Бывший муж. Ошибка прошлого

Лета Джуринская , Оксана Барских

– Усманов женат и разводиться не планирует. Было у вас разок, это ничего не значит, так что не глупи. Где ты еще такую работу найдешь?

Вздрагиваю, когда слышу фамилию мужа. Опускаю руку на ручку кабинки в уборной, но не опускаю ее вниз. Замираю, как вкопанная, и вслушиваюсь в разговор, который сбивает меня с толку.

Усманов. Не то чтобы редкая фамилия в наших краях, но в этой компании таких всего трое. Мой муж. Его младший брат. Их отец. Вот только женатых всего двое…

– Разок? – фыркает одна из сотрудниц. Та, что помоложе. – Мы с ним уже месяц встречаемся. И не в гостинице какой, а на квартире.

– Служебной, что ли? Так половина сотрудниц там побывало, на матрасе вмятин не сосчитать.

Сглатываю, ощущая головокружение. Неужели свекор изменяет своей жене? Гоню мысли о предательстве мужа куда подальше. Он и повода ведь не дает. Все выходные дома, в командировки не ездит, телефон не прячет.

– Не ты первая, не ты последняя. Он бросается на всё, что движется, – слышу снова.

– Ты мне просто завидуешь. А то, что женат, ничего страшного. Раз гуляет, значит, она жаба фригидная.

Дыхание перехватывает, когда я слышу знакомое имя. До боли родное. Оно принадлежит моему мужу.

Вскоре уборная пустеет, и я на ватных ногах выхожу из кабинки. Умываю лицо холодной водой и встряхиваю головой.

Чушь. Всё это не может быть правдой. А услышанный разговор наверняка касался кого-то другого. Вот только когда я все-таки иду к мужу в кабинет и, не застав секретаршу на рабочем месте, тяну дверь на себя, цепенею. Слышу до боли знакомый голос мужа.

– Ты на таблетках? Защита закончилась.

https://litnet.com/shrt/iWy0

- 4 -

За Людмилой громко хлопает калитка. Звук гулко отдаётся в груди.

Я стою, как вкопанная. Мне физически плохо от Люськиных слов.

Гравий под ногами хрустит. Ко мне идёт Серёжа.

Высокий, широкий, как дверной проём. Тёмная футболка натянута на груди и плечах так, что ткань чуть тянется по рельефу. Спортивные шорты до колена открывают загорелые мужские ноги.

Походка у него тяжёлая, уверенная.

Лицо жёсткое, резкое, с мощной челюстью и короткой щетиной с серебром на подбородке и вдоль скул. Высокие скулы, прямой нос, между бровей привычная вертикальная морщина.

Волосы коротко стрижены, тёмные, с заметной сединой на висках, не старящей, а наоборот придающей ему тот самый взрослый, хищный вид. Глаза яркие, светлые, почти ледяные. Смотрят цепко, оценивающе.

Женщины и правда всегда оборачивались на него. Сначала цеплялись взглядом за плечи, за лицо, за эту хищную мужскую породу, а потом уже скользили глазами ко мне. Смотрели с лёгкой завистью, вперемешку с любопытством: кому такой достался. Про таких, как он, говорят просто: породистый мужик.

Серёжа подходит ближе, чуть щурится от солнца, интуитивно, как зверь, действительно чует, что что-то не так.

И от этой его приземлённой мужской силы становится только сложнее дышать. Потому что именно этот мужчина сейчас одновременно и опора, и главная загадка, от которой у меня по коже бегут мурашки.

– Куда это твою Людку унесло? – хмурится он. – И что это у вас с лицами было, как у двух кошек в одном мешке? Какая там между вами пробежала?

Хочется махнуть рукой, отшуточиться, сказать что-нибудь вроде «ерунда». Вернуться в свой тихий и привычный мир.

Но вместо этого с языка слетает.

– Серёж… – слышу себя как будто со стороны. – Ты мне изменял?

Муж каменеет. На секунду реально замирает. Потом резко дёргает плечом, отводит взгляд к мангалу и усмехается коротко, без веселья:

– О-о, понятно, – хмыкает недовольно. – Любимые бабские сплетни подъехали.

Сергей на меня смотрит уже по-другому, не нежно, не мягко, а напряженно. В серых глазах плещется раздражение.

