Узник чужой воли

Амир подошёл к окну. Внизу, в замковом дворе, он увидел чёрную фигуру Моора, идущую к штабу. Шаги резкие, без следов.

Узкий Совет собрался на рассвете в малой зале. Свет был холодный, серый, выхватывая из полумрака лица: герцогиня Мийлемская с лицом, вырезанным из слоновой кости; лорд-казначей — сухопарый, нервный человек с вечными подсчётами в глазах, которого на эту должность поставил лично Моор; двое военных советников помоложе; и сам Моор, стоящий у большой карты, бледный, но собранный.

Он изложил всё без пафоса, как доклад об инвентаризации. Угроза с юга. Соляные промыслы. Склады Оргола. Прогноз Рисорта. Сроки. И свой план — вариант номер два: разведка и две роты.

Когда он закончил, в зале повисла тишина.

Герцогиня первая нарушила молчание, повернувшись к королю с лёгким, почти материнским беспокойством:

—Ваше Величество, это... радикальный пересмотр стратегии. Мы месяцы готовились к удару на востоке. Отвлекать силы сейчас — значить играть на руку Косому.

— Господин Моор утверждает, что удар на восток — отвлекающий манёвр, — тихо сказал Амир, глядя на карту.

— Это лишь гипотеза, основанная на письме одного человека, который... — лорд-казначей, поймав взгляд Моора, вдруг запнулся, сглотнул и поправил: — ...на мнении уважаемого маршала. Но ресурсы... риски переброски... — Он беспомощно развёл руками, его верность разрывалась между благодетелем и очевидной волей короля.

— Вопрос не в вере, — сказал Амир, и в его голосе звучала та странная, отстранённая твёрдость, усвоенная за ночь. — Вопрос в управлении рисками. Игнорировать риск с юга мы не можем.

Все замерли, услышав в словах короля безжалостную логику, будто продиктованную самим Моором. Но следующий ход Амира показал, что он не подражатель, а игрок.

— Однако ослаблять восточную группировку нельзя, — продолжил Амир, глядя теперь прямо на Моора. Взгляд был ясным, лишённым обид. Взгляд государя. — Поэтому роты будут сформированы из другого источника.

Моор слегка наклонил голову.

— Из личного гарнизона советника Моора, — чётко, без повышения голоса, сказал Амир. — Из охраны Управления государственной логистики и инспекции.

В воздухе повисло осязаемое, ледяное изумление. Даже герцогиня на миг перестала дышать. Казначей побледнел так, что веснушки на его носу выступили, как пятна плесени. Личный гарнизон Моора — это не солдаты. Это его клыки и когти, внесословная власть советника. Отобрать их — значило публично перепилить его зубы.

Герцогиня медленно, как кошка, выгнула бровь, уголок губ дрогнул на миллиметр — не в улыбку, в едва уловимое движение восхищённого признания: «Браво, мальчик.»

Моор не дрогнул. Но в его глазах, за долю секунды, пока Амир говорил, промелькнула целая бухгалтерия потерь и рисков, вычисленная с молниеносной скоростью:

1.Ресурс получен. Фронт не ослаблен.

2.Публичная демонстрация: я распоряжаюсь даже твоей личной силой.

3.Я остаюсь без оперативного инструмента внутри страны. Уязвим для интриг (её интриг).

4.Если операция провалится — виноват «надменный советник, отправивший своих писарьков на войну».

5.Если удастся — слава «мудрому решению короля и его верным гвардейцам».

Расчёт закончен. Итог принят. Его голос прозвучал ровно:

— Ваше Величество, гарнизон насчитывает триста двадцать человек, обученных полицейским функциям. Их боевая ценность в полевом столкновении...

—...будет достаточной, чтобы удержать гать и усилить полуроту ополченцев, — парировал Амир, используя его же термины, перераспределяя активы. — Кто, как не они, лучше всех знают систему складов Оргола и должны их защищать?

Удар был мастерским. Амир использовал силу Моора против него самого.

— Это также позволит не трогать армию и не сеять панику, — добавил король, обращаясь ко всем. — Переброска будет выглядеть как ротация. Видимость спокойствия сохранится.

Лорд-казначей, наконец найдя опору, поспешно кивнул:

— Да, да, экономия казны, отсутствие сложных мобилизаций... — Он видел в этом спасение своего положения и, возможно, шанс на большую самостоятельность. Военные советники переглянулись — их вотчины не тронуты.

Решение было принято. Без возражений.

