Мирон и Школа Чароведения: Хранитель Морозного Пламени

После умывания — вода в умывалке сегодня была в хорошем настроении и даже прочитала короткое приветственное четверостишие — все четверо отправились в столовую. Злата уже ждала их в гостиной.

— О, вижу, познакомились с Вьюжниками? — улыбнулась она. — Это хороший знак. Если Вьюжник выбрал тебя — значит, Северный Путь принял окончательно.

Столовая Беловодья представляла собой огромный зал с дубовыми столами, расположенными четырьмя длинными рядами. Над каждым столом парил светильник в виде символа факультета: золотой подсолнух Златоцвета, зелёная молния Громобоя, белая сова Тайнобора и серебряная снежинка Северного Пути. С потолка свисали живые ветви, на которых сидели маленькие певчие духи и выводили мелодии, подстраиваясь под общий гул голосов.

Стол Северного Пути был самым коротким — всего на двенадцать персон. Но накрыт он был не хуже других: пузатый самовар пускал пар, который складывался в причудливые фигуры; на блюдах лежали горки блинов с разными начинками — творогом, мёдом, брусникой, сметаной; рядом стояли горшочки с кашей, запечённой до золотистой корочки, и кувшины с морсом.

Мирон уселся рядом со Златой, чувствуя на себе любопытные взгляды старшекурсников. Здесь были: угрюмый парень с седьмого курса, который ел молча, уткнувшись в книгу; две сестры-близняшки с пятого курса, которые переглядывались и хихикали, глядя на новеньких; ещё несколько человек, чьих имён Мирон пока не запомнил.

— Не обращай внимания, — сказала Злата, заметив его неловкость. — Все мы когда-то были новенькими. Они просто присматриваются.

В этот момент к столу подбежал Петька, сияя круглыми очками. За ним следовал его котёл, который сегодня был в хорошем настроении и даже не пытался никого укусить. Следом подошла Соня с неизменной корзинкой.

— Мирон! — закричал Петька ещё издалека. — Ты живой! Я так волновался, что тебя там заморозили! Смотри, что я узнал!

Он плюхнул на стол потрёпанный том «Основ Живы: как не испортить стихию». Страницы книги были заложены десятками закладок.

— Тут написано, что Морозное Пламя — это единственная стихия, которая объединяет две противоположности! — тараторил Петька, не обращая внимания на недовольные взгляды старшекурсников. — Понимаете? Холод и огонь! Вода и пламя! Жизнь и смерть! Потому-то Хранителей и боялись: они могли создавать лёд, который горит, и пламя, которое замораживает. Это же невероятно! Это как если бы ты мог одновременно кипятить чай и замораживать его!

— Ты мешаешь людям завтракать, Свиридов, — раздался ледяной голос. К столу подошёл Яромир Златов в сопровождении двух громобоев-второкурсников, которые смотрели на Петьку с явной неприязнью. — Или у Тайноборов не принято соблюдать этикет?

Петька покраснел и начал складывать книгу, но Мирон встал.

— Он мне не мешает, — сказал он спокойно. — А если мешает тебе — твой стол вон там.

Он показал на дальний конец зала, где сидели Громобои. Яромир прищурился.

— Смелый стал, Ветров? Вчера едва говорить мог, а сегодня уже права качаешь. — Он сделал шаг ближе. — Мой дед был прав: такие, как ты, опасны. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для всех.

— А такие, как ты, Яромир, — вмешалась Соня, вставая рядом с Мироном, — опасны своей глупостью. Ты даже не знаешь, о чём говоришь. Ты просто повторяешь то, что тебе сказали.

Яромир вспыхнул, но ответить не успел, потому что к ним подошла Злата.

— Проблемы, Златов? — спросила она с улыбкой, но глаза её при этом смотрели холодно. — Иди к своим. Здесь тебе не рады.

— Твой щенок-Хранитель долго не продержится, — процедил Яромир. — Помяни моё слово.

Он развернулся и ушёл. Петька шумно выдохнул.

— Вот же... неприятный тип! Чего он к нам привязался?

— Златовы всегда ненавидели Хранителей, — сказала Соня, садясь за стол. — Я вчера порылась в библиотеке. Это тянется с войны. Тогда Хранители и Громобои были союзниками, но в решающей битве что-то пошло не так. Хранителя — твоего прадеда, Мирон, — обвинили в предательстве. Якобы он вступил в сговор с Владыкой Стужи.

— Якобы? — спросил Мирон.

— Доказательств не было, — Соня нахмурилась. — Но с тех пор Громобои ненавидят Северный Путь.

Мирон задумался. Значит, не просто так ему вспомнился тот ларец с выжженным символом снежинки на чердаке тёткиного дома. Значит, всё это — часть большой и страшной истории, в которую он оказался втянут, сам того не зная.

После завтрака Злата раздала первокурсникам расписание. Первым уроком значилось «Основоведение Живы» у преподавателя Златогора Медведева — того самого, что написал учебник.

— О, это двоюродный дед Сони! — вспомнил Петька.

— Правда? — Мирон посмотрел на Соню.

— Правда, — вздохнула она. — Только он... немножко странный.

— В каком смысле?

— Увидите.

