СВЕТЛЫЙ МАЙК И СЕРДЦЕ ВСЕЛЕННОЙ 10.0.

– Аня, Павлик, Майк?

– Мы готовы, – ответили мы хором.

– Дед?

– Кофеварка со мной, – кивнул дед, поглаживая своё детище, которое всё ещё переливалось всеми цветами, но уже спокойнее. – Она теперь наш штурман. Правда, дорогая?

Кофеварка мигнула в ответ. Казалось, она тоже понимала серьёзность момента.

– Тогда в путь.

Мы вышли во двор. Там, на импровизированной стоянке, стояла наша «Медуза» – старый, потрёпанный, но любимый корабль, который дед за годы приключений довёл до ума. Теперь он мог не только летать, но и печь пирожки прямо в гипердрайве, а ещё у него был режим «невидимость». Правда, работал он только тогда, когда никто не смотрел, и только если очень попросить.

– Красавица, – сказал дед, поглаживая обшивку. – Не подведи нас.

«Медуза» мигнула огнями в ответ. Казалось, она тоже соскучилась по приключениям.

– Прощай, Земля, – сказал Павлик с пафосом, оглядывая двор, где прошло его детство, где каждый уголок был пропитан воспоминаниями.

– Ты чего? – удивилась Аня. – Мы же вернёмся.

– А вдруг? – Павлик пожал плечами. – Надо прощаться по-человечески. Вдруг в последний раз.

– Не каркай, – одёрнула бабушка. – Вернёмся. Куда ж мы денемся. У меня ещё пирожки не допеклись. Я их в дорогу взяла, но это только первая партия.

Мы погрузились на борт. «Медуза» взревела двигателями, оторвалась от земли и через минуту уже была в космосе. В иллюминаторе мелькнула тётя Зоя, машущая платком, и Полозов, строчащий что-то в блокноте – наверное, главу «Как Светловы в последний раз отправились спасать вселенную».

– Интересно, что он пишет? – задумался Павлик.

– Наверное, наш некролог, – мрачно пошутил Громов-старый. – На всякий случай.

– Громов, не каркай, – одёрнула бабушка.

– Я не каркаю, я констатирую факты. У него блокнот всегда наготове.

– У него блокнот наготове с первой книги. И ничего, живём.

– Пока живём, – философски заметил Чих.

«Медуза» летела вперёд, к Сердцу Вселенной. Звёзды за стеклом казались такими близкими и такими чужими одновременно. Где-то там, за пределами известных галактик, ждала разгадка. Ждал финал.

– А знаете, – сказал вдруг Майк, – я почему-то уверен, что всё будет хорошо.

– С чего бы? – спросил Павлик.

– Потому что мы вместе. А вместе мы уже столько всего пережили. И вселенную стирали, и время чинили, и с богами чай пили. Что нам какое-то Сердце?

– Логично, – кивнул Чих. – Хотя в моей практике были случаи, когда именно уверенность и губила.

– Чих, не нагнетай.

– Я не нагнетаю. Я предупреждаю.

– Это разные вещи?

– В моём возрасте – да.

Мы рассмеялись. Даже Громовы улыбнулись. А «Медуза» летела вперёд, оставляя за собой шлейф из пирожковых крошек, которые почему-то светились в темноте.

Впереди было путешествие к Сердцу Вселенной.

Впереди были пираты, забытые боги и древние цивилизации.

Впереди был финал.

Но это уже совсем другая история.

