Вернуть жену. Без права на прощение?

– Нет, – чеканю резко, но без злости. Чётко, как отрезаю. – Я сам справлюсь.

Ксения замирает, её губы чуть поджимаются, но она быстро берёт себя в руки, натягивает профессиональную улыбку. Я вижу, как она проглатывает разочарование, но мне плевать. Я не хочу её в своём доме дольше, чем нужно.

– Хорошо, но если что-то понадобится, я с радостью приеду, — тихо отвечает она и уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я встаю, подхватываю с кресла пиджак, надеваю его, поправляю воротник рубашки и выхожу из кабинета. Проходя по коридору мимо спальни, невольно замедляю шаг и бросаю взгляд внутрь комнаты, где работает Алиса.

Она стоит перед стеной, сосредоточенно и методично наносит разметку, даже не замечая, что я остановился в дверях.

Волосы её собраны в высокий хвост, несколько тонких прядей выбились, касаясь шеи, и я ловлю себя на мысли, что хотел бы откинуть их назад, скользнув пальцами по её коже. Чувствую, как в горле пересыхает от этой мысли, но заставляю себя одёрнуть взгляд.

На столе стоит пакет с едой из ресторана. Нетронутый. Алиса к нему так и не прикоснулась.

Меня это раздражает сильнее, чем должно бы. Упрямая женщина. Специально морит себя голодом, лишь бы не принимать от меня даже такую малость, как обед.

– Вот же... характер, – тихо произношу себе под нос, отворачиваясь и направляясь к лестнице.

Пора ехать за сыном. Но в голове мысли только о ней.

Пусть Алиса ненавидит меня, презирает, кусается — это ничего не меняет. Её жизнь — это моя жизнь, и я всё равно сделаю так, чтобы однажды она это снова поняла.

"Вернуть жену офицера"

Анна Арно

https://litnet.com/shrt/K7-p

- 15 -

Алиса

На сегодня достаточно.

Я делаю пару шагов назад, окидываю взглядом стену. Разметка закончена. Всё идеально ровно, но внутри — ни капли облегчения. Только усталость и ком в груди, который не исчез, даже когда Тимур ушёл.

Я убираю кисти, тщательно промываю их в раковине, раскладываю по местам банки, тряпки, наждачки. Всё в чётком порядке, чтобы завтра утром не метаться в поисках.

Потом переодеваюсь. Снимаю рабочий комбинезон и надеваю свою повседневную одежду. Высокий хвост распадается, и я встряхиваю волосами. Наконец, я готова уходить.

Тимур уже уехал, и я этому бесконечно рада. Не придётся лишний раз объяснять, почему не ела. Почему не могла даже притронуться к этому чёртову пакету. Да он бы и не понял.

Я выхожу из дома, вдыхаю вечерний воздух. Он прохладный, с привкусом сосен. Отчего невольно улыбаюсь.

На выезде из коттеджного посёлка мою старую «ласточку» начинает трясти. Я пытаюсь дать газу, но машина глохнет.

Причём глохнет так неудачно, что я встаю прямо перед шлагбаумом на выезде. Поворачиваю ключ в замке зажигания снова и снова, мысленно молясь автомобильному богу, чтобы он не забирал к себе мою старушку. Это единственное, что у меня есть.

– Давай, милая. Только не сейчас, – выдыхаю сквозь зубы.

Пустой щелчок. Потом ещё один. Мёртвая тишина.

Я уже готова выйти и толкать это ведро вручную, как кто-то стучит в окно со стороны водителя. Дёргаюсь от неожиданности, но вижу мужчину. Лет сорока на вид. Высокий, спортивный, одет просто, но аккуратно. Не охрана. Просто тот, кто оказался рядом.

Опускаю стекло.

– Помочь? – спрашивает он с лёгкой полуулыбкой.

– Машина заглохла. Не реагирует вообще, – объясняю торопливо. – Видимо, сегодня мой день.

– Откройте капот, посмотрим.

Я нажимаю рычажок под рулём. Он заглядывает, что-то щёлкает, шевелит, морщится.

– Ну, она, конечно, у вас... уникальная, – говорит с усмешкой. – Попробуйте теперь.

Поворачиваю ключ. И она заводится. Пыхтит, скрипит, но работает!

– Да! – я почти хлопаю в ладоши. – Вы волшебник! Спасибо вам огромное.