– Нет, Лар, – отрезает он жёстко. – Не изменял.

Сказал, как рубанул. Никаких оправданий. Развернулся и пошёл обратно к мангал.

А на душе у меня кошки скребут.

Я медленно иду за ним по дорожке. Смотрю на его широкую, не раз скрывающую меня от всех невзгод, спину. На то, как он привычно наклоняется, подбрасывает дрова, шевелит угли.

Не изменял. Вот и успокойся, женщина.

Я же помню те годы… вернее, думаю, что помню. Но столько времени прошло, что детали смазались. Где там был тот месяц? Та вахта?

Тот единственный день, когда он не вышел на связь? Всё перемешалось между беременностью, токсикозом, страхом перед родами и бесконечными списками покупок.

Чем дальше я пытаюсь заглянуть назад, тем больше понимаю, что картина в голове не документальный фильм, а монтаж. Мои чувства, мои домыслы, мои обрывки фраз. А фактами в этой истории сейчас торгует Люська, основанными на «скорее всего» и «она не похожа на врунью».

На секунду мелькает соблазн махнуть рукой. Сказать себе: ну и что, даже если было что-то? Столько лет уже прошло. Есть дом, есть дочь, есть он, вот он, родной, любимый, рядом, жарит чёртов шашлык.

Не копаться. Не лезть. Не ломать.

Закрыть дверь с надписью «вахта» и никогда ее не открывать.

Но тут же поднимается другая мысль.

Не замечать – не значит, что не было.

Если я сейчас сделаю вид, что ничего не услышала, – это будет моя осознанная слепота. Не та, что от доверия, а та, что от страха. И от этого тошно ещё сильнее.

– Эй, – Серёжа вдруг поворачивается ко мне. Я даже вздрагиваю, не сразу понимаю, что он уже снял часть шампуров и положил на тарелку. – Ты чего там в облаках летаешь?

Он подходит ближе, запах дыма и жареного мяса обволакивает, смешивается с его кожей, с его дезодорантом, до боли родным. За талию меня обнимает крепко.

– Иди сюда, – хмурится, подтягивая ближе. – Ну-ка, что там в твоей голове творится? Вон глаза стеклянные.

Я поднимаю на него взгляд. Мои любимые серые глаза. Столько лет я была уверена, что умею по этим глазам читать все его мысли и эмоции. Что, если он когда-нибудь соврёт, я это увижу. Мы же не чужие, муж и жена, больше двадцати лет вместе.

Не изменял.

Смотрю и пытаюсь понять: может ли он сейчас врать? Он вообще умеет?

Раньше мне казалось — нет.

Он мог замолчать, уйти в себя, отгородиться, но не лгать в лоб. А теперь, из-за слов одной озлобленной бабы, я вдруг думаю: а если умеет? А если научился? А если я просто никогда не задавала правильных вопросов?

– Лар, – он чуть встряхивает меня, возвращая к нему. – Ты чего? Я же вижу, тебя там переклинило. Это всё Людка тебе наплела, да?

Я сглатываю, язык словно прилип к нёбу. Вариантов ответа два: либо снова задать тот же вопрос, либо кивнуть и отшутиться.

– Она… – выдыхаю. – Она сказала, что слышала какие-то истории. Про твою первую вахту. Что у тебя там был роман. Что она лично знала эту девушку...

Слова застревают в горле, я чуть не давлюсь ими. Ему в лицо это произнести сложно.

Серёжа закатывает глаза.

– Господи, – выдыхает. – Девятнадцать лет прошло, а бабам всё не живётся спокойно.

Он убирает руку с моей талии, опирается ладонями о край стола, смотрит в сторону участка, не на меня.

– Лар, – произносит глухо, – если ты хочешь верить Людке и какой-то там её тёлке с севера – верь. Я тебе всё сказал. Я тебе не изменял. Точка. Всё остальное их больные фантазии.

Он снова поворачивается, берёт меня за подбородок пальцами, чуть поднимает лицо.

– И теперь вопрос, – припечатывает жестко. – Ты мне веришь или нет?

В нашем мобе пополнение!

Бывший муж. Жестокий урок любви

Мария Владыкина

Муж не просто говорил, а почти кричал, склонившись надо мной.

