плеере Наутилус в это время что-то пел про сестер печали:

«У реки, где со смертью назначена важная встреча,

У моста, где готовятся к страшным прыжкам,

Кто-то нежно кладет тебе руки на плечи

И подносит огонь к побелевшим губам…»

10

От водопада и до места нашего расположения дорога теперь шла в гору. Подъем был пологим, но занимал почти все время оставшегося пути. Справа от широкой тропы, промытой дождями, овраг падал вниз, к речке. По мере подъема поток оказывался все дальше от нас – он еще шумел где-то внизу, но уже слабее и тише. Затем дорога увела нас в сторону от реки, а вскоре мы вышли на поляну. В эту ночь весь открывшийся нам простор оказался залит лунным светом.

Я не любил ночи, когда луна висела над нами подобно светильнику. Почти все звезды, кроме самых ярких, исчезали. Нельзя было увидеть всю глубину южного неба: млечный путь, множество созвездий, метеоры, сгорающие в атмосфере. Если до предрассветного часа луна так и не зайдет, насладиться звездным небом не выйдет.

Наше укромное место располагалось не на самой поляне, а чуть в стороне – в лесу. Когда-то мы специально выбрали его – чтобы огонь костра был не различим издалека, но при этом за пару минут можно было дойти до склона, с которого открывалась завораживающая панорама окрестностей.

Эта Поляна в негласном языке нашей компании давно стала именем собственным. В мире существовало множество разнообразных полян, но при этом лишь одну – ту самую, каждый из нас подразумевал без дополнительных пояснений. Она не была ровной и однородной: верхняя часть была плоской и довольно обширной, а примерно на том уровне, где мы размещались, начинался спуск, и ковер разнотравий скатывался к центру городища, который археологи обозначили на картах как цитадель. Когда-то здесь была неприступная сарматская крепость, а теперь остались лишь насыпные валы, развалины стен, а в центре – круг каменного фундамента аланского храма. Но в конце концов цитадель оказалась захвачена не людьми, а реликтовым лесом, на века скрывшим тайны древнего города.

Наш привал на склоне поляны находился в самой верхней точке городища, и мы могли видеть, как вдалеке, за пределами Сарматского леса горят огоньки дальних и ближних поселений. Яркой изогнутой нитью мерцала трасса, то выныривая, то вновь скрываясь за холмами и лесополосами. И так, волнистой простыней, уходила в ночную даль бескрайняя степь с городами и дорогами, балками и взгорьями, пока не упиралась в горную цепь Большого Кавказского хребта. В редкие ясные дни, чаще в утренние часы – пока пыль еще не поднималась во весь рост – с этой точки можно было увидеть и снеговые вершины Кавказа, и величественный Эльбрус. Такой была наша локация: сидели мы высоко, глядели – далеко.

11

В какой-то момент Поляна в Сарматском лесу стала буквально местом свершения культа, а какой культ обходится без соответствующих ритуалов? Ритуалы были негласными, но в них не могло быть мелочей – они оттачивались годами, совершенствовались и практиковались нами как истинными жрецами культа.

Верховным жрецом нашего братства был Саня. Он приносил в жертву костру невидимое дуновение, после чего огонь сходил из его рук быстро и в любую погоду. Отсыревшие коряги от заклинаний Санька воспалялись с яростью сухого хвороста. Мы, как ассистенты верховного жреца, собирали по лесу дрова с запасом, чтобы хватило до самого утра.

В лес я брал мачете, что носил на поясе – полуметровый бразильский нож, всегда заточенный как лезвие бритвы. При своей остроте он был достаточно тяжелым, что позволяло мне использовать его как топор. Десятком ударов я срубал ствол засохшего деревца средней толщины, которого хватило бы для костра не менее, чем на пару часов.

Леха же всегда брал в лес топор. Подобно леснику с картинки, с топором за пазухой, мой друг выдвигался на поиск самого большого сухостоя. Когда сам, а когда с нашей помощью, он подрубал и валил его, после чего волок бревно к костру. Но в какой-то момент в глубине Лехиных глубин стали происходить размышления и даже смелые прожекты новых – совершенных форм заготовки дров. Он все чаще сетовал, что мы уже не дети, и все эти шалости и игры в индейцев с топорами и мачете пора прекращать. Как я уже говорил, незадолго до нашего похода он все же приобрел бензопилу. Не самую большую и мощную, но вполне достаточную, чтобы за пять минут превратить взрослое дерево в аккуратную кучку дров.