Глава 1. Последний пирожок на Земле

(или Как мы собирались в дорогу, и почему бабушка взяла три мешка муки, Громовы чуть не разнесли квартиру, а Павлик пытался запихнуть в рюкзак веник, и у него почти получилось)

«Сборы в нашей семье – это отдельный вид искусства, граничащий с катастрофой. Бабушка пекла пирожки так, что дым стоял коромыслом и соседи думали, что мы открыли пекарню. Дед разговаривал с кофеваркой на «вы» и уговаривал её не ломаться в самый ответственный момент. Громовы спорили, кто главнее, и в ход пошли не только слова, но и бластеры. Павлик пытался запихнуть в рюкзак балалайку, учебник алгебры (для веса) и веник, и, кажется, у него почти получилось. Аня рыдала над дневником, понимая, что это последняя глава. Чих читал книгу «Как пережить конец света и не подавиться пирожком» и делал пометки на полях. А я просто смотрел на это и думал: «Как мы вообще до сих пор не взорвали всю планету?» И, кажется, в этот раз мы были близки к этому как никогда.»

Утро перед отлётом началось не с рассвета, а с того, что бабушка врубила духовку на полную мощность в половине пятого утра. Весь дом наполнился таким ароматом, что даже соседи, которые обычно спали до десяти, повысовывались из окон и принюхивались, как собаки, почуявшие дичь.

– Зина, ты чего творишь? – донёсся грозный голос тёти Зои с третьего этажа. – У меня внуки проснулись! Думают, что рай наступил! Они теперь есть хотят, а у меня только вчерашний суп!

– Пусть привыкают! – крикнула бабушка в форточку, не прекращая колдовать над тестом. – Может, это их последний шанс понюхать настоящие пирожки перед концом света!

– Опять конец света? – вздохнула тётя Зоя так, будто это было рядовое событие, вроде субботника. – Ну у вас и жизнь… Я за солью зайду попозже! И за пирожками!

– Заходи, Зоя! – крикнула бабушка. – На всех хватит! Если мы, конечно, не умрём до вечера.

На кухне творилось нечто невообразимое. Противни сменяли друг друга с космической скоростью. Бабушка, облачённая в свой легендарный фартук с надписью «Половник – моё второе я», металась от плиты к столу и обратно с грацией балетной примы. Пирожки с капустой, с мясом, с яблоками, с творогом, с вишней, с картошкой, с грибами, с крапивой (бабушка экспериментировала), с чем-то ещё, что пахло так загадочно, что даже Чих, который обычно не интересовался едой, отложил книгу «Микробиология для чайников» и принюхался.

– Бабушка, это что за запах? – спросил он, подходя ближе и нервно подёргивая носом. – Я за миллион лет такого не встречал. Это что-то новое? Какая-то неизвестная науке специя?

– Это секретный ингредиент, – таинственно ответила бабушка, подмигнув. – Валерианка. Для успокоения нервов. Вдруг в Сердце Вселенной будет шумно и страшно. Съедим пирожок – и сразу спокойно.

– Валерианка в пирожках? – переспросил Чих, и его усы затряслись. – Это же усыпительное! Мы же заснём прямо в космосе!

– Вот именно. Если что – съедим по пирожку и заснём. А проснёмся – глядишь, всё уже само рассосалось. Вселенная, она умная, сама разберётся.

– Бабушка, ты гений, – восхищённо сказал Чих. – Стратегический запас снотворного на случай паники. Я запишу этот рецепт в свою книгу.

– Записывай, милый, записывай. Пригодится.

Павлик, привлечённый ароматом, выполз из своей комнаты в пижаме, с взлохмаченными волосами, похожими на гнездо космической птицы, и сонными глазами, которые, однако, мгновенно приобрели хищное выражение при виде гор пирожков.

– Бабушка! – завопил он, бросаясь к столу. – Ты зачем столько? Мы же не съедим!

– А вдруг там есть нечего? – ответила бабушка, ловко шлёпнув его по руке половником, когда он уже почти схватил пирожок с крапивой. – Руки помой сначала! Вдруг там, куда мы летим, микробы такие, что от грязных рук вселенная быстрее схлопнется?

– Бабушка, микробы в космосе не живут, – авторитетно заявил Чих, водружая на нос пенсне и принимая учёный вид. – Там вакуум. А в вакууме, как известно, никто не живёт. Кроме тараканов, но это отдельная история, которую я расскажу как-нибудь за чашкой чая.

