Узник чужой воли

И самое главное — за эти две недели не было отменено ни одно его распоряжение. Не был смещён ни один назначенный им чиновник. Его люди, невидимые и молчаливые, продолжали свою работу. Двор жил в состоянии перманентной паранойи: любая оплошность, любой неосторожный разговор могли быть доложены. А раз доложены — значит, Моор знает. Даже если его физически нет.

Георг прошёл через залу, не оглядываясь, и вошёл в зал совета. Король Амир уже сидел во главе стола. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени. Увидев Георга, он чуть заметно выпрямился, и во взгляде короля мелькнуло облегчение, быстро сменённое привычной маской монаршей сдержанности.

Герцогиня Элеонора Мийлемская откинулась на спинку резного кресла, позволяя пальцам барабанить по дубовой столешнице. Её взгляд, отточенный десятилетиями интриг, лениво скользил по знакомым гримасам придворных. Этот театр марионеток был ей до смерти знаком. Целых две недели. Четырнадцать дней, за которые её лучшие шпионы не смогли докопаться ни до единой соринки в прошлом человека, которого она люто ненавидела. Ни родословной, ни любовниц, ни долгов, ни тёмных делишек — ничего. Он был гладок, как отполированная кость, и столь же безмолвен. Эта информационная пустота зияла в её картине мира дразнящей, нестерпимой бездной. И тогда её внимание, словно заноза, впилось в фигуру в глубине залы.

Вот он – Георг Моор.

Он стоял в нише между двумя колоннами, почти сливаясь с серым камнем. Тёмный, лишённый украшений камзол делал его похожим на вытянутую тень, на изъян в убранстве зала. Та самая живая пустота, что не давала ей спать все эти ночи. Он находился не за столом совета — он стоял в тени, как тень самого короля, и в этом молчаливом утверждении своего статуса было столько высокомерия, что её душила ярость. Он был наблюдателем, стражем на пороге реальной власти, и в этой отстранённости было столько немой наглости, что у Элеоноры свело скулы.

«Откуда ты?» — ядовитый вопрос, который уже две недели грыз её изнутри, вонзился в сознание. Она в который раз перебрала в памяти все знатные дома. Ничего. Он возник как поганка после дождя. Холодный гнев начал согревать герцогиню изнутри. Этот выскочка, посмевший указывать её крови…

Анализ, холодный и методичный, выстраивал план. Каждого человека можно сломать. Она изучала его позу, его безучастное лицо, искала трещину.

И не находила.

В его осанке была сталь. В неподвижности — готовность. Он напоминал клинок в ножнах из черного дерева: простой, смертоносный и бесконечно опасный.

Заседание затягивалось, и слова, пухлые от самолюбования, давно уже потеряли вес.

- …Патрули отмечают повышенную активность в приграничье. Мелкие стычки, пропавшие обозы… — докладывал главнокомандующий Пагорт Рисорт.

В гуле голосов его слова потонули бы, если бы не последовавшая за ними тягостная пауза. Все понимали шаткость положения, но никто не решался озвучить горькую суть.

И тогда из ниши между колонн, тихо, но так, что услышал каждый, прозвучало:

- Не стычки. Разведка.

Слово было украдено, перехвачено, присвоено. Все головы повернулись к Георгу Моору, а затем, почти рефлекторно, — к королю. Вопрос витал в воздухе: «Ваше величество, Вы допустите это?»

Амир встретил этот всеобщий взгляд. Он не смотрел на Моора. Он смотрел на своих придворных. И затем совершил едва заметный, но для всех очевидный жест — лёгкий, властный кивок. Не просьба, а соизволение. Мол, «продолжайте, господин советник. Я слушаю».

Только тогда, получив эту молчаливую санкцию, Георг Моор продолжил, и его голос обрёл законную силу приказа:

- Клим Косой прощупывает наши слабые места. Его люди не нападают на укреплённые посты. Они ищут дыры. И находят их там, где местные коменданты привыкли к десятилетиям спокойствия и забыли, что такое война.

И тогда советник совершил движение. Не спеша, почти ритуально, его длинные пальцы извлекли сигару. Тёмную, плотную. Георг обрезал её серебряным ножом, и тихий щелчок прозвучал для Элеоноры громче, чем слова этого выскочки. Он прикурил от пламени свечи в стенной нише. Язычок огня высветил резкие скулы и черные провалы глаз.