Насколько духи дачи и призраки леса в целом отнеслись бы к такому значительному и, я бы даже сказал, вызывающему отступлению от ритуала, угадать было сложно. Но факт остался фактом: Лехина пила в тот вечер звучала в лесу первый и последний раз. Исправно пилила она примерно десять минут. Потом замолчала навсегда…

Все-таки ритуалы, как составные действия любого культа, элементы не случайные, а напротив – даже необходимые. Ведь часто сам процесс для нас важнее результата. Как знать, возможно наши лесные походы и сохранились в моей памяти как самые яркие впечатления молодости именно из-за трудностей и препятствий, что мы преодолевали все вместе, подобно древнему племени. Наверно потому, что в лесу не было бензопил, шезлонгов, мангала и готового угля, а каждое бревно добывалось потом (а иногда даже кровью), те шашлыки и были столь хороши, как никакие после. И даже гречневая каша с говяжьей тушенкой, приготовленная в военном котелке, была так изумительна лишь потому, что путь к ней пролегал через ночной лес и сопутствующие ритуалы. Они не просто заставляли нас что-то делать, но не давали забыть, почему мы это делаем и зачем. А может, духи дачи просто не оценили тогда всего блеска рационализаторской идеи Лехи? Как бы то ни было, но грохочущий дебют бензопилы в ту же ночь оказался ее последней гастролью в Сарматском лесу.

Помню, как сегодня: было выбрано самое высокое, еще не упавшее, но уже полностью высохшее изнутри дерево, стоявшее на краю поляны. Леха заранее изрядно повозился с пилой, что-то откручивал, а затем усердно затягивал гаечным ключом. К ночной свежести леса примешивались запахи бензина и машинного масла. В какой-то момент, сдув волосы с запотевшего лба, он обвел нас триумфальным взглядом, в котором сверкнули искры не только отразившегося костра, но и демона прогресса. Это был даже не Лопахин со своими топорами против вишневого сада, а нечто большее! Несколько раз Леха дернул за тросик – стартер зарычал, завелся и пила довольно громко зарокотала в ночи. Триумф техники с двигателем внутреннего сгорания, пусть и кратковременный, подарил нам запас дров практически на всю ночь. А вот все дальнейшие попытки оживить агрегат оказались тщетны. Что-то в ней чихало, что-то рычало, но повторно у Лехи запустить бензопилу уже не вышло. Он тогда говорил что-то про гарантию, про то, что дома разберет ее и все отладит.

Забегая вперед, скажу, что впоследствии пила так и не ожила, а Леха Кириченко не скоро поехал с нами на дачу.

12

Надеюсь, рассказом о подробностях наших походов, немного сбивчивым и ностальгическим, я не сильно утомил внимательного читателя. События того вечера и все последующее происходило действительно так (ну или почти так), как я описываю. Детали повествования и характеры моих друзей, равно как и других героев, будут раскрыты далее непременно. Но хотелось бы, чтобы читатель понимал полноту нравов и обстоятельств, что в те годы определяли саму суть нашей дружбы, нашего (если можно употребить это старинное французское слово) шарабана.

13

Ритуал приготовления мяса был в самом разгаре. Саня неспешно помахивал картонкой и угли, на которых жарился шашлык, вспыхивали красным, желтым и даже глубоко-фиолетовым жаром.

– Сегодня все мясо уместилось на три шампура? – спросил Тимур, возникший откуда-то из мглы.

– Да.

– Это шикарно…

– Это кошерно, – сказал Саня.

– Как хорошо-то, – уселся Тимур к костру, – пацаны, если все-таки случится конец света, то я хочу встретить его здесь.

– Я тоже… Только там, на камнях, на краю поляны, – уточнил Санек.