Мужчина смеётся, отряхивая руки.

– Не волшебник, просто понял: если не помогу, отсюда не выберусь, – кивает в сторону своего внедорожника, застрявшего за мной.

– Ой… – я смущённо прикусываю губу. – Простите. Правда. Она раньше ещё как-то держалась. А сегодня вот решила сдохнуть на ровном месте.

– Вам бы её в сервис. Серьёзно. А то в следующий раз может заглохнуть на трассе, а не у шлагбаума. У меня, кстати, есть хороший мастер. Проверенный. Могу свести, если хотите.

– Давайте, – выдыхаю я, признавая поражение. Пожалуй, пора уже узнать, сколько стоит реанимация древнего динозавра.

Он достаёт телефон.

– Обменяемся номерами? Позвоню, как договорюсь с мастером.

– Конечно. Запишите: Алиса.

– Олег, – отвечает он, вводя контакт. – Хозяйка легендарной машины, приятно познакомиться. Ладно, езжайте, пока она не передумала, – шутит мужчина, отходя в сторону.

Я усмехаюсь, спешу в салон и медленно трогаюсь с места. Машина фыркает, как злая кошка, но слушается. Наконец-то я покидаю этот злосчастный поселок.

На следующий день я снова на своём рабочем месте. Закручиваю крышку банки с краской, вытираю руки о тряпку и не оборачиваясь говорю:

– Выходи уже.

Я два часа делала вид, что не замечаю Богдана. Его подглядываний из-за угла, шмыганий носом, еле слышных шагов — и то, как он периодически появлялся в дверном проёме, будто случайно.

Но всё имеет предел.

Тимура дома не было, а Ксения, судя по всему, не слишком стремилась следить за ребёнком. Или просто надеялась, что он сам чем-нибудь себя займет.

Из-за угла медленно появляется понурый Богдан. Вид у него такой, будто я поймала его за чем-то постыдным. Глаза виноватые, плечи опущены, руки сцеплены за спиной.

– Ну и чего ты там прятался? – спрашиваю спокойно, но с лёгкой издёвкой.

– Я в сад сегодня не пошел. И папа сказал, нельзя тебе мешать. Вообще сюда не заходить и на глаза тебе не попадаться, – вздыхает он, глядя в пол.

– А ты папу не слушаешься? – приподнимаю бровь.

Богдан мнётся, шмыгает носом, переминается с ноги на ногу.

– Слушаюсь… Но просто… ну, интересно же.

– Ясно, – вздыхаю устало. – Только ты мне правда мешаешь, Богдан. Мне нужно сосредоточиться. А ты мне уже в спине дыру проделал.

– Я тихонько… Ну прям совсем! – оживляется он, с надеждой делая шаг ближе.

– Нет.

– Даже не шелохнусь. Могу вон туда под кровать залезть. Меня видно не будет.

– Нет, – повторяю, твёрже.

Он сникает. Поджимает губы. Молчит, но видно, что крутит в голове какой-то новый план. А потом:

– Я думал… ты добрая. И разрешишь порисовать на стене.

Не выдерживаю, фыркаю.

– Богдан, если ты на ней что-то нарисуешь, мне потом это перекрывать цветом — десять лет. Давай без художества, ладно?

Он ещё секунду стоит молча, а потом неожиданно выдает:

– А можно я возьму краску и порисую в своей комнате?

– Не знаю. Спроси у родителей. У папы или у мамы.

И тут его лицо меняется. В один миг. Всё: выражение, глаза, даже поза. Словно я ткнула пальцем в больное место.

– Мы с папой вдвоём живём, – шепчет он, еле слышно. – У мамы… у неё нельзя спросить.

Не дожидаясь моей реакции Богдан разворачивается и выбегает из комнаты.

Я остаюсь одна. С липким ощущением, будто вмазала пощечину щенку. И один-единственный вопрос гремит в голове: Неужели Настя бросила своего сына?

"Вернуть жену, когда уже поздно"

Ева Стоун

https://litnet.com/shrt/vOXE

- 16 -

Тимур

Возвращаюсь домой уже ближе к полуночи. Ворота открываются с тихим жужжанием, и фары выхватывают пустой двор. Алисы здесь давно нет.