– А ты откуда знаешь? Ты там был? – прищурилась бабушка, продолжая ловко лепить пирожки.

– Был, – вздохнул Чих, и его голос приобрёл мечтательные нотки. – Миллион лет назад. Летал по разным галактикам, изучал местную флору и фауну. Там действительно микробов нет. Зато есть пыльца космических цветов. На неё у меня жуткая аллергия. Я тогда три года чихал, пока не нашёл антидот. Чихал так, что одна маленькая планета даже изменила орбиту. Её жители до сих пор празднуют День Великого Чиха. Представляете? Они каждый год надевают противогазы и чихают хором.

– Тогда чихать будешь в платок, – строго сказала бабушка, протягивая ему носовой платок с вышитыми цветочками и надписью «Светловы навсегда». – Чтобы пирожки не заляпать. У меня каждая крошка на счету. Эти пирожки могут спасти вселенную. Или хотя бы поднять нам настроение в трудную минуту.

– Понял, – кивнул Чих и уткнулся обратно в книгу, но платок предусмотрительно положил рядом, на всякий случай.

Павлик тем временем улизнул в ванную, наспех ополоснул руки (больше для проформы, чем для гигиены) и вернулся уже с мокрыми волосами, но сияющий, как начищенный самовар. Бабушка, сжалившись над его страданиями, протянула ему пирожок с мясом.

– На, ешь. Последний раз на Земле, между прочим.

– Почему последний? – с набитым ртом спросил Павлик, и крошки полетели во все стороны, приземляясь на пол, на стол и даже на голову Чиху.

– Потому что следующие будем есть в космосе. А это, считай, другие ощущения. Невесомость, знаешь ли, меняет вкус.

– А как? – заинтересовался Павлик, проглатывая пирожок и тут же хватая следующий.

– Говорят, пирожки в невесомости кажутся слаще, – вмешался Чих, стряхивая крошки с головы. – Я однажды пробовал. Правда, это были не пирожки, а космические галеты, но принцип тот же. Они плавали вокруг меня, и я ловил их ртом. Было весело, но крошки потом месяц из скафандра вытряхивали.

В углу кухни дед Игнат возился с кофеваркой, и это было зрелище, достойное отдельной главы. Он разложил перед собой целый арсенал инструментов: отвёртки всех размеров, паяльники с разными насадками, мультиметр, который пищал на разные голоса, какие-то микросхемы, рассыпанные по полу, и даже стетоскоп, которым он прикладывался к корпусу и слушал, что творится внутри, с видом заправского кардиолога.

– Дед, что с ней? – спросил я, подходя ближе и с ужасом глядя на разобранный агрегат, который за годы приключений стал нам почти родным. Кофеварка лежала на столе в полной беспомощности, её внутренности были выставлены напоказ, и это зрелище напоминало вскрытие в морге.

– Боюсь, не выдержит, – признался дед, вытирая пот со лба рукой, испачканной в машинном масле и канифоли. – Столько лет верой и правдой служила, порталы открывала, галактики стирала, джаз играла, массаж спины делала, шахматы жульничала… а теперь такой рывок. Сердце Вселенной – это вам не шутки. Там такие перегрузки, что даже я не уверен в её прочности. Она может просто не выдержать.

– А что с ней? – забеспокоился Светик, подходя и кладя лапку на кофеварку. Он замер, прислушиваясь к её внутренним вибрациям, и его свечение начало меняться – от спокойного золотистого к тревожному фиолетовому, а потом и к синему. – Она… она волнуется. Я чувствую. Она боится.

– Волнуется? – удивился дед. – Кофеварка? С каких пор?