Моор затянулся, и струйка дыма уплыла вверх, нарушая всю тяжесть церемониала.

Это была дерзость. Грех. Элемент порока, введённый в святилище власти с холодным бесстрашием.

И это поразило Элеонору до глубины души.

Её гнев вдруг сжался, превратился в нечто острое и колючее. Она не просто злилась. Она… восхищалась.

Признание прозвучало в её сознании с ясностью колокольного звона. Этот человек был всем, что она презирала. Но в его жесте была такая мощь, такая абсолютная власть над пространством, что захватило дух. Он не пытался казаться своим. Он демонстрировал, что он — чужой, и что правила этого мира для него не писаны.

Внутри герцогини что-то перевернулось. Сухая земля её души дала трещину, и из неё пробился опасный, пьянящий росток – азарт, не мелкий, а глубинный, садистский, давно забытый.

Она смотрела на советника и с ужасной ясностью осознала: возможно, она встретила первого и последнего в своей жизни достойного противника. Все остальные были игроками. Моор же был Создателем игры.

- Что Вы предлагаете, господин Моор? — спросил король, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Все ждали ответа тени.

- Ротация, — отчеканил Георг, стряхнув пепел. — Коменданты с западных, спокойных границ меняются местами с командирами с востока. Эффективно через неделю. Привыкшие к роскоши и покою либо вспомнят, за что получают жалование, либо их места займут те, кто ещё не разучился держать меч.

В зале повисло молчание. Он только что, не сходя с места и покуривая сигару, объявил о массовой чистке офицерского состава.

— Это… неслыханно! — возмутился один из седовласых герцогов. — Нарушаются традиции!

Георг медленно перевёл на него взгляд, но ответил, глядя прямо перед собой.

- Традиции — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, пока у наших границ воют волки. Или вы предпочтёте, чтобы они вошли в наш дом?

Больше возражений не последовало.

И в этот миг, будто уловив жар пожирающего интереса, Георг Моор медленно повернул голову. Его глаза, черные, как беззвёздная ночь, скользнули по залу и остановились на герцогине Мийлемской. Не на её лице. Они упали на её руку, сжатую в бессильном, тугом кулаке на столе. Он видел не жест, а физическое воплощение внутренней бури хозяйки.

Казалось, он смотрел сквозь плоть и бархат, прямо в пылающее ядро её одержимости.

Время остановилось. Элеонора замерла, пойманная на месте преступления собственных мыслей.

И тогда уголок его губ дрогнул. Лёгкая, почти неуловимая усмешка абсолютного превосходства. В этом движении было все: он знал. Советник читал её как раскрытую книгу. Он видел её восхищение, её ненависть, её азарт. И он презирал их.

Затем, не спеша, Георг перевёл взгляд на короля Амира. Жест был красноречив и ожог герцогиню сильнее раскалённого железа: «Ты — никто. Мимолётное отвлечение. Моё внимание принадлежит ему».

Он снова стал тенью. Но для Элеоноры всё изменилось безвозвратно.

Когда совет, наконец, закончился, и придворные стали расходиться, герцогиня медленно разжала онемевшие пальцы. Унижение, острое и жгучее, смешалось с яростью и порочным восхищением. Он не просто отклонил её вызов. Он не признал его достойным ответа.

Но вместо того, чтобы сломаться, это унижение закалило её решимость.

- Хорошо, — прошептала она сама себе, скривив губы в улыбке, лишённой радости. — Хорошо, господин Моор. Вы хотите игры? Вы её получите.

Она больше не смотрела на него. Она смотрела вперёд, но видела лишь его образ, выжженный на её сетчатке. Алмаз, который она поклялась расколоть. Не для власти. А для того, чтобы однажды заставить эти тёмные, всевидящие глаза увидеть в ней равного себе противника. Игра началась. И Элеонора Мийлемская никогда в жизни не хотела выиграть что-либо так сильно.

Георг же, выходя последним, видел её удаляющуюся, прямую как штык, спину. Он не обманывался. Страх был инструментом. Но такие, как она, от страха переходили к одержимости. Что ж, он был готов и к этому. Любая страсть — это уязвимость, а его задача была в том, чтобы уязвимости находить и обезвреживать.