Сегодня я её вообще не видел — и это бесит сильнее, чем если бы мы успели сцепиться. Я бы предпочёл любую реакцию — её крик, злость, даже ледяное презрение. Всё лучше этой пустоты, от которой внутри глухо.

В доме тихо. Только на кухне горит одинокий светильник, создавая интимный полумрак. Ксения сидит за столом с чашкой чая, задумчиво смотрит в окно. Услышав шаги, она поднимается, разглаживает ладонями юбку, улыбается — слишком старательно.

– Как день прошёл? – голос мягкий, будто хочет понравиться. – Я заказала ужин. Всё тёплое, только разогреть.

– Спасибо, – киваю коротко, открываю холодильник, достаю минералку.

Газ дерет горло, когда пью.

– Как Богдан?

– Я нашла няню, она завтра готова выйти, – отвечает она с гордостью. – У Богдана температуры больше не было. Только сопли, кашель, но… он с обеда в своей комнате. Не ест, не выходит.

Вскидываю брови. Потом хмурюсь.

– Он Алисе мешал? – вопрос тяжёлый, без вариантов для увиливания.

Я знаю, что для неё это чужой ребёнок. Понимаю, что ей и так тяжело быть здесь. Я бы предпочёл, чтобы Богдан вообще не пересекался с ней. Но дети… если им что-то запретить, они только быстрее туда полезут.

– Я… – Ксения виновато опускает глаза. – Была занята поиском няни, заказами. Не видела, что он делал… может, и приставал.

Я просто киваю. Слова не нужны. Всё и так ясно. Сажусь на стул, ставлю бутылку на стол. Минералка холодит ладонь, а в голове вертится только одно — как всё хреново запуталось. Какая пропасть между мной и Алисой. Это не просто расстояние — это целая бездна, заполненная болью, обидами и невысказанными претензиями.

Ксения подходит сбоку. Осторожно кладёт руки мне на плечи. Начинает массировать, мягко, будто проверяя границы дозволенного. Но ни она, ни ее внимание неинтересно. Прикосновения этой женщины чужие и ненужные, они вызывают лишь напряжение.

– Ты так много делаешь для всех, – шепчет она, и её голос меняется, в нём появляется липкая, интимная нотка. – Так устаёшь. Нужно же иногда расслабляться, а не только работать.

Я каменею. Дешёвый прием. Она хороша как исполнитель и меня бесит, что придётся искать ей замену.

Резко встаю, ставлю бутылку на стол с таким грохотом, что она вздрагивает.

– Обязательно последую совету. А ты… на сегодня и завтра свободна. Дальше скажу, когда будешь нужна.

Она кивает растерянно, замирает посреди кухни, словно статуя. Я поднимаюсь к сыну.

Дверь приоткрыта. Я прохожу внутрь, и моя тень падает на кровать, где сидит Богдан. Под ночником-звёздным небом, будто в другом мире, он болтает ногами, шмыгает носом, смотрит мультики на планшете.

– Почему не ел и не спишь? – спрашиваю, проходя внутрь. С ним я разговариваю по-мужски, без сюсюканья. Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать.

– Не хочу. Ксюша вечно невкусное заказывает, – бурчит он, поджимая губы. – Омлет из брокколи… бе.

Вздыхаю, сажусь рядом, на самый край кровати.

– Мешал Алисе?

– Да.

– А я что говорил? – прищуриваюсь, но без злости. Просто констатирую факт.

– Она злая.

– Почему это?

– Ничего не разрешает. И… она меня не любит.

Вот и как ему объяснить, что её холод и отстранённость не из-за него, а из-за меня. Что её боль — это моя вина, которую я не могу искупить.

– Ну, все не обязаны тебя любить, – пожимаю плечами.

Он опускает глаза, и я вижу, как его нижняя губа начинает дрожать. И вдруг, тихо, но чётко, отчего у меня мурашки по коже:

– Я по маме скучаю.

Сжимаю челюсть.

– Давай съездим к ней? – улыбаюсь, хоть внутри всё протестует. Ему лучше видеть её реже. Но он ребёнок. И я не могу ему отказать в этом.

– Давай! – он вскидывается, и его глаза загораются надеждой.

– Значит, завтра едем к маме. Алисе дадим выходной. День проведём вместе.

– Угу, – кивает, потом, обняв меня, шепчет: – А там есть мясо. Жареное, на огне. Его бы я съел.