- Хочешь знать?! Хочешь? Ну так слушай. Да, она мне нравится. И да, я представлял, как я её... И в поездку записался не случайно. Что, легче стало?! Легче? Детектив хренов.

Конец нашей семьи начался с одного предложения.

ОНА МНЕ НРАВИТСЯ. И это мой муж сказал про учительницу нашего сына. Ту, с кем он тоже решил пару раз в неделю заниматься английским.

Он бросил мне правду, как подачку. Я приняла своё поражение.

Ещё не зная, что через год после развода он будет умолять меня вернуться.

https://litnet.com/shrt/yTsn

- 5 -

Вот он, тот самый момент, ради которого Люська, кажется, и тащила сюда всю эту дрянь.

Минута проверки не его, а меня. Моей веры, моей памяти, выдержат ли они этот удар.

Я стою перед выбором, и оба варианта одинаково отвратительны.

Если скажу «да, верю», значит, как будто признаю, что её слова для меня пустой звук. Что можно вот так, выслушать историю про «роман на вахте», пожать плечами и стереть её из памяти. Но разве это так?

Они уже сидят во мне, как занозы. Вроде и не смертельно, но стоит задеть, как бьёт током. Я уже никогда не смогу сделать вид, что не слышала. В этом и мерзость ситуации. Мне навязали знание, которое нельзя развидеть.

Если скажу «нет» – это обидеть его.

И не один раз, а снова и снова, каждый раз, когда он будет смотреть на меня вот так, прямым тяжёлым взглядом, и в этом взгляде будет вопрос: ты на чьей стороне, Лара? На моей или на стороне чужих злых языков?
Сказать «нет», значит признаться, что один рассказ со стороны перевесил годы, прожитые с ним.

Что мне легче поверить в худшее, произошедшее тогда, чем в хорошее сейчас. И эта мысль о себе самой мне тоже неприятна.

Выходит, что куда ни повернись, везде предательство. Или его, или себя.

Либо я предаю ту девчонку, которая в него верила, либо нынешнюю женщину, которая имеет право знать, кому она доверяет жизнь.

– Я… – шепчу, чувствуя, как пересыхает горло. – Я хочу тебе верить.

Сергей морщится, будто я плюнула ему в душу.

– Это не ответ, Лара, – отрезает сухо. – «Хочу» и «верю» – это две большие разницы.

И я понимаю, что он прав.

«Хочу верить» – это приговор нашей семье.

Это значит, что я уже сомневаюсь в нём. Одной рукой тянусь к нему, а другой держусь за свои страхи, подозрения, за слова змеи, которые не получается выбросить из головы. Это не вера.

Внутри всё сжимается в маленький тугой клубок.

Это какой-то ад.

Ад не в том, что он может быть когда-то изменил. А в том, что одна фраза из чужого рта разделила мою жизнь на «до» и «после».

В «до» я даже не сомневалась. В «после» я вынуждена выбирать, во что верить: в него или в то, что где-то, когда-то я была не единственной.

– Я верю, – говорю наконец. Слова выходят хрипло. – Верю тебе.

Серёжа ещё секунду смотрит, будто проверяет, не вру ли я. Потом кивает, отпускает мой подбородок и снова притягивает меня к себе, прижимая к груди.

– Так бы сразу, – бурчит, утыкаясь носом мне в макушку. – Дура ты, Лара. Не слушай ты этих любительниц чужих разборок. Пусть своей жизнью займётся.

Я обнимаю его в ответ по инерции. Щекой упираюсь в тёплую футболку, чувствую под кожей его сердце. Оно бьётся ровно. И моё тоже пытается подстроиться под этот ритм, успокоиться.

Только в голове по-прежнему пульсирует одно и то же, что он сказал, что не изменял… а я всё равно думаю об этом.

И от этого действительно становится страшно. Потому что, возможно, настоящий ад – это не когда тебе изменили. А когда ты уже никогда не узнаешь наверняка.

Все выходные мы проводим вместе.

Сергей почти не отходит от меня. То зовёт гулять, то тащит в магазин, то лежит на моих коленях на качелях, пока я читаю. Но… всё равно всё как-то иначе. Неуловимо, на уровне интонаций, взгляда, касания руки.

Даже близость в этот другая. Не такая, как обычно.