Когда Совет распустили, Моор остался в зале один, глядя на карту. Он слышал, как за дверью герцогиня сказала что-то тихое казначею, и тот засмеялся — коротким, подобострастным, но уже более смелым смешком.

Рука Георга непроизвольно сжалась в кулак, но он тут же разжал пальцы. Эмоция — роскошь, которой у него не было.

Он медленно свернул карту. Игра вступила в новую фазу. Король перестал быть учеником. Он стал тактиком, жестоким, но эффективным, и Моору пришлось признать: его величайшее творение — бездушная, эффективная система — породило нового, непредсказуемого оператора - самого Амира - короля, который в гневе прошёл мимо окровавленной нити, ведущей к Вальдесу и Тремерам, потому что был слишком занят тем, чтобы показать своему советнику, кто здесь хозяин.

Позже Моор стоял в своём кабинете, приказ об откомандировании его гарнизона лежал перед ним, уже подписанный королём. Чернила ещё не высохли, отдавая резким запахом купороса. В горле стоял ком — не от страха, а от стыда за то, что он, Георг Моор, позволил им обоим — и себе, и Амиру — выбрать половинчатое, политически удобное решение, когда на кону стояло выживание королевства. Он предложил вариант два, зная его слабость. Амир выбрал его, чтобы нанести удар. Они играли в свою игру, пока враг готовил нож.

Лечение должно быть шоковым. Он резко развернулся, взял тот самый листок с тремя вариантами и жирно перечеркнул второй. Рядом написал:

ВАРИАНТ ЧЕТЫРЕ (единственно возможный): Полная тревога южных гарнизонов. Без экономии. Немедленная отправка на юг не «гарнизона советника», а 1-го Королевского стрелкового полка из резерва восточной группировки, что временно командируется на окраине Эхорта.

Советник лично отбывает с полком для координации обороны на месте, с полномочиями чрезвычайного уполномоченного короны. А на время его отсутствия Амир лично, ЕЖЕДНЕВНО, ведёт сводку по тылу (логистика, запасы столицы) по форме, которую оставит советник. Не через герцогиню, не через казначея. Своей рукой.

Это был не план. Это был ультиматум чести и последний акт доверия. Он брал на себя самый большой риск — личный фронт. И отдавал Амиру самую сложную власть — прозрачность и рутину тыла.

Георг пошёл к покоям Амира сам, не для интриг - для последнего доклада.

Обернувшись, Амир ожидал увидеть сломленного царедворца, но увидел того, чьи глаза горели не политикой, а делом.

— Ваше Величество, — голос Моора был хриплым, но твёрдым. — Мы совершили ошибку. Я предложил, а Вы выбрали неоптимальный вариант. Это предательство нашего долга. - Он протянул исправленный листок. — Вот единственный шанс. Он потребует от Вас личного труда каждый день. И потребует от меня отбытия на фронт. Но если Вы согласитесь, у нас есть шанс. Если нет... — Моор впервые пожал плечами. — Тогда я подам в отставку. Лучше я буду простым инженером на соляных промыслах, чем лицемером, который знает правильное решение, но не может его исполнить.

Амир взял листок, пальцы дрогнули. Он прочёл «ВАРИАНТ ЧЕТЫРЕ». Прочёл «подам в отставку».

— Ты ставишь меня в положение, где любое решение делает меня либо дураком, либо заложником, — с горечью выдохнул он.

— Я ставлю Вас в положение короля, — безжалостно парировал Моор. — Дурак выбирает то, что легче сейчас. Государь — то, что может дать шанс позже, даже ценой унижения. Унижение пройдёт, потерянное королевство — нет.

Амир почувствовал, как пол уходит из-под ног. Выбор между катастрофой и чудовищным риском.

— Исполняй, — тихо сорвалось с его губ. — Вариант четыре. Но если ты проиграешь на юге... не возвращайся. Потому что, если ты вернёшься побеждённым после всего этого... я не смогу тебя защитить. Тебя разорвёт Совет.

Это был не благословение. Это был приговор с отсрочкой.

Моор кивнул. Одиночный, почти невидимый кивок.

— Это честно. Завтра на рассвете я и 1-й стрелковый будем в пути. Форма для сводки будет на Вашем столе к полуночи. - Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге замер. Не оборачиваясь, сказал последнее, самое важное, — ...Если Вы считаете, что можете сохранить систему без меня, что герцогиня или кто-то другой смогут завтра же взять на себя управление всей военной логистикой и разведкой... тогда откажите мне. Примите мою отставку. Но если Вы понимаете, что я — связующее звено между Вашей волей и машиной, которую Вы не успели изучить... тогда дайте мне шанс сделать последнее, что я могу, - и вышел.