Глава 12

Возвратившись в свои покои, Элеонора Мийлемская попыталась вернуться к привычным ритуалам. Она отдавала распоряжения служанке о приготовлении очередной целебной настойки, пробовала увлечься вышивкой, которую заказала ещё при Эльзимере. Но пальцы не слушались, а в ушах стоял навязчивый, тихий звук — не то воображаемый шелест плаща, не то призрачный щелчок серебряного ножа.

Образ Моора преследовал её, как наваждение. Он вставал перед её мысленным взором во всей своей леденящей завершённости: тёмная, недвижимая фигура, поглощающая свет и звук. Она закрывала глаза, и видела его взгляд — тот самый, что с такой убийственной точностью нашёл её сжатый кулак.

«Нужно действовать», — приказывала она себе, и разум, отточенный десятилетиями заговоров, начинал лихорадочно работать.

Его прошлое… Она послала самых верных людей, самых хитрых соглядатаев. Все возвращались ни с чем. Его биография начиналась с момента появления рядом с принцем Амиром. Всё, что было до — пустота, молчание. Он был человеком без тени, без корней, которые можно подрубить.

Что если подкуп? Кто из его окружения имеет влияние? Горничная? Повар? Конюх? Но её люди докладывали: слуги первого советника — призраки. Молчаливые, преданные, не поддающиеся ни на уговоры, ни на угрозы.

Убрать физически? Нанять убийцу. Но сама мысль вызвала лишь горькую усмешку. Он, чья сеть осведомителей, казалось, покрывала всё королевство? Он узнает о заговоре раньше, чем наёмник получит задание. Это было бы самоубийством. На такой шаг она пойти не готова. Пока.

Один за другим, хитроумные планы Элеоноры разбивались о непроницаемую стену его личности. Советник был идеален. Идеален в своей безжалостности, в своём контроле, в своей недосягаемости. Эта мысль сводила её с ума. Она, Элеонора Мийлемская, чья воля ломала хребты знатнейшим родам, оказалась бессильна перед безродным писарюгой.

Бессонная ночь сменилась серым утром. Она сидела в кресле у камина, чувствуя, как ярость и отчаяние сливаются в одно токсичное, беспомощное варево и вглядывалась в пламя, пытаясь найти ответ в танцующих языках, но видела лишь его лицо, озарённое на мгновение свечным огнём.

И тогда, словно спасительная нить Ариадны в лабиринте её безумия, память подкинула ей образ. Не его лица. Не его глаз. Сигары.

Сначала это была просто картинка: длинные пальцы, держащие тёмный цилиндр. Потом — струйка дыма, тонкая и упрямая, плывущая под своды. И наконец — запах. Едкий, пряный, мужской и чуждый, ворвавшийся в стерильную атмосферу совета, как вызов.

Вот он. Изъян.

Единственная деталь, которая не вписывалась в образ бесстрастного идола. Единственная человеческая слабость, которую он позволял себе демонстрировать публично. Не тайная страсть к вину или женщинам, скрываемая в тёмных уголках, а напоказ, на глазах у всей знати, словно бросая им всем в лицо перчатку. И это было не просто бахвальством. Это была ахиллесова пята, тщательно закамуфлированная под броню.

Мысль заработала с лихорадочной скоростью, сметая усталость и отчаяние. Сигары. Их нужно где-то хранить. Их кто-то делает, кто-то поставляет. Цепочка. Длинная, но осязаемая. Не сам Моор, не его неприступная крепость, а вещь. Предмет. Его можно исследовать, его можно подменить, его можно отравить.

Она встала, чувствуя как и по телу пробежала дрожь, но теперь это была не дрожь бессилия, а трепет охотника, учуявшего наконец слабый, но верный след зверя.

Герцогиня подошла к окну, глядя на просыпающийся город. Улыбка, медленная и хищная, тронула её губы.

- Так, господин Моор, — прошептала она в стекло, за которым клубился утренний туман. — Вы позволяете себе одну слабость. Всего одну. Но для меня и этого достаточно.

Лабиринт все ещё был перед ней. Но теперь у неё в руках была нить. Тонкая, как дым от его сигары, но смертоносная, как яд, который она собиралась на неё нанести. Она не просто хотела его смерти. Она хотела абсолютного, математически безупречного самоубийства, инсценированного её гением.

О, этот миг… Георг Моор, человек, проверяющий дыхание на ветру на предмет ядов, человек, чьи дегустаторы пробуют еду из королевской кухни, человек, для которого каждый подарок — это потенциальный кинжал… берет в руки отравленную сигару и сам подносит её к губам.