Сергей будто старается доставить мне как можно больше удовольствия, ловит каждое движение, более нежен и внимателен. Ласки более откровенные, поцелуи более развязные.

И это… бесит.

Я лежу после, уткнувшись в его плечо, и вместо того чтобы раствориться в привычном тепле, считаю удары собственного сердца и злюсь. На кого?

На него, за то, что теперь каждое прикосновение кажется оправданием. На Люську, за то, что влетела в нашу жизнь с грязными сплетнями. Но больше всего на себя.

Вот и молодец, Ларочка.

Одним вопросом «ты мне изменял?» ты сама себе испортила постель, в которой двадцать лет было всё прекрасно. Теперь каждое люблю звучит как защита, каждый поцелуй, как попытка доказать невиновность.

Я уговариваю себя: хватит.

Никогда прежде муж не давал мне повода для ревности. Не задерживался без объяснений, не ловился на переписках, не выныривали из ниоткуда его подруги детства.

Всё его личное пространство до смешного прозрачно. Телефон вечно валяется где попало, ноутбук открыт.

Нечего его подозревать!

К вечеру воскресенья я даже почти убеждаю себя, что разговор с Людкой – это всего лишь сбой в системе, вирус, который иммунитет брака скоро вытеснит.

Я твердо решила, что вернёмся домой и точка. Будем жить дальше. Забуду все, как страшный сон.

Всю дорогу в город Сергей ведет машину, одной рукой держась за руль, другой чуть касается моей коленки. Играет наш старый плейлист.

Вот видишь? – шепчет внутренний голос. – Муж как муж. Твой муж. Хватит уже подозревать.

Но когда мы заходим в квартиру и Сергей уходит в душ, что-то внутри меня ломается.

Стою посреди комнаты, среди пакетиков с дачной зеленью, и вдруг очень ясно понимаю: забыть не получится.

Не потому что я не хочу, а потому что это как нарыв. Можно бесконечно прикладывать компрессы, пить обезболивающее, но пока не вскроешь, то будет ныть.

Не замечать – не значит, что не было.

И я понимаю, что меня больше пугает не то, что муж мог изменять, а то, что я могу прожить ещё двадцать лет, делая вид, что вопроса не существует.

И, пока из ванной шумит вода, я открываю шкаф в прихожей. Тот самый, где кладбище старых вещей. Папок, альбомов, каких-то блокнотов, чеков десятилетней давности, инструкций от давно умершей бытовой техники.

Когда-то, до того, как новые технологии просочились в нашу жизнь основательно, я всё записывала. Телефоны, адреса, какие-то заметки. В том числе и контакты жён ребят, с которыми работал Сергей. Мы даже созванивались пару раз, жаловались друг другу на одиночество.

Я давно забыла их имена, но хорошо помнила, что одна жена Серёжкиного коллеги тоже работала там. И если кто-то и мог знать, что тогда творилось на самом деле, то только она. Уж точно не Люськина знакомая знакомых.

Торопливо вытаскиваю с полки старые блокноты. Пыль лезет в нос, я чихаю, ругаюсь.

Искать здесь номер, почти как вернуться в прошлое.

Где-то в середине второго блокнота взгляд цепляется за фамилию одного из Серёжкиных коллег. Рядом номер.

– Лар! – доносится из ванной голос мужа. – Принеси полотенце!

Спешно прижимаю блокнот к груди, как школьница дневник.

– Сейчас принесу!

Я позвоню этой женщине. Узнаю правду. И только после этого смогу сказать себе честно, верю я Сергею… или просто боюсь правды.

Бывший муж. Я к тебе не вернусь

Анна Гранина, Яна Мосар

– Присоединяйся, Катюш, – говорит мой муж, когда я спускаюсь по лестнице в гостиную.

Он довольный и расслабленный сидит в своем любимом кресле в объятиях женщин.

– Будет весело… — довольно хмыкает.

Мне казалось, что я была счастлива в браке, до одной роковой ночи. После нее все перевернулось. Брак полетел к чертям, мужа как подменили.

Я долго требовала развод, а когда получила, уехала далеко, чтобы начать все сначала.

Но спустя время я вновь встречаюсь с моим бывшим мужем. Настойчивый и уверенный, что сможет вернуть меня.