Качаю головой, усмехаясь. Подхватываю его на руки.

– Пойдём, мужик. Исполним мечту.

Мы идём на кухню. Проходя мимо спальни, взгляд сам тянется к стене. Щемит внутри.

Это мог бы быть наш с ней ребёнок. Это могла бы быть наша с ней жизнь. Мы могли бы сидеть втроём на кухне, греть стейк и кипятить молоко.

Но реальность такова: каждый из нас сидит в своём углу, и каждый по-своему несчастен. И это самое хреновое, что может быть.

- 17 -

Алиса

Вечером я устроилась на диване, поджав под себя ноги, будто пытаясь стать меньше, спрятаться от всего мира.

На коленях тёплый плед, в руках кружка остывающего чая. Телевизор что-то бубнит — новости, сериал или реклама стирального порошка. Я даже не пытаюсь вникнуть. Картинка есть, смысла нет.

А внутри, в глубине груди, сидит и скребёт неприятный червяк. Совесть. За Богдана.

Я ведь обидела его. Не нарочно. Не со зла. Но… обидела.

И вроде бы логика тут железная: мне должно быть абсолютно всё равно. Я не его мама, не тётя, даже не подруга семьи. Я вообще временный человек в его жизни, с чётким функционалом — нарисовать картину, получить деньги и уйти.

Да и никто не предупреждал меня, что тема «мама» для него тяжелая и что в нее лучше не лезть. Это явно промах либо его папочки, либо Ксении, которые должны были сказать об этом прямо.

Но с другой стороны…

Я же не собиралась задевать ребёнка. Не хотела мстить ему за свою боль. Он-то при чём? Его никто не спрашивал, хочет ли он, чтобы в его жизни появилась чужая тётка, которая красит стены в его доме и шарахается от его присутствия.

Я пробую ухватиться за это рациональное чувство, но оно тут же тонет в злости на Тимура.

Ну это же надо так изводить меня даже после развода. Мало того, что когда-то вырвал у меня почву из-под ног, так теперь вылез с этой чёртовой картиной, приплёл сюда своего сына, а в довершение я ещё и выгляжу, как злобная ведьма, которая кошмарит ребёнка.

А он, весь в белом пальто, притащил еду, чтобы выглядеть благородно. Я чувствую, как гнев поднимается из живота к горлу, и понимаю, что не смогу уснуть, пока не успокоюсь.

Телефон пиликает, выдергивая меня из самокопания. Вздрагиваю, будто меня застали за чем-то постыдным, и тянусь за телефоном.

Сообщение от Тимура.

«Извини, что поздно. Завтра у тебя выходной. Меня не будет в городе по личным обстоятельствам».

Я читаю, и внутри поднимается волна едкого сарказма.

– «Личные обстоятельства», – передразниваю его в голос, закатывая глаза. – Ну-ну…

Конечно, «личные обстоятельства». Фыркаю, отбрасываю телефон на диван и тут же принимаю решение: поеду к маме. Все равно видеть их всех завтра нет никакого желания.

Мама сейчас в больнице. Ей на днях будут делать операцию, поэтому выходной сейчас как нельзя кстати.

На следующий день я приезжаю к маме с пакетом фруктов и домашней едой.

Мама сидит на кровати, облокотившись на подушки. Она, как всегда, встречает меня улыбкой — такой, от которой на секунду забываешь, что через пару дней ей предстоит серьёзная операция.

– Вот и моя девочка, – мягко произносит она, слегка подаваясь вперёд. – Иди обниму.

Я присаживаюсь на край кровати, осторожно обнимаю, чувствуя её тёплые, но ослабевшие руки. Запах больницы, дезинфицирующих средств, смешанный с её родным запахом. Я стараюсь запомнить его.

– Мам, ты как? – спрашиваю с волнением, хотя знаю, что она скажет.

Она чуть качает головой, а после беспечно отмахнувшись, нарочито бодро произносит:

– Лучше всех. Что со мной будет?

Поджимаю губы и делаю вид, что поверила ей. Мы сидим на больничной койке, распивая чай из пластиковых стаканчиков, и я рассказываю маме про погоду, про то, что купила ей мягкий халат на послеоперационный период.