Мысль была настолько чудовищной, настолько прекрасной в своей порочности, что Элеонора засмеялась — тихим, хриплым смехом, от которого по коже побежали мурашки. Это было безумие. Но это было её безумие, выкованное в горниле унижения и восхищения.

Весь план сводился к одному: заставить яд пройти через все его защиты, не вызвав ни малейшей тревоги.

Она прокручивала в голове безупречный сценарий, и каждая деталь вызывала сладострастную дрожь.

Он умрёт, так и не поняв, от чего. А она будет знать.

Это и был трофей. Не его жизнь, а его иллюзия собственной непогрешимости. Она докажет, что даже бог может быть низвергнут, если найти правильный алтарь для принесения жертвы.

Элеонора медленно провела рукой по горлу, чувствуя бешеный пульс под кожей. Безумие не пугало. Она лелеяла его. Оно грело лучше любого камина, лучше любой мысли о власти. Она позволила этой черной, сладостной лихорадке затопить себя. План был безумен, почти невозможен. Но именно поэтому он стоил того. Чтобы сломать сверхчеловека, нужен заговор, достойный богов.

Элеонора не стала тратить время на церемонии. Глиба вызвали к ней немедля, и он вкатился в покои, запыхавшийся, с лицом, лоснящимся от подобострастия и страха. Он ещё не успел начать свой привычный лепет о трудностях, как герцогиня обрушила на него ураган своего презрения.

– Месяц! Целый месяц ты копошишься в дворцовой грязи, а безродный выскочка тем временем курит сигары прямо на королевском совете! На глазах у всей знати! – голос тёщи шипел как раскалённое железо, опущенное в воду. – Он плюёт нам в лица, Глиб! И ты не можешь найти ни одной щели в его броне? Ни одной пылинки на его идеальном плаще?

Глиб заёрзал, его пухлые пальцы беспомощно теребили кружевной воротник.

– Матушка, умоляю, этот Моор – у него нет прошлого, нет слабостей, он…

– Слабость у него есть! – перебила его Элеонора, и в её глазах вспыхнули те самые огни безумия, что зажглись в ней ранее. – Я её видела! Он курит! Публично, демонстративно! Это его ритуал, его вызов. Это – его изъян.

Она выжидающе смотрела на зятя, предвкушая, как её проницательность повергнет его в благоговейный ужас. Но вместо этого на лице Глиба Пэтэна расплылась слабая, самоуверенная улыбка. Он даже выпрямился, обретя вдруг почву под ногами.

– Ах, об этом! – воскликнул он, с облегчением разводя руками. – Так я ведь узнал! И сразу хотел доложить, но Вы были так заняты… Эти сигары – они из личных запасов покойного короля Эльзимера! Из того самого тайника, что в его кабинете. Моор их просто… присвоил. Наглость неслыханная, конечно, но… – Глиб снисходительно пожал плечами, словно объясняя ребёнку, почему нельзя поймать луну в сачок. – Эта идея внимания не стоит, матушка. Добраться до них невозможно. Они хранятся где-то в кабинете самого советника, за семью печатями, под присмотром его верных псов. Это неприступная крепость.

Он умолк, довольный, ожидая похвалы за свою находчивость и избавление тёщи от бесплодной затеи.

Но похвалы не последовало. В комнате повисла тишина, густая и зловещая. Элеонора смотрела на него не двигаясь, и в её глазах медленно угасали последние огоньки разума, сменяясь ледяным, безразличным презрением. Она смотрела на него, как на насекомое. Как на ничто.

– Неприступная крепость, – тихо, без интонации, повторила она его слова. – Идиот.

Глиб попытался что-то сказать, но она резким движением руки заставила его замолчать.

– Ты ничего не понял. Ничего. Ты думаешь, я предлагаю вломиться в его кабинет с топором? – губы Элеоноры искривила гримаса отвращения. – Выйди. И закрой рот. Не смей ни с кем делиться этой «блестящей» догадкой. Особенно о том, откуда сигары.

– Но, матушка…

Гневная тирада, уже готовая сорваться с её губ, захлебнулась не начавшись. Элеонора замерла, её взгляд, только что полный ледяного бешенства, внезапно заострился, стал тяжёлым и пронзительным. Она медленно, как хищница, оценивающе осмотрела Глиба с головы до ног, задерживаясь на его жирных пальцах, на лёгком, едва уловимом запахе табака, что всегда витал вокруг него. И в её глазах вспыхнул новый огонь — не ярости, а холодного, расчётливого вдохновения.