– У неё есть душа. Я же говорил. – Светик говорил тихо, почти шёпотом. – Она боится, что не справится. Что подведёт нас в самый ответственный момент. Что её энергии не хватит, чтобы открыть портал в Сердце Вселенной. Но она очень хочет помочь. Она говорит… – Светик замер, вслушиваясь, и его свечение стало мерцать, как пульс. – Она говорит, что это её последняя миссия. Самая важная. И что она сделает всё, чтобы мы долетели. Даже если придётся сгореть.

– Последняя? – насторожился дед. Голос его дрогнул, и я впервые увидел в его глазах что-то похожее на страх. – Ты хочешь сказать, она…

– Ну, главная, – быстро поправился Светик, заметив реакцию деда. – Самая главная. А после неё можно и на пенсию. Как дядя Вася. Будет стоять на полочке, кофе варить и вспоминать былые приключения. Может, даже мемуары напишет.

Дед вздохнул, погладил кофеварку по корпусу и прошептал: «Ну, давай, родная. В последний раз. Не подведи. Я в тебя верю». Кофеварка мигнула в ответ – один раз, но так ярко, что на миг показалось, будто она улыбнулась.

Из коридора донеслись крики, от которых, казалось, задрожали стены. Громовы снова спорили. На этот раз громче обычного. Намного громче. Казалось, они готовы были сойтись в смертельной схватке.

– Я главный, потому что старше! – орал старый Громов, размахивая бластером так, что искры летели во все стороны. – У меня опыта больше! Я сто лет службы! Я такие операции проворачивал, что тебе и не снилось! Я в одиночку брал крейсеры!

– А я главный, потому что у меня больше перспектив! – парировал молодой, тоже хватаясь за оружие и принимая боевую стойку. – Ты уже старый, тебе на пенсию пора! Ворчать на балконе! А я ещё молодой, полный сил и идей! У меня рефлексы быстрее! Я быстрее стреляю!

– Перспектив у него! – старый Громов аж покраснел от возмущения, и его усы встали дыбом. – Ты ещё не нюхал пороху! Ты в настоящей переделке не был! Ты даже не знаешь, как пахнет жжёный антиматериал!

– А ты уже нюхал, и теперь от тебя пахнет нафталином! И махоркой! И ещё чем-то старческим, из дедства! Из музея!

– Это опытом пахнет, щенок! Опытом, который тебе и не снился!

– Это пенсией пахнет! И склерозом! Ты, наверное, уже забыл, как бластер перезаряжать! И где у него предохранитель!

– Молодой, договоришься у меня!

– А что ты мне сделаешь? У тебя спина болит! Ты даже бластер ровно навести не можешь! Стреляешь, как бабушка половником – куда попало! А если попадёшь – то по своим!

– Да я в твоём возрасте…

– В моём возрасте ты ещё под стол пешком ходил и в песочнице играл! У тебя даже бластера не было!

– У меня была рогатка! И я из неё лучше стрелял, чем ты из своего новомодного бластера!

В коридор выглянула бабушка с половником в одной руке и скалкой в другой. Её лицо не предвещало ничего хорошего. Она стояла в дверях, как статуя возмездия, и молча смотрела на перепалку.

– А ну цыц оба! – рявкнула она так, что у Громовых, кажется, волосы зашевелились (у старого – усы, у молодого – ещё жидкая щетина). – Ещё раз услышу ваши перепалки – останетесь на Земле! И будете с тётей Зоей чай пить и обсуждать, как мы там без вас справляемся! Она вам такой скандал устроит – мало не покажется! Она умеет, я знаю!

Громовы мгновенно заткнулись и, как провинившиеся школьники, поплелись на кухню, пряча бластеры за спины.

– Чай будете? – миролюбиво спросила бабушка, протягивая им по пирожку. – Пирожки с вишней. Вишня успокаивает. И валерианка там тоже есть, на всякий случай.

– Будем, – буркнули оба хором и уселись за стол, сверля друг друга взглядами, но уже без прежней агрессии.

