Вернуть жену. Без права на прощение?

Что он до сих пор кусает по мне локти, запершись в своей холостяцкой берлоге? Наивная дурочка! У ребёнка же должен быть отец. Кто-то же должен водить его в сад, лечить сопли, искать по этажам, когда тот сбежал...

– Мы договаривались, Бодя, – не унимается Тимур, раздражённо отчитывая мальчишку. – Я отвлёкся всего на пару минут! Думаешь, мне весело бегать за тобой по торговому центру, как идиоту?..

И тут бывший замечает меня.

Сбивается на полуслове, смотрит с недоумением, будто не верит, что это действительно я, а не фантом из головы.

– Лисён… Алиса?

"Лисёнок".

Почти забытый, до боли интимный обрывок из нашей прошлой, счастливой жизни. Это имя, которое в его устах всегда звучало мягче, чем все остальные слова, предназначенные для мира.

И теперь он произносит его, стоя рядом со своим сыном от другой женщины. Какая ирония, просто театр абсурда. Я не отвечаю сразу. Пытаюсь собрать себя из мельчайших осколков, из которых состоит моё разбитое спокойствие.

Поднимаю взгляд, стараясь держаться ровно, спокойно. Холодно. Чтобы ни одна эмоция, ни одно воспоминание не просочилось сквозь эту защитную маску.

– Привет, – говорю просто, сдержанно, глядя прямо в его глаза. – Нашла его в центре зала. Он был один.

«Ваш с Настей сын,» – добавляю мысленно с усмешкой.

Тимур медленно кивает, его взгляд блуждает, будто ищет точку опоры, но не находит. Он проводит ладонью по своим темным волосам, словно не знает, куда деть руки, и взгляд у него странный. Растерянный какой-то, непривычный для него, всегда такого уверенного.

– Спасибо тебе… за мороженое, – кивает он на Богдана, который с виноватым видом доедает уже почти растаявший десерт.

Бывший достаёт бумажник, суетливо, почти нервно, вытаскивает купюру, значительно превышающую стоимость мороженого, и протягивает мне.

– Не надо, – отзываюсь резко, отшатываясь, будто от огня.

Мне претит брать от него деньги, особенно сейчас. Деньги за то, что я работала нянечкой для его сына? Нет уж, увольте.

– Надо, – отрезает Тимур безапелляционно. – Женщина не должна платить за мужчину. Даже если ему четыре.

Горькая усмешка касается моих губ. Вот он, весь Тимур. Этот стержень, эти принципы, эта щедрость, граничащая с упрямством, — все это когда-то и покорило меня. И не только меня...

На секунду мы оба замолкаем.

Его взгляд падает на папку для рисунков, лежащую на столике рядом с моим кофе. Брови его слегка приподнимаются, и он спрашивает, почти с ностальгией:

– Ты всё ещё рисуешь?

– Немного, – отвечаю я скомкано, не глядя на него. – Просто… для себя.

Он хочет что-то сказать ещё. Я чувствую это. Но не даю ему шанса.

Резко поднимаюсь и хватаю сумку. Здесь становится невыносимо.

Слишком тесно. Слишком много боли в одном пространстве, чтобы продолжать дышать. Это не просто кафе, это поле боя, где схлестнулись прошлое и настоящее, и я чувствую, как начинаю проигрывать.

– Мне пора, – бросаю я, почти не оборачиваясь, мой голос звучит сухо и отстраненно, хотя внутри все горит.

И ухожу. Быстро, почти бегом, растворяясь в плотной толпе, которая, кажется, с радостью поглощает меня. Я слышу, как позади Богдан зовет меня, его тоненький детский голос пронзает шум и гам торгового центра:

– Тётя Алиса, спасибо!..

Но я уже в потоке людей. Не оглядываюсь. Просто не могу. Моя жизнь давно не о нём, не о нас, не о том, чего уже не вернуть.

Я бешусь на себя за то, что спустя два года он всё ещё способен выводить меня из равновесия одним своим появлением, взглядом, голосом. Что до сих пор я, как дурочка, прокручиваю в голове «а что если бы» и «почему именно так».

Он ведь не просто ушёл — он прошёлся по мне катком, растоптал всё самое нежное и важное, разрушил семью, о которой я так мечтала, украл мою веру в «навсегда».