– Нет… Стой, – голос женщины стал тише, но обрёл металлическую твёрдость. – Ты прав. Идея и впрямь не стоит внимания… для слабака. Но для человека, который сам ценит хороший табак… – взгляд скользнул к жирному пятну на его камзоле, оставленному, несомненно, трубкой, – …она бесценна.

Глиб застыл в нерешительности, польщённый и напуганный одновременно.

– Матушка?

– Ты же куришь трубку, Глиб. Ты знаток. Разбираешься в сортах, в ароматах, – её тон стал почти заговорщическим. Она подошла к нему так близко, что он почувствовал запах дорогих духов, смешанный с запахом болезни. – Кто, как не ты, сможет оценить качество сигар? Кто, как не ты, сможет подобрать поистине достойный подарок для ценителя?

Элеонора отвернулась и прошлась к камину, давая ему время проникнуться неожиданной лестью.

– Ты найдёшь лучшего краснодеревщика, но без громкого имени и знатной клиентуры. Ты закажешь ему шкатулку. Из красного дерева. Искуснейшей работы. – Она обернулась, ловя растерянный взгляд зятя. – Такая, чтобы в неё поместилось… скажем, несколько сигар. Ровно столько, чтобы это выглядело как изысканный, личный подарок от одного знатока – другому.

Глиб сглотнул. Лесть била точно в цель. Его коммерческая жилка и табачное тщеславие уже откликались на идею.

– Презент… советнику? От меня? – выдавил он с ноткой сомнительной гордости.

– Именно. Ты, Глиб Пэтэн, как ценитель, в знак уважения к вкусу первого советника, вручишь ему эту шкатулку. – На её губах играла тонкая, ядовитая улыбка. – Внутри будут лежать сигары. Отборные. Лучшие, какие только можно найти. И лишь одна из них… будет особенной. Всего несколько затяжек, Глиб. Всего несколько. А когда он испустит последний вздох, сигара уже догорит, и яд исчезнет вместе с дымом. Так же бесследно, как и фигура первого советника.

Она подошла к нему вплотную, и её шёпот стал похож на шипение змеи.

– Никто не поймёт. Скажут – несчастный случай. Не выдержало сердце. А ты… ты будешь тем, кто почтил его память изысканным подарком. Твоё увлечение, твоя трубка… они станут твоей лучшей маскировкой. Кто заподозрит простого, бесхитростного курильщика в таком… изящном злодействе?

Глиб стоял бледный, как полотно. Его колени дрожали, но в глазах, помимо страха, мелькнула азартная искорка. Элеонора видела это. Она играла на его мелком тщеславии, на его желании быть признанным не просто зятем, а человеком со вкусом.

– Я.. я не знаю, где взять такой яд, – прошептал он, и это было единственным возражением, которое смог найти его пересохший мозг.

– Яд – это моя забота, – отрезала Элеонора. – Твоя задача – шкатулка, сигары и доставка «подарка». Справишься? Ведь это так естественно для тебя… обсудить с ним табачные нюансы.

Она снова посмотрела на него тем тяжёлым, гипнотизирующим взглядом.

– Теперь иди. И начни действовать. Помни – ты просто страстный коллекционер, желающий поделиться находкой. Я выбрала тебя, Глиб, потому что ты идеален для этой роли. Не подведи меня.

И когда он, пошатываясь, но уже с задумчивым, даже немного важным выражением лица, вышел из покоев, Элеонора поняла, что это был её самый гениальный ход. Она нашла не просто исполнителя. Она нашла алиби. Его репутация простого курильщика, его недалёкость и тщеславие делали Глиба идеальным, почти невидимым оружием. Лабиринт был пройден.

Она ещё мгновение постояла у камина, дав мыслям улечься. Затем, с новообретённым спокойствием, подошла к письменному столу. Безумие отступило, уступив место холодной, методичной работе. План относительно Моора был запущен, и теперь он требовал терпения и отлаженности других механизмов.

Она взяла чистый лист и, не задумываясь, вывела привычный список. Простой перечень товаров, которые её управитель в портовом городе регулярно закупал для её «благотворительных нужд»: зерно, просо, сухая вяленая говядина, рулоны грубого холста, бочонки с рыбьим жиром и инструменты — пилы, топоры, гвозди. Всё самое необходимое для сурового быта, ничего лишнего, что могло бы привлечь ненужное внимание.