Только теперь я работаю на его конкурента. А Астахов не дает мне прохода, пытаясь сломать и подставить врага моими руками.

Но я не сдамся, чего бы мне это не стоило! Чудовищам нет места в моей жизни!

https://litnet.com/shrt/TFZb

- 6 -

Если бы Олеся сменила номер.

Если бы уехала в другой город, как многие тогда, и растворилась где-то на просторах нашей страны.

Если бы тот старый блокнот потерялся, а номер размазало от старости…

История, возможно, так и не получила бы своего продолжения.

Но номер оказался живучим, как сорняк. И вот я сижу в кофейне в центре города, смотрю на дверь и ловлю себя на том, что ладони мокрые от волнения.

Кофейня маленькая, модная. Белые стены, много дерева, огромные окна в пол, за которыми течёт городская жизнь.

В динамиках тихо бормочет какая-то английская грусть. Мой столик у окна.

Я проверяю телефон в десятый раз. Никаких новых сообщений. Только короткое: «Буду в четыре.» — которое Олеся прислала утром.

Дверь открывается, звонит колокольчик и сердце у меня подпрыгивает к горлу. Входит парень в худи, потом женщина с ноутбуком, потом какая-то девочка с ярко-розовыми волосами. Не она.

«Могу ещё уйти,» — мелькает мысль.

Просто встать, рассчитаться и вернуться домой. Сделать вид, что встречи не было. Что телефон не дозвонился. Что номер устарел. Всё что угодно.

Но я не встаю.

Когда дверь открывается в следующий раз, я сразу понимаю — это она. Даже если бы не знала в лицо, догадалась бы по тому, как она входит. Немного настороженно, с выпрямленной спиной, осматривая помещение быстрым, цепким взглядом.

Олеся сильно изменилась с тех времён, когда мы обменивались редкими звонками. Волосы, раньше светлые и до плеч, теперь тёмные, собранные в тугой хвост.

Под глазами тонкие морщинки, губы сжаты в прямую линию. На ней простая чёрная футболка и джинсы, а поверх накинута кожаная куртка.

Не девочка, но и не вязкая уставшая тётка. Женщина, которая многое видела и точно не верит в сказки.

Наши взгляды встречаются. Она чуть прищуривается, примеряет меня к воспоминаниям:

– Лариса?

– Да, – поднимаюсь и криво улыбаюсь. – Олеся?

Мы обнимаемся чисто формально. Между нами ужасная неловкость.

– Давно не виделись, – говорит она, усаживаясь напротив. – Очень давно.

– Давно, – соглашаюсь коротко.

Подходит официантка, Олеся заказывает себе чёрный кофе без сахара и мы пару минут говорим ни о чём. Как добралась, как тебе погода, не душно ли.

Обычные фразы, которыми люди заговаривают тишину перед тем, как перейти к тому, ради чего собрались.

– Я, если честно, не совсем поняла, – Олеся обхватывает ладонями стакан с кофе. – Зачем ты мне звонила. Мужья-то наши уже давным-давно не вместе работают. Да и… – она отводит взгляд к окну, – я со своим уже… как бы… тоже не при делах.

– В смысле? – спрашиваю чисто автоматически. Информационно. Не это я пришла узнавать.

Она фыркает, криво усмехается:

– В прямом. Развелась я с ним. А чего удивительного? Кобель и пьяница он был. Как выпьет, так по бабам. Сначала стыдно, терпишь, придумываешь оправдания. А потом надоедает. Вот и ушла. Долго собиралась, но ушла.

Я машинально киваю. Внутри что-то неприятно ёкает. Кобель и пьяница он был. А когда-то она, как и я, звонила на вахту, считала дни между сменами, надеялась.

– Я… – сглатываю. Вот он, тот самый неловкий момент, ради которого я и вытащила её из её новой жизни в свою. – Собственно, поэтому я и позвонила.

– Из-за моего бывшего? – приподнимает бровь. – Надеюсь, он тебе денег не должен. Я свои претензии к нему закрыла.

– Нет, – выдыхаю. – Из-за моего. Из-за Серёжи.

И становится жарко. В кофейне, где только что было прохладно от кондиционера, воздух будто наполняется паром.