Когда-нибудь же я перестану это чувствовать? Когда-нибудь ведь настанет день, когда мне стане все равно и обида отступит?

Наверное, да. Но точно не сегодня.

Милые дамы, у нас поплнение в мобе!

"Вернуть жену. Даже не пытайся"

Чарли Ви

https://litnet.com/shrt/PDC5

- 7 -

Сижу на кухне, бессмысленно кручу в руках остывшую кружку с чаем и смотрю в одну точку.

Входная дверь хлопает. Через пару секунд в кухню влетает Света — моя подруга, голос разума и одновременно внутренняя ведьма, отвечающая за цинизм, сарказм и удержание меня от спонтанных решений вроде «написать бывшему».

Её сумка с грохотом падает на пол, и она, не тратя времени на приветствия, плюхается на стул напротив меня.

– Ну, что у тебя за морда лица? – бросает она, прищурившись. – Надеюсь, это просто ПМС?

Фыркаю, чуть усмехаясь, но не поднимаю глаз.

– Я видела Тимура. С его сыном. От Насти.

Света приподнимает бровь, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

– Ох, ну это классика жанра, подруга. Такая встреча должна была состояться рано или поздно. Конечно, было бы шикарно, если бы это случилось где-то возле шикарного ресторана. Подъезжает спортивная «Феррари», из неё выходит охренительный альфа-самец, распахивает тебе дверь, и выплываешь ты, в красном платье, с разрезом до трусов, а мимо вас проходит, открыв рот, задолбанный жизнью, бытом и орущим дитем Тимур. Настя ревет, сын в соплях, и он смотрит на тебя и понимает, что просрал такое счастье… Но. По статистике почему-то всё с точностью до наоборот получается. Так что рассказывай, как это было.

Невольно улыбаюсь, представляя нарисованную подругой картину. Ну да, моя реальность куда прозаичнее и болезненнее.

Пересказываю ей всё: как нашла Богдана у фонтана, как Тимур назвал меня «Лисёнок», будто не было этих двух лет разлуки, будто он не предал меня.

Подруга слушает, не перебивая, лишь изредка хмыкает и качает головой.

– Понимаешь, Свет, – вздыхаю я тяжело, – вроде два года прошло. А сегодня смотрю на этого мальчика и вижу Тимура. Как будто судьба снова и снова тычет меня лицом в то, чего у меня никогда с ним не будет. Семьи, ребёнка… Всё это теперь у него, но не со мной.

Света фыркает, закатывая глаза.

– Алиса, ты серьёзно? Да пойми ты уже наконец: любви не существует. Вот вообще. Это маркетинг, женские иллюзии и мужская манипуляция в одной красивой упаковке. Мужики стараются ровно до тех пор, пока им что-то от тебя нужно: секс, уют, дети, статус, да хоть борщ на столе. Получил желаемое? Ну всё, котёнок, спасибо, было приятно пообщаться, пойду-ка дальше искать, кто помоложе, посвежее и, желательно, без требований. А мы, дуры, потом сидим и рвём себе душу, потому что поверили в сказки про «навсегда».

– Свет, ну перестань, – я морщусь, – не все такие...

Она усмехается ещё шире:

– Ага, не все. Кто-то просто лучше притворяется. Ты посмотри вокруг: ты тратишь свои лучшие годы на отношения, строишь планы, растишь в голове образ идеальной семьи, а потом бац! — и он уже с бывшей или будущей бывшей растит наследника. А ты одна, с разбитым сердцем и кучей комплексов.

– Спасибо, Свет, очень ободрила, – говорю саркастично, глядя на неё с лёгкой укоризной.

– Да пожалуйста, дорогая, – она пожимает плечами. – На твоём месте я бы давно купила себе хороший вибратор и жила счастливо, не зная всех этих драм. И ни одна бывшая не постучится в твою дверь с двухлетним «приветиком». Да и мозги целее.

Я хмыкаю, невольно улыбаясь:

– Ну да, так себе картинка, конечно. Он такой еще правильный, такой заботливый папочка, за мороженое даже расплатиться хотел, видите ли «женщина не должна платить за мужчину».