Она слушает, но я вижу, как она время от времени чуть прищуривается, будто пытается поймать что-то невидимое в моих словах. Она всегда была такой. Она видела меня насквозь.

– А ты где сейчас работаешь? – спрашивает она вдруг, делая вид, что вопрос обычный, но голос выдаёт осторожное любопытство.

Я понимаю, что вот он, момент, когда придётся сказать. Лгать ей — значит потом вывернуться наизнанку от чувства вины. А говорить правду — значит увидеть в её глазах боль. Боль за меня.

– У… Тимура, – признаюсь, опуская взгляд на свои руки, перебирающие край платья. Слова даются с трудом, они вязкие, тяжёлые. – Он через фирму заказал роспись стены. Деньги хорошие. Да и я не знала, что это он, когда бралась за заказ.

Мама чуть морщится, но ничего не говорит, только ждёт продолжения, а я рассказываю. Про то, что именно он заказал нарисовать, про его сына Богдана и как случайно задела его вопросом про маму, как он обиделся и ушёл. И про то, как теперь внутри сидит липкое ощущение, что я поступила подло, хотя не хотела.

Она молчит какое-то время, потом произносит:

– Знаю, как тебе все это больно. И чувствую вину, что ты вообще туда пошла. Я бы лучше без этой операции осталась, чем смотреть, как ты мучаешься...

– Мам… – начинаю, но она поднимает ладонь.

– Нет, дай сказать. Ты взрослая, ты сама принимаешь решения. Но я знаю, что для тебя видеть каждый день Тимура, быть рядом, когда всё ещё ноет внутри… это испытание. Особенно, когда там ещё и его ребёнок под ногами бегает.

– Да, но я всё равно не хотела его обидеть. Просто… я ведь не знала, – чувствую, как начинаю оправдываться.

– Вот и всё, – кивает она. – Знаешь, в жизни мы часто обижаем людей ненароком. Просто потому, что даже не знаем, где именно у них болит. Ты не в коем случае не чудовище, Алиса. Ты просто человек, который тоже имеет право на боль. Имеет права недолюбливать, не знать, не понимать всех. Тебя, кто понял? Кто учел твою боль? В этом доме никто не подумал, каково тебе рисовать эту картину, каково видеть некогда любимого мужа и его ребенка. Хорошо хоть Насти там нет, а то еще бы и она давала бы тебе советы под руку.

– Да уж… – я чуть усмехаюсь, и в этой усмешке вся моя горечь. – Понимаешь, мам, я же даже не хочу с этим мальчишкой сближаться. Он как живое напоминание о всём том, что я потеряла. Да и кем я ему стану? Проще сразу установить жёсткие границы. Пусть думает, что я плохая, лишний раз не прибежит и не станет со мной разговаривать. Не смогу я слушать про его жизнь, про маму, про папу и их счастливое семейство. Я просто не выдержу.

– Правильно. И не сближайся. Ты не обязана, да и кто может тебя заставить? – мягко перебивает мама. – Не надо искусственно тянуться к тем, с кем тебе не хочется общаться. Нужно быть честной. Тогда и тебе будет легче, да и мальчик не нарисует себе ненужных иллюзий. У него есть отец, он же не круглый сирота. Да и с мамой может быть всё не так плохо, как тебе показалось. Да даже если там случилось что-то ужасное, точно не ты в этом виновата, доченька.

Мама берёт мою руку, чуть сжимает, и её тёплое, родное прикосновение согревает самую душу.

– Знаешь, тебе скорее всего не понравится то, что я скажу. Но если откинуть, что Тимур мой бывший зять и сделал моей дочери больно, то он меня приятно удивил. То как он сейчас живёт многое говорит о нём, как о человеке. И если откинуть обиды, то гораздо лучше, что парнишку он не бросил. Мужчины часто не хотят возиться с детьми от прошлых отношений. Женщины это оправдывают: "Он не платит алименты, зато у нас всё в семье остается". Думают — молодец. Но это не молодец. Это плохой человек. И если жизнь с таким треснет, всё это вернётся к тебе. Он заведёт нового ребёнка, а твой станет для него обузой.

Слушаю ее смотря в одну точку.

– Женщины свято верят, что с ними он станет другим. Не станет. Пил — будет пить. Бил — будет бить. Изменял — изменит. Бросил без денег — бросит снова. Это не "та бывшая" была плохая, а он с тобой — особенный. Это показатели человека. Меняются они крайне редко.