Она не указывала конкретного получателя. В её сознании это были поставки для «восточных поселений», страдающих от неурожая и суровых зим. Удобная, благовидная легенда, проверенная временем. Её корабли под нейтральными флагами давно уже ходили по этому маршруту, а капитаны, щедро оплачиваемые, не задавали лишних вопросов.

Поставки помогут выжить людям в суровом краю. А то, что эти люди с оружием в руках готовятся обрушиться на Эхорт, было уже деталью, которую Элеонора в данный момент предпочитала не замечать. Пусть Клим Косой рубит лес и копит силы. Пока в столице бушуют бури, на востоке тихо зреет гроза, которая в нужный момент смеет всех — и короля, и его советника, и саму герцогиню, если та не успеет укрыться в надлежащей цитадели.

Она аккуратно посыпала письмо песком, стряхнула излишки и позвонила в колокольчик. Вошедшей служанке она протянула конверт с тем же отстранённым видом, с каким отдавала распоряжение о подаче ужина.

— Передай управителю. Обычным каналом.

Служанка склонилась и вышла. Элеонора откинулась на спинку кресла. Дело сделано. Один смертоносный заряд был отправлен в лице Глиба. Другой, более грубый, но не менее важный, — в виде списка припасов — ушёл на восток. Оставалось ждать. И наблюдать, как её тихая, невидимая рука медленно, но верно начинает менять расклад сил на гигантской шахматной доске, имя которой — Эхорт.

Глава 13

Лошадь, предоставленная Моором, оказалась выносливее, чем можно было ожидать от заурядной деревенской кобылы. Она мерно перебирала копытами по укатанному снежному насту, а Тар, закутавшись в грубый, но тёплый плащ, всматривался в белую пелену перед собой. Лес по обеим сторонам дороги был мертвецки тих, придавленный тяжестью снега и безветрия.

Граф ехал уже третий день. Тело, не успевшее оправиться после болезни и побоев, ныло однообразной, глухой болью. Каждый вечер, разжигая скудный костёр из хвороста, который удавалось собрать, он чувствовал, как холод цепкими когтями впивается в лёгкие, напоминая о недавней горячке. Он пил горький отвар из сосновой хвои — смутно помнил, что так когда-то лечили цингу в дальних походах.

Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

Память, этот безжалостный палач, растравляла раны, которые десять лет тюрьмы лишь притупили, но не залечили. Перед ним вставали не только образы Елены, но и улыбка Горта. Простодушный, болтливый здоровяк, который сгорел в этой истории, как мотылёк на огне.

«Я его погубил, — думал Тар, вглядываясь в язычки пламени. — Так же, как её. Всех, кого касаюсь».

И сквозь этот шквал самоедства пробивалось другое, острое, как игла, ощущение. Он не был один.

В первый день он списал это на паранойю. Во второй — уже не сомневался. Его не преследовали в открытую. Не было слышно конского топота, но он чувствовал чужое присутствие, невидимое, но неотступное, как тень, отбрасываемая собственной спиной.

Он замечал мельчайшие детали, недоступные глазу горожанина, но знакомые старому солдату и узнику, научившемуся видеть мир в щель под дверью.

На обочине, там, где он останавливался на ночь, утром появлялись свежие, аккуратные следы — не звериные, а человеческие, но слишком осторожные, чтобы принадлежать случайному путнику.

Однажды перед сном, Тар сделал вид что забыл убрать в мешок краюху хлеба. На следующее утро она исчезла.

В гробовой тишине зимнего леса граф иногда улавливал едва слышный, приглушенный скрип снега где-то далеко позади. Не ритмичный, как шаг, а редкий, словно кто-то замирал, затаивался, стоило ему замедлить ход.

Леон. Должно быть, он. Предатель, взявший на себя роль ангела-хранителя. Или тюремщика. Ярость подкатывала к горлу, горьким комом. Ему хотелось развернуться и крикнуть в немое белое безмолвие: «Выходи, крыса! Покажись! Решим всё здесь и сейчас!»

Но Тар не делал этого. И не потому, что боялся. Страх за свою жизнь он оставил в стенах Хирм-Доарна. Им двигало нечто иное — холодная, почти мооровская расчётливость.