Светка закатывает глаза ещё сильнее и с видом психолога начинает:

– Вот, типичный случай. «Рыцарь». В кавычках. Который прекрасно знает, какие кнопочки нажимать, чтобы женщина дрогнула, пустила скупую слезу и подумала: «Ну не такой уж он и плохой… может, всё ещё можно как-то…». Поверь мне, Алиса, бывшие и дети — это вообще отдельный вид эмоциональной пытки, придуманной вселенной специально, чтобы регулярно напоминать тебе о твоих провалах.

Она наклоняется вперёд, щурится:

– Они, эти бывшие, всегда выныривают в самый неподходящий момент. Когда ты вроде начала дышать. Начала привыкать к себе новой. И тут — бах! Он. С сыном. От другой. Не любовь это. Привычка. Или отголосок. Или просто удобство. А может, и ничего. А ты потом сидишь и копаешься в этом.

Я фыркаю, а потом вздыхаю. Глубоко. Потому что она права.

– А про вибратор я тебе серьёзно говорю, – добавляет она, опуская голос до доверительного. – Купи. Надёжный, не врёт, не изменяет и, что особенно важно, не воспитывает чужих детей.

– Света! – я всё-таки смеюсь.

– Что? – пожимает она плечами, изображая ангела с рогами. – Это правда! Люди сложные. Люди ранят. Особенно те, кого ты впустила глубже остальных. Мужчины вообще часто не умеют жить с болью. Им проще сбежать. К новой женщине. В работу. Да, короче, в любую активность, где можно не думать.

Она замолкает. Смотрит прямо на меня.

– Но ты не в чем не виновата. Ты любила и была собой. Просто он не справился. Он сделал выбор. Это не значит, что ты хуже. Это значит только одно: ты не его история. И вам не по пути.

И за всей этой бравадой, подколами про вибраторы, я всё равно вижу её — настоящую Свету. Ту, которая не всегда была такой.

Когда-то она верила в любовь, как в религию. Мечтала о семье, о детях, об уютной кухне. Сейчас сложно поверить, Светлана была той, кто плакала над сентиментальными фильмами, хранила билеты из кино и писала записки на зеркале губной помадой. Она была мягкой. Настоящей. Ранимой до невозможности.

Пока не пришла реальность.

Пока её любимый мужчина не лёг в постель с её родной сестрой. С той самой, с которой они в детстве ели из одной тарелки, делились одеждой и мечтами.

После этого в Свете что-то сломалось. Она не кричала и не рыдала. Прередила родственнице волосы и исчезла на месяц, выключив телефон. И когда она вернулась — в ней уже не было той прежней нежности. Только острые когти сарказма, стальной смех и убеждение, что «все мужики одинаковые».

Это не было озлоблением. Это была броня. Панцирь, в котором она спряталась, чтобы выжить. Потому что когда тебе дважды ломают сердце за один раз — по линии любви и по линии крови — ты либо ломаешься, либо становишься железом.

Света выбрала второе. И я её понимаю.

Иногда мне кажется, что именно поэтому мы до сих пор держимся друг за друга. Потому что за всем этим шумом, фразами про бегство мужчин и жизненный минимализм, мы знаем, кто на самом деле сидит по ту сторону стола.

Не циник. Не ярая феминистка.

А женщина, которая когда-то очень сильно любила. И которая просто решила больше не давать себя в обиду.

И именно это делает её такой сильной. И такой мне родной.

– Ладно, – выдыхает Света, опуская плечи. – Чего мы этих бывших обсуждаем? Недельного им поноса.

Она резко хлопает ладонью по столу, как будто прогоняет тень, нависшую между нами. Взгляд становится собранным, голос — деловым, будто переключатель щёлкнул. Это она умеет мастерски.

– Лучше давай, рассказывай. Как мама? Что говорят врачи?

Я сглатываю, ставлю кружку на стол. Темы про чувства — одно, но когда речь заходит о семье, становится еще сложнее.

– Врачи... говорят, надо оперировать. Больше нельзя тянуть, опухоль слишком близко к сосуду. Есть шанс, хороший, но время уходит. Я нашла хирурга, наконец-то нормального, с руками, а не с дипломом в рамке.

– И?..

– И подвернулся заказ. Большой. Если завтра не сорвётся, заказчик обещал предоплату. И если всё пройдёт гладко, у меня на руках будет необходимая сумма.

Света смотрит на меня, внимательно. Без лишних слов подходит, обнимает. Прижимает свой лоб к моему, и её тепло просачивается сквозь мою броню, обжигая.