Разговоры про конец света в две тысячи одиннадцатом году были довольно распространенным явлением, потому как наступления его ждали всего-то через год – в две тысячи двенадцатом. Тогда якобы заканчивался календарь племени Майя и множество фильмов, сериалов, публикаций в желтой прессе были посвящены этой теме. Они плодили нелепые слухи, домыслы и шутки. Обсуждали, в частности, каким этот конец окажется, а также что лучше делать, когда он все же наступит. Поэтому остроты про скорый армагеддон были в ту пору естественным продуктом эсхатологического маркетинга. Как известно, ожидание конца света очень хорошо продавалось практически во все времена, хотя мало кому в истории удавалось его дождаться.

Когда мясо было прожарено и все было готово к ужину, на месте углей вновь следовало разжечь костер, чтобы он осветил полуночный мрак. Тогда Максим извлек из своего вещмешка какой-то старый журнал. Такие раньше в изобилии печатали еще не на глянцевой, а на газетной бумаге – теперь она пожелтела, а текст и фотографии на страницах выцвели. Видимо, журнал много лет валялся где-то на даче у Санька, ожидая своего часа как полезная макулатура. Обложка уже была оторвана и использована ранее для розжига, а потому даже названия этого во всех смыслах желтого чтива откуда-то из конца девяностых я не назову.

– Максим Иваныч, поджигай! Дай света, – сказал Саня. Он частенько обращался к Максу по отчеству – не фамильярно, а тепло и уважительно, словно в старом советском кино. Поэтому я в своем рассказе тоже иногда буду называть Максима именно так – по имени-отчеству. Хотя все мы были сверстниками и, разумеется, на «ты», полное обращение «Максим Иваныч» уже вошло в наш компанейский лексикон.

– Погоди, Саня, – отозвался Макс, – я тут одну заметочку оставлю, – и он аккуратно вырвал из журнала один лист, который отложил в сторонку.

– Что там? – поинтересовался Леха. – Очередная сенсация про то, как оборотень, убивавший бирюлевских проституток, оказался сводным братом губернатора?

– Ну почти, – улыбнулся Максим Иванович, – тут про могилу Тамерлана. Пишут, что над ней неоднократно было зафиксировано какое-то свечение, а приборы до сих пор показывают повышение электромагнитного фона.

– Да, я когда-то читал про то, что гроб Тамерлана нельзя было вскрывать, и что с ним якобы связано проклятье, – сказал Саня, – вроде бы из-за того, что гробницу вскрыли, и началась война.

– Раскопки могилы Темура начали утром 21 июня 1941 года, – прочитал Максим, – это документальный факт. Участники экспедиции отмечают, что с утра у всех было угнетенное и подавленное настроение. Сначала погас свет по неизвестным причинам, затем остановилась лебедка. Оператор Малик Каюмов вышел на перерыв в чайхану, где встретил троих стариков, которые указали на место в старинной книге, где упоминалось, что нельзя раскапывать могилу Темура, так как начнется война: «Кто вскроет могилу Тамерлана – выпустит на волю духа войны. И будет бойня такая кровавая и страшная, какой мир не видал во веки вечные...»

– Правильно. Когда Тимур отдыхает, его лучше не будить, понятно вам, сынки? – с назиданием сказал Тимур и показательно улегся под дуб.

– Так он Тéмур, а ты – Тимур! – заметил Леха.

– К черту мелочи… – ответил Тимур.

После зловещей паузы, которой поверил бы и Станиславский, Максим продолжил:

– Свет включился так же, как погас, сам по себе, и работы возобновили. Могильная плита была очень тяжелая, но под ней было еще две. У скелета, извлеченного из могилы, была повреждена коленная чашечка, и это стало подтверждением, что в могиле похоронен Великий Хромец. Члены экспедиции вернулись в гостиницу, включили приемник и услышали на английском канале новость о том, что немцы вторглись в СССР. Фактом также является и то, что практически сразу после захоронения (с соблюдением канонических обрядов) останков Тимуридов, Советская Армия одержала победу под Сталинградом. Это, в свою очередь, стало переломом в ходе всей войны.

Когда Максим дочитал до этих слов, тлевший в углях журнал, из которого были вырваны страницы про Тамерлана, резко вспыхнул и озарил наши лица ярким огнем. Я подсел к пламени поближе, протянул руки, как будто хотел согреться, хотя совсем не замерз. Последняя летняя ночь была хоть и свежей, но еще не столь холодной. А Максим Иванович бросил в огонь несколько веток, после чего костер возродился и теперь ярко освещал опушку меж деревьев, и нас, сидящих кружком. Ни я один, а все мы практически одновременно подались к огню. Никто не поднял пятых точек и не подсел ближе, просто взоры, наклон корпуса, вытянутые руки – все указывало на то, что костер стал точкой притяжения для всех пятерых.