Амир остался один с невыносимой ясностью.

Слова врезались в сознание, как отточенные лезвия. «Герцогиня... управление логистикой». Моор не говорил: «Вас обманывают». Он просто вставил её имя в логическое уравнение как известную, опасную переменную. «Может ли она заменить меня?» Ответ был очевиден: нет. Значит, её цель — не помощь, а убрать функцию.

Это был не упрёк. Это был диагноз, поставленный через контекст. Моор говорил с ним как с равным, способным понять намёк. Он провёл границу не между «я» и «она», а между миром последствий (война, логистика) и миром чувств (утешение, родство). И мягко, неумолимо поставил Амира перед выбором: в каком из этих миров он хочет жить как король?

Его взгляд упал на дверь в зимний сад. Вчера она манила, теперь казалась люком в красивую, простую и смертельно опасную реальность. Пойти туда значило бы сознательно отвернуться от понимания, сделать выбор в пользу того мира, где герцогиня может быть решением.

Он не пойдёт.

Амир повернулся к пустому планшету, на котором к полуночи появится форма для сводки. Впервые он ждал этого не как наказания, а как инструмента, который отделит его от мальчика, гуляющего в садах, и соединит с мужчиной, который будет драться за их общее дело.

Моор не выиграл доверие назад. Он сделал большее - он переформатировал само поле их отношений, превратив его из детской площадки обид в суровое поле общего долга, и упомянув герцогиню всего раз, он расставил на этом поле все флажки, не произнеся ни одного прямого обвинения.

Это была не месть, а высочайшая форма уважения. Амир стоял один, но впервые за многие дни чувствовал под ногами не трясину интриг, а твёрдую, холодную плиту ответственности, которую теперь ему предстояло нести самому.

Глава 37

Три дня они двигались на юг, избегая больших дорог. Проводник, предоставленный герцогом Тремером, оказался человеком немым как рыба и зорким как ястреб. Он вёл их по таким тропам, что казалось, лошади вот-вот сорвутся в овраг или увязнут по брюхо в болотной жиже, но каждый раз путь находился — узкий, но проходимый. Лес сменялся холмистой степью, затем снова сгущался в чащобу. Ветер дул с востока, неся запах далёкого моря и предчувствие снега.

Леон ехал сзади, и его присутствие стало для Тара чем-то вроде фонового шума — раздражающего, но неизбежного, как скрип повозки или собственное дыхание. Он не заговаривал первым, но выполнял любую просьбу или даже намёк молниеносно: развести костёр, набрать воды, поделить скудный паёк. Это была забота, лишённая тепла, но смертельно точная. Иногда, ловя на себе его взгляд, Тар видел в нём ту же муку, но это не смягчало сердца, а лишь напоминало о ране, которая никогда не затянется.

На третью ночь они встали лагерем под нависшей скалой, защищавшей от ветра. Проводник, помявшись, объявил, что его путь на этом заканчивается.

— Вон за тем гребнем — нейтральные земли. Дальше идите сами, по компасу держитесь юго-запада, до большой реки, там будет переправа. Дальше — уже алтанские дозоры. Удачи. — и, не дожидаясь ответа, развернул своего коня и растворился в сумерках так же бесшумно, как и появился.

Они остались одни. Тишина, нарушаемая лишь треском костра и ветром в голых ветвях, вдруг показалась Тару громогласной. Он сидел, поджав ноги, и смотрел на языки пламени, пытаясь собрать в голове разрозненные куски того, что ему предстояло сделать в Алтане. У него не было плана, лишь уверенность, что империя — клубок спеси, прагматизма и старых обид. Как развязать этот клубок одним кольцом Тремера?

— Они Вас не примут, — тихо сказал Леон из темноты, с той стороны костра. Он говорил так редко, что его голос прозвучал неестественно громко.

Тар не ответил, только поднял на него взгляд.

— Алтанцы, — пояснил Леон, не глядя на него, уставившись в огонь. — Они гордые, у них свои порядки. Чужака без свиты, без грамот… при дворе императора даже к аудиенции не допустят, максимум — к какому-нибудь младшему чиновнику в портовом городе, который Вас спустит по лестнице пинками.

— У меня есть это, — Тар достал из-за пазухи кольцо, и сапфир блеснул в огне кровавым отблеском.

Леон хмыкнул — коротко, беззвучно.