Павлик тем временем носился по комнате, пытаясь утрамбовать рюкзак. Это было зрелище не для слабонервных, достойное кисти художника-сюрреалиста. Рюкзак лежал на кровати, раздутый до невероятных размеров, и из него торчали самые неожиданные предметы. Казалось, он вот-вот лопнет по швам.

Инвентаризация содержимого рюкзака Павлика:

балалайка (разумеется, её он ни за что не оставил бы, даже под угрозой смерти),

три пары носков (одна пара оказалась Анина, но Павлик делал вид, что не замечает, и отводил глаза),

учебник алгебры (который он брал «для веса», но на самом деле втайне надеялся, что в Сердце Вселенной найдутся мудрецы, которые решат за него все задачи, и он наконец-то сдаст экзамен, а может, даже получат стипендию),

запасные струны для балалайки (три комплекта, на всякий случай, потому что струны имеют привычку рваться в самый неподходящий момент),

огромный пакет с пирожками (тайком стащенный с кухни, когда бабушка отвернулась, чтобы шлёпнуть Громовых),

фонарик (почему-то три штуки, разных размеров и мощностей),

компас (на всякий случай, хотя в космосе он бесполезен, но Павлик верил в чудеса),

фотография всей семьи в тяжёлой деревянной рамке (трогательно, но рамка была стеклянная, тяжёлая и занимала полрюкзака),

и почему-то старый веник, который Павлик нашёл в чулане и решил, что он absolutely необходим в космическом путешествии.

– Павлик, зачем тебе веник? – спросила Аня, наблюдая за этим бедламом с выражением лёгкого ужаса на лице и отвращения.

– А вдруг там будет, чем мести? – логично ответил Павлик, продолжая пихать веник глубже, отчего рюкзак жалобно застонал.

– Где «там»?

– Ну, в Сердце Вселенной. Вдруг там грязно? Вдруг там пыль веков накопилась? А мы придём такие, а мести нечем! Неприлично! Надо же поддерживать чистоту в сакральных местах!

– Павлик, в Сердце Вселенной не бывает грязно, – терпеливо объяснила Аня, закатывая глаза. – Там только энергия и, возможно, древние пирожки. По легенде.

– А вдруг энергия в виде пыли? Как на старых чердаках?

Чих, не выдержав, закатил глаза и отложил книгу:

– Я за миллион лет не встречал пыли в сакральных местах. Там всё стерильно. Как в операционной. Даже чище. Там даже бактерии не живут, потому что энергия их испепеляет. А пыль – тем более.

– А вдруг они любят уют? – не сдавался Павлик и продолжил пихать веник в рюкзак, который уже трещал по швам и издавал подозрительные звуки.

– Павлик, у нас есть Светик. Он будет светить. Свет – это и есть уют. А веник – это пережиток прошлого. Оставь его здесь.

– Свет – это свет, а веник – это веник, – резонно заметил Павлик. – Вещи разные. Светом не подметёшь.

Бабушка, зашедшая проверить сборы, только покачала головой и всплеснула руками:

– Павлик, положи веник обратно в чулан. Лучше возьми носки. Носки в космосе нужнее. Там холодно. Очень холодно. А у тебя ноги мёрзнут.

– Носки у меня есть! – гордо заявил Павлик, указывая на торчащие из рюкзака синие носки. – Три пары! Целых три!

– А где? – спросила Аня, заглядывая в рюкзак и внезапно бледнея. – Это же мои носки! Те, что мне бабушка связала на прошлый Новый год! С оленями!

– Твои? – Павлик сделал удивлённое лицо, настолько фальшивое, что даже Чих хмыкнул и покачал головой. – А почему они у меня?

– Потому что ты их стащил! Из моей комнаты!

– Я думал, это мои! Они же синие!

– У тебя все носки серые! Всегда были серые! Ты даже в школу в серых ходишь! И они все дырявые!