Она отпускает мою руку, чуть вздыхает.

– Но в одном Тимур молодец. Он не бросил мальчишку. Не отказался. Несёт ответственность за свои поступки. И, как бы тебе это ни было неприятно, в этом он поступает правильно. Да, тебе бы было бы проще. Если бы он жил в этом доме один. Но где был бы его сын? Бросил бы он его, тебе бы стало от этого легче? Изменило бы это что-то между вами? Нет. Хоть пусть как отец будет нормальным, если уж как муж оказался… Ну ты сама знаешь.

Я медленно киваю, понимая, что мам права.

– Согласна. Хоть и… больно это признавать.

– Вот и прими это. И отпусти. Богдан не твой враг, и ты не его. Уважай его пространство, будь честной. Этого достаточно, чтобы твоя совесть была чиста. Доделаешь свою работу и забудешь их.

От её слов у меня в груди становится легче. Как будто всё это время я несла лишний груз, и кто-то его тихо снял.

Покидаю больницу совершенно в другом настроение. И когда я уже еду домой, звонит Олег.

– Алиса, привет, – произносит он бодро. – Мой механик готов принять тебя сегодня в шесть. Удобно?

– Удобно, – отвечаю без колебаний.

Я хватаюсь за любую возможность заняться чем-то, что не связано с Тимуром и его домом.

И вот уже через пару часов я сворачиваю на маленькую улочку к автосервису.

- 18 -

Сервис явно оказался не из дешёвых. Это ощущалось с первого взгляда. Стеклянный фасад с аккуратным, как ювелирная работа, подсвеченным логотипом буквально кричал о статусе.

Ровный ряд машин вдоль боксов выглядел как подборка из глянцевого автомобильного журнала: свежие модели, отполированные до блеска, некоторые — с наклейками дилерских салонов, явно приехавшие сюда с новенькими владельцами.

Даже запах здесь был другой. Не густая, масляная, въевшаяся в стены смесь бензина, пыли и пережаренного масла, к которой я привыкла в своих «дворовых» мастерских, а что-то свежее, с лёгким химическим оттенком, от которого всплывала в памяти реклама дорогих полиролей и шампуней для авто.

Всё чисто, стерильно, и, если бы не подъемники и инструменты, я бы могла подумать, что зашла в шоу-рум, а не в автосервис.

Олег ждет у входа, облокотившись о свой блестящий внедорожник. Он выглядит здесь так же органично, как эти машины в боксе — уверенный, спокойный, будто всё в мире под контролем.

– Ну что, пригнала свою ласточку? – мужчина встречает меня с мягкой улыбкой, в которой нет ни намёка на снисходительность.

– Ага, – киваю, стараясь не выдать, что сама удивлена этой реакции.

Странно приятно, когда кто-то встречает тебя именно так. Без лишних вопросов, просто готовый помочь и взять часть забот на себя.

Олег открывает передо мной дверь, слегка кивая — мол, проходи.

Внутри тепло и светло, но не из-за простых ламп дневного света, а благодаря продуманному, мягкому освещению. В воздухе едва уловимый запах кофе. Лёгкая, ненавязчивая музыка заполняет пространство, заглушая механический шум из боксов. На огромных плазмах вдоль стен транслируется работа механиков — как хирургическая операционная, только для машин.

В углу — стол с кофемашиной, стопкой белых керамических чашек и баночками со снеками. Вдоль стен — чёрные кожаные диваны, на которых можно утонуть, и небольшие стеклянные столики, заваленные журналами на автомобильную тематику.

Всё это настолько не похоже на места, где я обычно чинила машину, что внутри даже поднимается лёгкая неуверенность: моя «старушка» здесь будет смотреться чужеродно.

Из бокса выходит молодой, худощавый парень в фирменном комбинезоне. Он чистый, опрятный, с улыбкой, в которой нет усталости от бесконечных клиентов.

– Это Дима, – представляет Олег. – Механик от бога.

Дима улыбается так, как улыбаются врачи, когда впервые видят пациента и ещё не знают, как сообщить диагноз.

Его внимательный взгляд скользит по моей машине. Он очень осторожен в своих эмоциях и словах, словно боится, что резким высказыванием может обидеть не только меня, но и моё старое, уставшее, но верное авто.