Мне думалось, что неслучайно человек, приручив огонь, в последующие века переманил его вслед за собой в свое жилище и поселил в печах и каминах, подкармливая дровами и заговорами. А когда огонь физически стало невозможно, да и не нужно держать в многоэтажных коробках, быстро придумал ему замену в виде телевизора. Огоньки в овальных кинескопах стали из черно-белых цветными, а позже они возгорались в матрицах из плазмы или в жидких кристаллах. По меркам ранних эпох огонь был не только стихией, но целой магической ретортой, способной показывать и рассказывать человеку истории из всех уголков земли, проповедовать новые идеи и смыслы. А в наши дни уже не камины, а экраны собирали по вечерам семьи, заставляя их заворожено вглядываться в мелькание огоньков, пытаясь в этих свечениях прозреть прошлое и будущее.

Саня, словно услышав мои мысли, спросил:

– Почему человека всегда так тянет к огню? И почему люди так любят смотреть на огонь, могут часами вот так глядеть, как под гипнозом?

Говоря это, Санек сам смотрел на костер не отрываясь.

– Я вот заметил, что все светловолосые, – продолжил он, – особенно рыжие, вообще от огня не отходят.

– Кто? – переспросил Максим, не расслышав. – Рыжие люди?

– Да, рыжие. Когда мы собираемся, не отходят от костра, постоянно подбрасывают ветки, что-то поправляют. Даже когда огонь не нужен. Их будто тянет к нему магнитом. Черт его знает, наверное, это уже сформировалось за тысячи лет в нас. А рыжие – они же потомки викингов. А там всегда очень холодно, очень суровые условия. На севере, если нет огня, это – смерть.

Нужно пояснить, что Санек имел в виду не только всех рыжих вообще, но и говорил о конкретных своих друзьях, двух братьях с яркими рыжими волосами и веснушками, что частенько гостили на даче. Кроме как по имени, он часто называл их рыжими за глаза (да и в глаза тоже).

Трудно сказать наверняка, насколько с его рассуждениями согласились бы генетики или антропологи, но в этом была своя правда, и основывалась она не только на наблюдениях Санька.

– Огонь помогал выжить, – ответил я, – защищал от хищников.

– Да, ночью, как сейчас, огонь заменяет нам солнце. Это как частичка солнца на земле. Поэтому все языческие ритуалы поклонения солнцу были связаны с огнем. Прыжки через костер, и прочее.

– А древних персов вообще называли огнепоклонниками, – добавил Леха.

– Так что мясо, приготовленное на огне – это вкус древности, – заключил Саня и взял один из шампуров, – приступим.

Мы разлили по походным металлическим рюмкам горькую настойку на травах, о которой я еще скажу далее, достали бутыль с острым соусом, разложили свежие овощи и зелень, после чего принялись за трапезу. Куски нежного куриного филе мы не снимали с шампуров в тарелку, а сразу отправляли в рот, обхватив куском лаваша.

После еды можно было отдохнуть. Кто-то проваливался в сон, а кто-то медитировал и созерцал природу до самого восхода. Мы с Максимом обычно до рассвета так и не засыпали. Остальные, напротив – отваливались от костра и могли кипеть под шелестящими сводами ясеней и дубов до прихода солнца. Рядом с Саней послушно лежал Бумер. Он иногда приподнимал голову, смотрел в костер, а потом опять клал морду на лапы и мирно дремал.

Я же, как и Максим, в лесу испытывал прилив бодрости и крепко заснуть не смог бы даже при желании. Поэтому мы после трапезы какое-то время сидели у огня, подкидывали свежих дров в костер, спорили о политике, после чего отправлялись на поляну.

Близился рассвет.

14

С Максимом Ивановичем судьба свела нас в одной группе на первом курсе юридического факультета. С тех пор мы сошлись во многих общих интересах: от политики и экономики до музыки и кино. К тому же, сразу после окончания учебы мы оказались с ним в одной конторе на государевой службе. После недолгого периода обретения нами первичного стажа я закончил аспирантуру и остался преподавать в университете, а Максим через несколько месяцев перешел на работу в правительство нашего края.