– Всё получится, Алиска. Слышишь? Получится. Потому что ты — та, кто тащит. Кто рвёт и прёт вперёд, несмотря ни на что. Ты всегда такой была. И я буду рядом с тобой. Всегда. Даже если ты однажды окончательно слетишь с катушек, купишь мотоцикл и уедешь в Черногорию с каким-нибудь баристой — я тебя пойму. Или даже присоединюсь.

Я хмыкаю сквозь слёзы на глазах. Бариста... в Черногорию. Идея кажется настолько абсурдной, что вызывает болезненный смешок.

– Бариста, говоришь? Может, лучше с юристом по бракоразводным делам? Чтоб сразу с опытом. И с прецедентами.

Света кивает, её глаза сверкают, и я вижу, как в ней просыпается её любимый внутренний циник-стратег.

– Супер! А потом вместе составите брачный контракт, где чёрным по белому пропишете: «в случае измены — бывший получает тапком по лицу, желательно с металлическим набойником». И не забудь графу «имущественный раздел»: тебе — квартиру, машину и собаку. Ему — зубную щётку. А в конце, чтобы уж наверняка, жирным шрифтом: «все спорные вопросы решаются в пользу женщины. Потому что она уже достаточно пострадала, и её нервы стоят дороже любого твоего, козел, имущества».

И мы смеёмся. Смех получается надрывным, с привкусом слёз, но он прорывается, выталкивая из меня часть той хандры, что накопилась внутри.

Это не от веселья, а от облегчения. От того, что рядом есть кто-то, кто понимает, кто не осудит, кто даст мне возможность быть слабой и злой, а потом поможет снова собрать себя по кусочкам.

"Вернуть жену. Снова будешь моей"

Зоя Астэр

https://litnet.com/shrt/PByp

- 8 -

Мне нужна эта работа. Отчаянно.

Сидя в своей старенькой «Хонде» напротив новенького, современного таунхауса, я чувствую, как каждый нерв натянут до предела. Это мой единственный шанс.

Глубоко вдыхаю, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Беру сумку, крепче сжимаю папку с эскизами, и, нацепив на лицо самую уверенную улыбку, выхожу из машины.

Звоню в ворота, и через несколько секунд калитка щёлкает, открываясь. На пороге меня встречает ухоженная брюнетка, лет тридцати пяти. Она осматривает меня внимательным, оценивающим взглядом, а затем мягко улыбается.

– Алиса? – уточняет она. – Я Ксения. Проходите, пожалуйста.

Я киваю, следую за ней в дом. Внутри пахнет дорогим парфюмом. Ксения ведёт меня наверх, в большую спальню с огромной кроватью и панорамными окнами. Она указывает на пустую стену напротив кровати.

– Вот эта стена.

Вновь киваю. Просторная, ровная, свежевыкрашенная в беж. Идеальный холст.

– Я видела примерный стиль того, что вы хотели, – говорю, открывая папку. – Но для точной работы мне нужно конкретное техническое задание. Цвета, элементы, пропорции…

– Я вас поняла, – отзывается она. – Сегодня же все вам скину. И если там будет что-то сложное, просто пересчитайте стоимость. Это не проблема.

– Конечно.

Достаю заготовленный договор.

– Тогда я впишу предварительную сумму. Предоплата — пятьдесят процентов.

Она молча берёт ручку, быстро пробегает глазами договор.

– Да. Меня всё устраивает. Деньги переведу сегодня. С завтрашнего дня можете приступать.

Я еле скрываю радость, которая волной захлестывает меня. Это не просто работа, это спасательный круг. Попрощавшись, я почти вылетаю из дома, чувствуя, как адреналин бурлит в крови. Сажусь в машину, захлопываю дверцу, и в ту же секунду на телефон приходит СМС: уведомление о поступлении аванса.

Не теряя ни минуты, достаю из бардачка листок с реквизитами. Пальцы торопливо набирают цифры, переводя деньги на нужный счет. Я бы никогда не потратила деньги за работу, которую еще не сделала, но сейчас такая ситуация. Нажимаю «Оплатить» и только тогда, с глубоким выдохом, откидываюсь на сиденье.

Завожу двигатель и с широкой улыбкой отъезжаю от новенького таунхауса. Я сделала это. Я получила заказ, и всё будет хорошо. Машина плавно трогается с места, и в этот момент телефон вибрирует снова. Новое сообщение. Задание от Ксении.