– До меня дошли… – начинаю и запинаюсь. – Ну… скажем так… слухи. Очень старые. Мне неловко об этом говорить. Стыдно даже, если честно.

Олеся наклоняет голову, рассматривая меня внимательнее.

– Слухи? – пересказывает она. – Про твоего Сергея?

Я киваю.

– Про ту вахту, – уточняю. – Самую первую. Когда… – мне приходится сделать вдох, – когда я была беременна.

Внутри шевелится надежда. Маленькая, жалкая, но такая яростная, что хочется за неё вцепиться зубами. Вдруг Олеся скажет, что это ерунда, что ничего не было, что эта «подружка Люськи» всё выдумала для красного словца. Вдруг всё окажется смешной ошибкой, перепутанными именами, чужой историей.

Олеся смотрит прямо, не отводя глаз.

– И какие именно слухи? – уточняет она осторожно.

Ладони у меня вспотели так, что я почти не чувствую кружку.

– Что… – язык будто слипся. – Что у моего Серёжи… там… был…

– Роман? – спокойно договаривает за меня Олеся, даже не моргнув.

Это её «роман» для меня гремит как выстрел. Она произносит слово легко, буднично, как будто не ломает этим мою жизнь.

Олеся делает глоток кофе, медленно ставит стакан на блюдце. И в этот момент я всё ещё успеваю думать: сейчас она рассмеётся.

Скажет: «да брось, бред это всё». Отмахнётся от меня. Сплетни это, хрен пойми что.

Но уголок её губ поднимается в невеселой улыбке.

И ещё до того, как она успевает добавить хоть одно слово, я уже чувствую, как все мои хрупкие надежды, которые я так старательно строила последние дни, разлетаются вдребезги.

Бывший муж. Мы справились без тебя

Екатерина Янова

— Значит, Есения, отец твоей дочери — звезда из телевизора? — слышу за спиной до боли знакомый голос.

Разворачиваюсь и сталкиваюсь нос к носу с бывшим мужем.

Михаилом Звёздным.

— Ор-ригинально, черт возьми, — рычит он.

Моргаю пару раз, надеясь, что это дурной сон. Но нет. Бывший муж не исчезает. Наоборот, он смотрит на меня с гневным прищуром. Почти как в нашу с ним последнюю встречу, когда я застала его в постели с другой, а он заявил, что наш брак оказался ошибкой.

Я собрала вещи под ненавидящим взглядом свекрови и ушла, напоследок услышав от нее, как она счастлива, что такая дворняжка, как я, больше не будет мешать по жизни ее сыну, а мое место займет достойная во всех отношениях девушка, с которой он будет счастлив.

О том, что ношу под сердцем их плоть и кровь, я никому сообщать не стала. Развели нас быстро, и больше я Звёздного не видела.

А теперь, спустя пять лет, он стоит передо мной, смотрит требовательно и прибивает меня следующим вопросом:

— Есения, сколько лет твоей дочери?

https://litnet.com/shrt/SZ4y

- 7 -

– То есть… был? – выдыхаю я, едва шевеля губами. – Реально был?

Голос звучит чужим. В ушах шумит, как в самолёте при посадке.

Олеся какое-то время молчит, водя пальцем по краю чашки. Взгляд уходит куда-то за моё плечо, сквозь окно, сквозь людей, как будто она уже не в этой кофейне, не со мной, а уже мысленно совсем в другом месте.

– Слушай, – наконец произносит она. – А тебе оно точно надо?

– В смысле? – не понимаю.

– В прямом, – она смотрит на меня уже с вызовом. – Столько лет прошло. Вы жили, ребёнка растили, дом, дача… Оно тебе реально надо, вытаскивать сейчас всю эту помойку?

Меня подбрасывает.

– Мне надо, – отрезаю. – Мне надо знать, что с моей жизнью было. С кем я жила все эти годы, понимаешь?

Олеся хмыкает, но не спорит.

– Ты… – голос у меня срывается. – Ты давно знала?

Она вздыхает, откидывается на спинку стула.

– Лар, ну не делай такое лицо, – морщится. – Да, знала. Не с первого дня, конечно. Но знала.

Меня будто ледяной водой обливают.

Все знали.

Кто-то на вахте, кто-то из жён, кто-то ещё. А я… Я тем временем гладила его футболки, трусы стирала и верила...