Он сидел в самом центре города, с парковкой за шлагбаумом и окнами, выходящими на центральную площадь и филейную часть Ильича. Что и говорить, все мы знали Ильича в лицо, с кепкой в руке, прижатой к груди… Ежедневно, прогуливаясь по площади, горожане видели его в фас или профиль. Но только для чиновников правительства – обитателей бывшего Дома Крайсовета – открывался особый, эксклюзивный вид на обратную сторону личности Вождя Мировой Революции (можно сказать, темную сторону Луны). Несомненно, что тот, кому открывалась столь сокровенная перспектива, мог уверенно сказать про себя: «Государство – это Я!».

Впрочем, Максим Иванович, оказавшись внутри аппаратной работы, денно и нощно обеспечивающей всеобщее благоденствие, не рассматривал ее как какую-то привилегию. Напротив, он отзывался о своей работе как о рутине, ничего общего не имеющей с романтизируемыми в массовом сознании представлениями о политических процессах и властных интригах. Давно подмечено, что в представлениях населения нашего могущество верховной власти сильно преувеличено. В то время народ управляется скорее промыслом Высших сил, хотя верит, безусловно, во всесильность верхних этажей правительственных зданий. Подковерные интриги, при этом, в основном касаются лишь борьбы за должности, кабинеты и служебные авто, а также возможности контролировать бюджетные потоки, которые данные должности и кабинеты дают. Максим Иванович, зная его воспитание и характер, был чужд лизоблюдства и, напротив, исполнен честолюбия, чтобы за эти самые верхние этажи бороться иначе, чем добросовестною службой. А тогда, в молодости, начинать ему свою карьеру в правительстве приходилось с самых нижних этажей.

15

В предрассветный час мы с Максимом, свесив ноги с выступавшей известняковой плиты, сидели на краю верхней части поляны, откуда начинался долгий пологий спуск. Возвращаясь к альбому «Наутилуса», который сегодня сопровождал меня на пути через лес, мы сидели на склоне холма, у которого действительно не было вершины. Но в этот раз я слушал не музыку, а лишь степной ветер. Когда небо на востоке должно было светлеть, он разгонялся над поляной, волновал травы и цветы и сильнее обычного, даже теплой летней ночью, шелестел в кронах деревьев.

Луна уже норовила нырнуть за горизонт. Звезды проступали над нами все отчетливее, их становилось больше, и небо над головой сразу казалось глубже на несколько сотен тысяч световых лет.

В такие минуты, когда я глядел вдаль, в ночную степь, слушал шепот трав, думать и говорить можно было или о чем-то важном, или же ни о чем. А потому как давно доказано, что молчать о чем-то важном гораздо продуктивнее, нежели о нем говорить, мы с Максимом Ивановичем могли подолгу молчать. При том каждый молчал о своем.

Минута за минутой, и ночные контрасты незаметно распадались в сумеречной дымке. Фиолетовое тонуло в сером и розовом. С рассветом в лесу замолкли совы. Зато в траве по всей поляне, со всех сторон, все громче щебетали на разные лады луговые птицы. Свистели, щелкали, а иные – почти по-лягушачьи квакали.

Слоеный пирог горизонта светлел, и виднелись теперь отчетливо очертания плоской Стриж-горы. Все ее плато было обрамлено таким же диким и заповедным лесом, в центре которого колосилась похожая на нашу поляна, только в несколько раз больше. Там тоже росли заповедные цветы и травы, занесенные в Красную книгу. Несколько веков в этих краях их собирали знахари и врачи, готовили из трав настойки, рецепты которых потом легли в основу легендарного «Стрижика». Эта сорокоградусная настойка даже здесь, на Кавказе – в краях вин и коньяков, считалась эликсиром, соединяющим эгалитарную форму и элитарное содержание. Именно «Стрижик» мы пили сегодня, и вообще считали его вкусовой букет лучшим аперитивом для употребления в Сарматском лесу.