Я открываю его, ожидая увидеть описание стиля, референсы, может, пару ссылок на Pinterest. Но вместо этого на экране появляется фотография.

Улыбка медленно сползает с моего лица. Картинка, которую я вижу на экране телефона, начинает расплываться от непрошеных слез.

Как она оказалась у Ксении? Почему? Я моргаю, пытаясь прогнать слёзы, но они всё равно катятся по щекам, оставляя горячие дорожки. Прошлое снова догнало меня, и на этот раз я не знаю, как от него убежать.

"Вернуть жену. Развод - не приговор"

Дана Денисова, Алена Московская

https://litnet.com/shrt/PBM2

- 9 -

Это фото.

Я смотрю на него, и что бы ни говорила себе — что всё прошло, что теперь я другая, что впереди новая глава — сердце всё равно сжимается. Потому что я прекрасно помню тот день. До мелочей.

Мы ехали домой от родителей Тимура, которые жили в соседней области. Казалось, что дорога тянулась бесконечно, а я весь путь чувствовала лёгкую тошноту.

Сначала списала всё на плотный обед. Мама Тимура приготовила свою фирменную рульку в специях, и я, дурочка, взяла добавку.

Потом подумала — укачало. Или просто устала. Но мутило стабильно, навязчиво. Лёгкое давление в груди, странная тяжесть в животе, какой-то непривычный привкус во рту.

А Тимур… он молчал. Но я чувствовала его взгляд. Периферийно, будто краем сознания. Хитрый, прищуренный, почти весёлый. Он будто что-то знал. И дожидался, когда я сама это пойму.

– Что, Лисёнок, вторая порция рульки не пошла? – спросил он нарочито невинно, когда мы зарулили на заправку.

Я лишь отмахнулась, прикрыв рот ладонью, подавляя очередной спазм. Желудок предательски скрутило.

Пока машина заправлялась, я тоже вышла размяться. Прохаживалась у авто, дышала глубоко, массируя виски в попытке унять тошноту. Тимур ушёл в магазин, вернулся с кофе и… протянул мне маленькую прямоугольную коробочку.

Тест на беременность.

– На, – хмыкнул он, и его глаза сияли. – Иди, сделай.

– Что? Серьёзно? – я рассмеялась, но сердце внутри уже взвилось на какой-то глупой, опасной, радостной высоте. Предвкушение захлёстывало. – Думаешь, рулька... не виновата?

Муж лишь подмигнул, и его улыбка была до краёв наполнена предвкушением чуда.

– Думаю, у рульки не такая сильная харизма.

С тестом в руке я пошла в заправочный туалет, как будто в другую жизнь. В тесной кабинке дрожащими пальцами следовала инструкции, и мысленно молилась, чтобы… даже не знала, о чём молюсь. Чтобы всё изменилось? Чтобы он стал отцом? Чтобы я — мамой?

Тест не заставил себя ждать. Минута, а потом…

Две чёткие полоски.

Я смотрела на них и у меня в груди поднималась волна. Неописуемой радости, смешанной с внезапным, липким страхом. И бесконечной надежды. Всё перемешалось в один ком.

Держала эту палочку, эту маленькую пластиковую полоску, как святыню, как ключ к новому измерению. А потом спрятала её обратно в коробку и пошла к машине, пытаясь подавить волнение и тахикардию.

Вышла к Тиму с нарочно постным лицом. Дышала ровно, пытаясь унять бешеный стук сердца. Села в салон, захлопнула дверь, отрезая себя от внешнего мира, чтобы насладиться этим моментом вдвоём.

– Ну? – спросил он, заводя двигатель, но не глядя на меня. В его голосе звучала скрытая тревога, граничащая с нетерпением. – Всё-таки рулька?

Я повернулась, уставилась на него, и с самым спокойным голосом, на какой была способна, произнесла:

– Я беременна.

Он замер. Рука на руле сжалась до побелевших костяшек, взгляд оторвался от дороги и нашёл мой. И в нём… не было страха. Не было сомнения. Только что-то глубокое. Настоящее. Невероятно светлое.

– Серьёзно? – выдохнул Тим с надеждой.

Я кивнула. Он резко потянул меня к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим, полным нежности и безумного счастья.