– Ну, синий – это почти серый… – попытался оправдаться Павлик, но Аня уже выдёргивала свои носки из рюкзака, и тот от этого маневра чуть не развалился.

Павлик обиженно засопел, но тут же нашёл замену – засунул в образовавшуюся пустоту ещё один пакет с пирожками, который достал из-за пазухи, где прятал его всё это время.

– Павлик, пирожки я отдельно упакую, – сказала бабушка, заметив его манёвр. – В специальный термоконтейнер, который дед смастерил из старого холодильника. А то ты их по дороге съешь, и мы прилетим к Сердцу Вселенной с пустыми руками. А без пирожков, как известно, перезапуск невозможен.

– Я бы не съел, – обиженно сказал Павлик, но в его голосе не было ни грамма уверенности, а глаза предательски бегали.

– Ты бы съел, – хором ответили все присутствующие, включая даже Светика, который обычно никого не осуждал, и Саксонию, которая просто кивнула в такт.

Павлик вздохнул с трагическим выражением лица и вытащил пакет обратно, но одну руку держал за спиной, и мы все подозревали, что один пирожок он всё-таки спрятал в карман.

Через три часа непрерывной суеты, споров, перепаковок и мелких катастроф (дед случайно уронил микросхему в тесто, но бабушка ловко её выловила половником и сказала, что «так даже питательнее, микроэлементы»; Громовы чуть не подрались из-за того, чей бластер круче, и пришлось вызывать Чиха для арбитража; Светик перегрелся и его пришлось охлаждать мокрым полотенцем) мы наконец были готовы.

Бабушка упаковала:

три мешка муки (на случай, если придётся печь на месте, прямо в Сердце Вселенной),

два мешка сахара (один рафинад, один песок – для разных целей и для разных пирожков),

ящик дрожжей (разных видов, включая сухие, свежие и даже какие-то древние, найденные в бабушкиных запасах, которым было лет двадцать, но бабушка утверждала, что «дрожжи не портятся, они только крепчают и становятся более опытными»),

пять литров подсолнечного масла (на всякий случай, вдруг жарить придётся),

килограмм соли (потому что без соли никуда),

три килограмма яблок (сушёных, для начинки, чтоб было),

два килограмма капусты (квашеной, в банках, чтоб не прокисла),

и бесконечное количество готовых пирожков в специальных герметичных контейнерах, которые дед смастерил из старых кастрюль, скотча, любви и нескольких космических технологий.

Дед упаковал кофеварку в антивандальный чехол, который сшила бабушка из старых штор, снятых с окон в гостиной. Чехол был украшен вышивкой «Счастливого пути», маленькими пирожками и надписью «В случае потери вселенной вернуть по адресу». Кофеварка довольно мигнула из-под ткани.

Громовы, устав спорить, просто взяли свои бластеры, запасные обоймы, гранаты, ножи и прочий арсенал, и молча сели в кресла в прихожей, всем своим видом показывая, что они готовы, но всё ещё дуются друг на друга и не разговаривают. Старый демонстративно отвернулся, молодой делал вид, что чистит бластер.

Павлик с трудом застегнул рюкзак (балалайка всё равно торчала наружу, и из-под клапана виднелся край веника, который он всё-таки умудрился пронести контрабандой, спрятав его под курткой и прикрыв учебником алгебры). Он выглядел крайне довольным собой.

Аня взяла дневник, десять запасных ручек, три блокнота для заметок, фотоаппарат и диктофон – на случай, если придётся записывать важные сообщения, и запасные батарейки ко всему этому.

Чих – стопку книг (он взял целых пять: «Теория относительности для начинающих», «Кулинарная книга путешественника», «Как выжить в космосе без скафандра», «Мифы и легенды о Сердце Вселенной» и «Дневник Чиха: том 42»).