В советские годы один из генеральных секретарей, выходец из этих мест, построил себе на Стриж-горе резиденцию-пансионат прямо в центре заповедного Черного леса (так он назывался). К той резиденции вел извилистый серпантин, упиравшийся в шлагбаум посреди чащи. Кто знает, может, это было и к лучшему для нетронутой природы и заповедной поляны. Глядя на ее пологие спуски, я подумал, что неплохо было бы как-нибудь сходить в поход на Стриж-гору.

Как-нибудь…

А может, не как-нибудь, а прямо сейчас? Это «как-нибудь» может значить в нашей жизни то же самое, что и «никогда».

Тогда на поляне, оказавшемуся, без сомнения, в центральной точке мироздания, мне казалось после уже пройденного, съеденного и выпитого, посилен любой маршрут, а любое приложение силы будет успешным, ведь Космос был со мной заодно. Со своей Земли я смотрел на Него, Он – на меня, и земное расстояние, равно как и время, казались не столь значительными и даже смешными. К тому же, Космос был заодно с вечностью.

А как там, интересно, в вечности? Там ведь все так же, как всегда и везде, только вот незадача – там нет ни «всегда», ни «везде». Откуда, спрашивается, в вечности может найтись место для пространства и времени? Как бы то ни было, поляна под звездным небом была для меня ближе к вечности, чем любое другое место. Да и много еще чего мне могло показаться в такие минуты миросозерцания. Я становился мистиком, причем в самом что ни на есть буквальном, древнегреческом смысле этого слова. Ведь все мистическое – это лишь то, что мы способны узреть с закрытыми глазами. Увидеть не видя.

Чтобы прикоснуться к чему-то запредельному, для начала надо приблизиться к пределу. А пределом этого мира для меня, как и для моих друзей, оказывался обрыв нашей поляны – в самом сердце древнего Сарматского городища. И, как мы выяснили в самом скором времени, в этом месте действительно пролегла одна из границ нашего обыденного мира.

16

Из вязкой дремы философских размышлений меня выдернул шелест травы и быстрых шагов, которые были все ближе и ближе. Я обернулся и заметил чуткие уши, что торчали над луговой зеленью. Оказалось, что к нам прибежал Бумер. Он что-то вынюхивал, а затем присел между мной и Максимом, сложив лапы и положив на них морду. Следом из леса вышел его хозяин – Александр Сергеевич. Санек, судя по заспанному виду, только встал и решил взглянуть на последний рассвет этого лета.

– Часто, когда я сижу на этом склоне, – сказал Саня, – представляю себе, что это мог бы быть берег моря. Почему-то у меня не проходит ощущение, что как-то раз я приду сюда, а тут будет песок, или галька, а дальше – бескрайняя вода. И что волны будут накатывать прямо к спуску с поляны, одна за одной.

– Да, было бы неплохо, если б тут был пляж, – сказал Максим Иванович, – только тогда здесь будет полно марамоев, и мы тут уже так спокойно не полежим.

Я улыбнулся про себя словам Макса. Умел он лаконично обозначить острую социальную проблематику даже в теоретическом контексте.

– Нет, Максим Иваныч, никаких марамоев мы к морю не допустим. Это был бы наш, частный пляж. Кооперативный. Со своим блэк-джеком…

– Тогда можно, – успокоился Максим.

– А ведь здесь и впрямь когда-то было море, – сказал я, поднимаясь с земли и усаживаясь поудобнее на большой желтый валун из ракушечника, – Сарматское море. Все эти камни, на которых мы сидим – из ракушек, вы же не забыли? Под плодородным слоем земли – тоже песок и спрессованные ракушки. Выходит, мы и так сидим на пляже. А может, и на дне морском.

– Да, хорошо здесь было тогда. Всех этих домов еще не было, – добавил Максим, указав большим пальцем куда-то за спину. Там, за лесополосой, действительно подбиралась к лесу многоэтажная городская застройка: за последние годы скорость ее движения только возросла. В подтверждение его слов откуда-то с недалеких дач залаяла вдруг проснувшаяся собака.

– Кто-то из древних говорил: когда поднимается вода, рыбы едят муравьев, но когда вода уходит – муравьи едят рыб, – сказал я, – это значит, что никто не должен полагаться на свое сегодняшнее превосходство. Если раньше тут плавали рыбы, то потом их доели муравьи… а теперь люди построили на их муравейниках дома.