Мы были как мешком пришибленные по голове от счастья. Оглушённые, потерявшие счёт времени и пространству. Так ждали этого. Так хотели. Каждый его взгляд, каждый вздох, каждый удар моего сердца отзывался в нём, как эхо. Мы были едины в этом моменте, в этой радости, которая казалась такой непоколебимой.

Всю дорогу до дома посматривали друг на друга украдкой, будто кто-то из нас мог случайно забыть, что теперь мы не просто влюблённые. Теперь мы — семья. Внутри меня росла жизнь. Наш ребёнок.

И вдруг — поле.

Самое обычное, придорожное, но такое красивое, как будто нарисованное. Бескрайнее, залитое солнцем, и всё в ромашках. Словно сцена из фильма, где вот сейчас прозвучит скрипка, и героиня расплачется от переполняющих чувств.

Я ткнула Тимура в плечо:

– Останови. Пожалуйста.

Он не стал спорить. Просто свернул с трассы, припарковался. Я выскочила первой, как ребёнок, и побежала по высокой траве.

Сердце колотилось, ноги путались, а я всё равно шла вперёд, в самую глубь ромашек, где запах был сильнее, где не слышно было машин, где весь мир сжимался до этого мгновения чистого счастья.

Наклонялась, срывала цветы — и думала: «Вот оно. Вот это счастье. Такое простое, дикое, настоящее. Не отпускай его, Алиса. Не потеряй».

Стояла посреди поля, сплетала венок. Руки немного дрожали, но от радости. Ромашки вились между пальцев, как будто сами знали, что им суждено лечь на мою голову. Надев его, почувствовала себя… женщиной. Мамой.

И тут голос Тимура сзади, тёплый, хрипловатый:

– Ты такая красивая, Лиса… Дай я тебя сфотографирую. Потом покажем малому. Расскажем, как мы узнали, что он у нас будет.

Я обернулась через плечо. Чуть в полоборота. Провела рукой по цветам и улыбнулась. Игриво, почти по-детски, как будто это не момент жизни, а наша маленькая, невинная тайна, запечатленная навечно.

Щёлк.

Вот оно, это фото.

Поле ромашек.

Я — в белом сарафане, в венке, со счастливым светом в глазах.

Фото, которое тогда казалось началом новой главы. Теперь лежит в сообщении от незнакомой женщины, как осколок прошлого, который вот-вот порежет мне душу.

Я смотрю на это фото и теперь уже знаю точно — этот дом принадлежит Тимуру. Просто не может быть иначе. Никакая случайность не могла привести к этому.

Никакая Ксения, никакая посторонняя женщина не могла бы случайно оказаться обладательницей этой фотографии.

Это наше — интимное, трепетное, уязвимое. Сделанное в поле ромашек в день, когда я узнала, что внутри меня растёт наш ребёнок. И теперь — оно вдруг всплывает вот так, буднично, в «техническом задании» для росписи спальни.

Спальни, чёрт побери!

И что теперь? Он будет лежать там с Настей? С Ксенией? С Глашей, Милашей, Лилией — не важно. И смотреть на меня? На ту, в венке, беременную, с улыбкой? На ту, которая верила ему безоговорочно?

Как ему вообще будет засыпать под этим взглядом? Как он дышит, зная, что эта картина, заказанная им, воскрешает мою самую глубокую рану?

Какая-то извращённая, театральная фантазия. Как будто это не заказ, а показательная казнь. Наглая, хладнокровная издёвка.

Вот, Алиса, нарисуй.

Вспомни, как ты была счастлива. Как светились от любви.

А потом вспомни, как ты потеряла всё. Меня. Себя. Его.

Вот тебе кисти. Вот тебе гонорар. И вытащи себе душу, нарисуй мне на потеху.

Теперь я в этом уверена абсолютно. Этот заказ — не совпадение.

Это Тимур.

Он знал, что я приду. Знал, что возьмусь за работу.

И теперь, как будто… наслаждается. Тем, что я буду заново оживлять на стене самый светлый и самый страшный день своей жизни.

«Раскрась, Лиса. Сделай красиво. А я буду смотреть».

И в этой мысли — что-то невыносимо болезненное. Как будто меня раздели до гола и вывели на сцену, под аплодисменты прошлого, которое не отпускает.