— Печать частного лица. Банкира. В лучшем случае Вас примет управляющий конторой. Не император, не военный совет, а счетовод, который спросит о гарантиях, о доходах, о дивидендах. И когда Вы начнёте говорить о войне, о Климе… он вежливо позовёт стражу.

Тар стиснул кольцо в кулаке. Леон был прав, ужасно, мерзко прав. Он представлял себя входящим в мраморные залы алтанского двора, и картина выходила жалкой: запылённый, плохо одетый человек с диковатым взглядом и бездоказательной историей.

— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец, не с просьбой, а с вызовом.

— Не знаю, — честно ответил Леон, и это прозвучало будто насмешка. — Но идти в лоб — самоубийство. Нужен другой вход. Может, снизу, через кого-то, кто не смотрит на печати, а видит… пользу. Или угрозу.

Тар смотрел на огонь, и мысль, как холодный червь, заползала в сознание: Леон был не просто тенью - он был продуктом той же системы выживания, что и он сам. Его цинизм был голым, неприкрытым знанием мира, и в этой ситуации это знание могло быть единственным активом.

— Тогда слушай, — тихо сказал Тар. — Завтра мы выходим к границе. Если нас возьмут пограничники — я буду говорить. Ты молчи, смотри, запоминай всё: кто главный, кто побаивается, кто слишком усердствует. Любую слабину, любую трещину. Понял?

Леон медленно кивнул. Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло не просто подчинение, а проблеск старой, солдатской ясности — понимание задачи.

— Понял.

На рассвете они тронулись в путь. Ещё часа два, держась по компасу на юго-запад, пока в ложбине между холмами не показались огни. Не костры — тусклые, масляные пятна в крошечных окнах - пограничный форпост.

— Обойдём, — хрипло сказал Леон.

Тар покачал головой, чувствуя, как каждая кость в теле ноет от усталости. Конь под ним шёл неровной, спотыкающейся рысью.

— Не можем. Кони едва держатся, нам нужна вода. Хотя бы указания.

— Указания дадут под конвоем, — мрачно парировал Леон, но уже не настаивал.

Они въехали в поселение. Десяток низких, сложенных из серого камня домов, посередине — чуть побольше, с приземистой деревянной вышкой.

Их заметили мгновенно. Из двери большого дома вывалилось трое мужчин в потрёпанной, но однообразной одежде алтанских пограничников, ружья в их руках выглядели исправными.

— Стой! Кто такие? Откуда? — окликнул старший, широкоплечий детина.

Тар слез с коня, ноги едва держали.

— Путники. Из Лорвика. Ищем переправу через реку.

— Из Лорвика? — Пограничник смерил их взглядом, полным естественного недоверия. На них не было ничего, что говорило бы о купцах или дипломатах. — Документы.

— Потеряли, — голос Тара звучал ровно, устало. — Нас ограбили.

— Ограбили. Как удобно, — хмыкнул стражник. — И товар, конечно, весь отобрали? Или вы так, для души, в гости к нам собрались?

Леон молчал, стоя чуть сзади, но его расслабленная, но готовая поза говорила сама за себя. Пограничник заметил это, прищурив глаза.

— Ладно. Разбираться будет капитан. Следуйте.

Их повели к зданию с вышкой. Это была не крепость, а нечто среднее между таможней, караулкой и постоялым двором. Из распахнутой двери лился тёплый, спёртый воздух, пахнущий варёной капустой, дешёвым табаком и немытыми телами. Внутри, за грубым дубовым столом, сидел капитан — мужчина лет пятидесяти, с умным, усталым лицом бухгалтера, застрявшего на краю цивилизации. Он поднял глаза, и в них не было ни злобы, ни интереса — лишь раздражение от внеплановой работы.

— Опять? — вздохнул он. — Контрабандисты или дезертиры?

— Говорят, купцы. Ограбленные, — доложил старший.

— Без документов, без товара, — капитан отложил перо, снял очки и протёр переносицу. — Знакомый сюжет. Обычно за ним следует просьба об убежище и работа в конюшне. Вы не оригинальны, господа.

Тар чувствовал, как ситуация медленно, но верно соскальзывает в болото бюрократической рутины. Его будут держать здесь неделями, пока в Лорвике не ответят на запрос, а Клим Косой тем временем… Граф хотел ответить, но кашель — сухой, надрывный перехватил горло. Он отвернулся, прижал кулак к губам, дожидаясь, пока приступ стихнет. Капитан посмотрел на него с брезгливым сочувствием — больной, замёрзший, не жилец. И в этот момент из глубины здания, из-за тяжёлой двери, обитой войлоком, донёсся смех.