Светик и Саксония – свои инструменты и запасные батарейки для свечения, а также несколько кристаллов, которые Светик использовал для усиления света и создания спецэффектов.

– Всё? – спросил я, оглядывая команду, стоящую в прихожей с вещами, готовую к отбытию.

– Всё, – ответили все хором, но как-то неуверенно, переглядываясь.

– Точно всё?

– Аптечку взяли? – спросила Аня, хлопая себя по карманам.

– Взяли, – ответила бабушка, показывая на свою сумку. – Там и бинты, и йод, и валидол, и валерьянка, и ещё много чего.

– Зубные щётки?

– Взяли, – вздохнул дед. – Даже две. И пасту.

– Половник?

– Он всегда со мной, – бабушка погладила свой главный инструмент, который висел у неё на поясе, как у ковбоя кольт. – Без него я как без рук.

– Тогда в путь.

Мы вышли во двор. Там нас уже ждали. Но это уже совсем другая история, которая начинается прямо сейчас.

Глава 2. Прощание с теми, кто остаётся

(или Как тётя Зоя впервые в жизни не стала креститься, увидев Светика, а Полозов зачитал три варианта эпитафии и чуть не довёл всех до слёз)

«Прощание – это всегда грустно. Но когда тебя провожает тётя Зоя с трёхлитровой банкой варенья, Полозов с блокнотом наготове, Семёныч с мешком картошки, и целая толпа двойников из параллельного мира, грусть как-то отступает. Особенно когда понимаешь, что они будут ждать тебя с пирожками. А если не вернёшься – Полозов уже написал три варианта эпитафии и репетирует выражение лица. На всякий случай. Чтобы не ударить в грязь лицом перед скорбящей общественностью.»

Когда мы вышли во двор, нас уже ждали. Честно говоря, я ожидал, что провожающих будет немного – ну, тётя Зоя, Полозов, может быть, Семёныч из мясного павильона. Но реальность превзошла все ожидания.

Во дворе собралась, кажется, вся улица. Соседи выглядывали из окон, сидели на лавочках, стояли группами и обсуждали предстоящее событие с таким оживлением, будто мы отправлялись не спасать вселенную, а на курорт в Сочи.

– А вон тот, светящийся, это кто? – слышался чей-то шёпот.

– Это Светик, программа бывшая, теперь почти человек, – отвечали знающие.

– А два одинаковых деда с бластерами?

– Это Громовы. Один старый, другой молодой. Долгая история.

– А бабушка с половником?

– Это главная. Её все боятся. Даже Громовы.

Тётя Зоя стояла в первом ряду, как командир парада. В руках она сжимала трёхлитровую банку варенья, и вид у неё был такой решительный, будто она собралась лично штурмовать Сердце Вселенной, если мы там задержимся.

Рядом с ней переминался с ноги на ногу Полозов, нервно листая блокнот и что-то бормоча себе под нос. По выражению его лица можно было понять, что он репетирует.

Чуть поодаль расположились наши двойники из параллельного мира – целая делегация во главе с Майком-2, Павликом-2, Аней-2 и Громовым-2 (который, кажется, уже успел поссориться с нашим Громовым-молодым, хотя они даже не обменялись ни словом).

– Ничего себе, – присвистнул Павлик, оглядывая толпу. – Нас провожать пришло больше народу, чем на день города.

– Это потому что день города бывает каждый год, – заметил Чих, поправляя пенсне. – А конец света – событие эксклюзивное. Такое не каждый день увидишь.

– Мы не на конец света, мы его предотвращать едем, – поправила Аня.

– Для зрителей разницы никакой, – философски заметил Чих. – Главное – зрелище.

Тётя Зоя, заметив нас, решительно направилась к трапу, оттеснив плечом какого-то любопытного зеваку.

– Стойте! – скомандовала она, и мы послушно замерли. – Я с вами не простилась.

– Тётя Зоя, мы же только что на кухне виделись, – удивилась бабушка.