Не грубый, не пьяный. Серебристый, чуть сдавленный — явно женский. И сразу за ним — низкий, бархатный баритон, полный такой же беззастенчивой, заразительной весёлости. Потом — сдержанный шёпот, ещё один сдавленный смешок и звук, похожий на шлепок по бархату.

В караулке воцарилась мёртвая тишина. Даже капитан запнулся, и раздражение на его лице сменилось мгновенной, почти панической усталостью. Все взгляды устремились к двери. Она распахнулась, впустив не только человека, но и целую волну воздуха — свежего, холодного, пахнущего зимним ветром с полей, дорогими духами с ноткой ночного жасмина и лёгким, пьянящим амбре молодости, вина и дерзости.

На пороге стоял молодой человек, но вид у него был такой, будто он не просто вышел из комнаты, а материализовался из самой гущи какой-то бесшабашной, полуночной пирушки, случайно затесавшейся на этот унылый пограничный пост. Он был одет в дорогой, но нарочито небрежный охотничий костюм из тёмно-зелёного бархата, слегка помятый, как после долгой верховой прогулки (или, что более вероятно, после недавнего падения в сугроб). Тёмно-рыжие волосы живописно растрёпаны, на щеках здоровый румянец — то ли от мороза, то ли от возлияний, то ли от недавних ласк. В одной руке он небрежно держал хрустальный бокал с тёмным, почти чёрным вином, в другой — длинную, тонкую дамскую перчатку лилового цвета, которую он как бы забыл отдать.

Но главной деталью, бросавшейся в глаза даже в полумраке прихожей, было крошечное, ядрёно-розовое пятнышко помады у него на воротнике, прямо под скулой. И второе — чуть размазанное — на собственной щеке. Он даже не пытался их стереть. Казалось, он носил эти отметины как трофеи, как вызов скуке и условностям этого захолустья.

Он окинул комнату одним быстрым, насмешливым взглядом — не извиняющимся, а оценивающим, будто зашёл в зверинец и изучал диковинных, скучных тварей, серо-зелёные глаза, цвета морской волны в пасмурный день, блестели весёлым, чуть стеклянным от вина блеском. Увидев, что все смотрят на него, он не смутился, а лишь позволил своей улыбке стать ещё шире и бесстыднее.

— О, не останавливайтесь, ради всех богов! — воскликнул он тем самым бархатным баритоном, лениво размахивая перчаткой, как дирижёрской палочкой. — Продолжайте ваш восхитительный… судебный процесс! Я всего лишь скромный зритель, заблудшая душа, ищущая развлечения в этой богом забытой дыре! Капитан, не обращайте на меня внимания — я просто прилёг отдохнуть после утомительной… прогулки.

И, не дожидаясь ответа, он грациозно, почти по-кошачьи, пересёк комнату и плюхнулся в единственное свободное кресло у камина — не сел, а именно плюхнулся, с такой театральной небрежностью, что казалось, его кости вот-вот сложатся в самую непринуждённую позу в мире. Закинул ногу на ногу, и все увидели его сапог — дорогой, тонкой выделки, но заляпанный свежей уличной грязью и каким-то подозрительным помётом. Откинул голову на спинку, сделал глоток вина и закрыл глаза, изображая блаженную усталость человека, который только что занимался чем-то куда более интересным, чем любые государственные дела.

Для Тара, стоявшего в эпицентре этой немой сцены, этот вход был как удар хлыста по обнажённым нервам. Перед ним была живая карикатура на испорченного принца — позёр, кутила, повеса, застрявший по какой-то прихоти судьбы на задворках империи. Ни тени серьёзности, ни намёка на государственный ум. Казалось, сама вселенная, в лице этого развязного щёголя, глумилась над его тюремным прошлым, над его отчаянной миссией, над самой его попыткой что-то изменить. Горькая пустота сжала грудь.

Капитан, слегка побледнев, нашёл в себе силы заговорить, обращаясь к молодому человеку с подобострастием, сквозь которое пробивалась раздражённая иголка:

— Ваше высочество… прошу прощения за беспокойство… Мелкое задержание, я…

— Ах, капитан, капитан, — перебил его принц, не открывая глаз, лишь лениво помахивая перчаткой. — Ваша преданность протоколу трогательна, прямо-таки умиляет. Но, видите ли, Ваши новые гости… — он наконец приоткрыл один глаз, и его взгляд, острый и насмешливый, скользнул по Тару и Леону, — …они пахнут куда интереснее, чем Ваши бумаги о состоянии… чего там у вас? Ах, да, сыроварни на северном выгоне. Они пахнут настоящей пылью дорог. И… — он причмокнул губами, принюхиваясь к воздуху с преувеличенным интересом, — …сталью. Очень, очень старой сталью. Вы не находите?

Он наконец открыл оба глаза и повернул голову к Тару. Веселье в его взгляде никуда не делось, но в нём появилась нотка хищного, почти кошачьего любопытства. Он видел не двух ободранных бродяг. Он видел позу Тара — не сломленную, не просительную, видел его взгляд — не испуганный, а холодный, сканирующий, оценивающий его самого с тем же безжалостным интересом, с каким хирург смотрит на незнакомый организм.

— Так-так, — протянул принц, медленно поднимаясь с кресла и делая несколько неверных шагов в их сторону, будто слегка подвыпивший. — Я слышал у Вас очередные купцы. В самом деле? Ограбленные? — Он фыркнул. — Ужасно не оригинально. Настоящие купцы пахнут страхом потерять прибыль. Вы же… Вы пахнете чем-то другим. Историей. Не придуманной, и, судя по всему, не самой весёлой. Что же Вы продаёте?

Он говорил легко, почти шутливо, но каждый его жест, каждый взгляд был выверен до миллиметра. Это была не болтовня избалованного дурачка. Это был допрос, искусно замаскированный под дурашливое зубоскальство, и Тар понял: этот человек в маске шута с первого взгляда унюхал в них правду — солдат, а не торговцев.

— Мы продаём знание, — спокойно, без вызова, ответил Тар, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда от этих насмешливых серо-зелёных очей. — Но не на рынке. Наш покупатель — тот, кто понимает разницу между ценой мешка зерна и ценой информации, способной спасти тысячи таких мешков. И тысячи жизней.

В зале снова стало тихо. Капитан побледнел ещё больше. Эти слова выходили далеко за рамки легенды об ограбленных купцах и врезались в самую суть.

Принц замер. Легкомысленная улыбка на его губах не исчезла, но в её уголках появилось что-то твёрдое, холодное. Он медленно отставил бокал на ближайший стол, не пролив ни капли. Перчатку бросил туда же. Весь его вид, секунду назад такой расслабленный и пьяноватый, вдруг приобрёл странную, почти зловещую собранность.

— Капитан, — произнёс он, и в его бархатном голосе не осталось и тени прежней лени. Он звучал тихо, но с абсолютной властной ясностью. — Освободите мой кабинет, а этих двоих — проводите ко мне. Мы с ними… побеседуем…наедине. Мне кажется, их товар может оказаться… исключительно интересным.

— Но, Ваше высочество… протокол, они не прошли проверку… — попытался возразить капитан, но тут же смолк под внезапно ледяным взглядом принца.

— Протокол, капитан, — мягко, но так, что по спине у присутствующих пробежали мурашки, сказал принц, — это для тех, кто не умеет отличить пыль от золота. Я, кажется, начинаю это различать, а Вы — пока нет. Не мешайте мне.

Он развернулся и, уже не притворяясь пьяным или усталым, уверенной походкой ушёл вглубь коридора.

Сцена была убрана так быстро и тихо, словно по мановению невидимой руки. Капитан, всё ещё пунцовый от унижения, кивнул головой в сторону внутренних покоев, и стражники, уже без грубости, а с опасливой почтительностью, пригласили Тара и Леона следовать за ними. Они шли теперь не по грязным казённым коридорам, а по узкому, но чистому переходу, устланному выцветшим, но некогда дорогим ковром. Запах капусты и пота сменился запахом старого дерева и слабого, едкого аромата — не духов, а лекарственной настойки, которой, видимо, пытались перебить сырость стен.

Их привели в небольшую комнату, явно служившую временным кабинетом. Здесь было на удивление аскетично: дубовый стол, заваленный не бумагами, а книгами в потрёпанных переплётах и странными предметами — засушенными насекомыми под стеклом, образцами горных пород, серебряной астролябией. На столе также лежала разобранная, сложная механическая зажигалка и несколько чертежей, испещрённых цифрами и формулами. На стене подробная карта не Алтана, а всего континента, испещрённая пометками мелким, энергичным почерком. В камине, в отличие от залы, не пылал, а тлел аккуратный огонь, от которого исходил ровный, сухой жар.