Аудитория, в которой проходило Основоведение Живы, располагалась не в главном здании, а в гигантском дубе, который рос на краю школьного двора. Дуб этот был настолько огромным, что внутри его ствола помещался целый класс — с партами, вырезанными из капа, с кафедрой в виде пня и со светящимися грибами на стенах вместо ламп. Ветви дуба служили балками, и сквозь листву пробивался мягкий зелёный свет. Пахло мхом, древесной корой и чем-то сладким — не то мёдом, не то цветущей липой.

Когда первокурсники вошли и расселись, из-за кафедры вышел маленький старичок в мантии, расшитой живыми мхами и лишайниками. Борода у него была до пола, а на голове вместо шляпы рос настоящий мухомор, который старичок, кажется, не замечал. В руке он держал посох из скрученного корня, который слабо светился зелёным.

— Приветствую, юные чародеи, — прошамкал он, и голос его был похож на шелест листвы. — Я — Златогор Медведев, и я буду учить вас понимать Живу. — Он обвёл глазами класс. — Ага, вижу свою внучатую племянницу. Софья, как там твоя Жар-трава, не зачахла?

— В полном порядке, дедушка, — ответила Соня, и Жар-трава в корзинке согласно закивала.

— Хорошо, хорошо... — Златогор кивнул и уставился на Мирона. — А ты у нас, стало быть, Ветров. Сын Светозара. — Он долго смотрел на Мирона, и в его старых глазах мелькнула печаль. — Похож. Очень похож. Только отец твой на первом курсе был ростом повыше.

Он вздохнул, постучал посохом по полу, и от этого стука по всему дубу прошла лёгкая дрожь, словно дерево проснулось. На стволах-стенах проступили светящиеся линии, складывающиеся в схему.

— Итак, Жива, — начал он. — Что это такое? Кто скажет?

— Это жизненная сила, которая течёт во всём живом, — тут же ответила Соня.

— Верно, — кивнул Златогор. — В деревьях, в траве, в животных, в воде, в воздухе, в огне и даже в камнях, если камень достаточно стар, чтобы помнить. Но главное — Жива течёт в нас. Мы, чародеи, умеем не просто чувствовать её, но и направлять. Каждый Двор черпает Живу из своей стихии. Златоцвет — из земли и воды, поэтому среди них много целителей и травников. Громобой — из небесного огня и ветра, отсюда их склонность к боевой магии. Тайнобор — из духов и тонких материй, потому они прорицатели и заклинатели. А Северный Путь... — он снова посмотрел на Мирона. — Северный Путь черпает Живу из самого равновесия.

— Как это? — спросил Север, который сидел в углу и до этого не проронил ни слова.

— Хороший вопрос, — одобрил Златогор. — Представь себе весы. На одной чаше — тепло, на другой — холод. На одной — жизнь, на другой — смерть. На одной — огонь, на другой — лёд. Большинство чародеев кладёт силу только на одну чашу. А Хранитель может положить силу на обе. И тогда весы приходят в равновесие. Морозное Пламя — это сила, которая удерживает чаши в балансе. Потому-то она так редка и так... пугает неподготовленных.

— Значит, Хранители не злые? — тихо спросила Велия.

— Ни одна стихия не злая сама по себе, девочка, — сказал Златогор. — Злым или добрым её делает тот, кто ею управляет. — Он снова постучал посохом. — А теперь — практика. Возьмите по пёрышку.

Перед каждым учеником материализовалось птичье перо. Мирону досталось воробьиное — маленькое, коричневое, с белым пятнышком. Златогор объяснил, как нужно направлять Живу от сердца к ладони и дальше в предмет. У большинства перья начали тихо светиться, подрагивать. Петька так увлёкся, что его перо взлетело и приклеилось к потолку вместе с партой, на которой оно лежало. Соня заставила своё перо пустить корни и превратиться в крошечный цветок. Север заставил перо покрыться инеем — что вызвало одобрительное бормотание Златогора. А Яромир, который сидел с другой стороны дуба, заставил своё перо вспыхнуть зелёной молнией и сгореть в мгновение ока.

— Неплохо, Златов, — кивнул Златогор. — Но ты сжигаешь, а не управляешь. Подумай над этим.

Яромир нахмурился.

Наконец Мирон сосредоточился. Он чувствовал внутри знакомый холодок — тот самый, что был у Чаши на Смотринах. Холодок этот скручивался в тугой узел в груди и просился наружу. Мирон осторожно направил его в ладонь, к перу, стараясь не переборщить.

Но переборщил.

Перо не засветилось и не задрожало — оно покрылось льдом, стало прозрачно-голубым, словно вырезанным из сапфира, а потом с тихим звоном рассыпалось на тысячу ледяных иголок. Иголки не упали — они повисли в воздухе, мерцая синими огоньками, словно крошечные звёзды. От них веяло холодом, но при этом каждая иголка была тёплой на ощупь — Мирон почувствовал это, когда одна из них коснулась его щеки.

В дубе воцарилась тишина. Слышно было, как пролетела муха. Петька открыл рот. Соня прижала ладони к груди. Яромир побледнел.

— Морозное Пламя, — прошептал старый Златогор, и голос его дрогнул. — Я не видел этого пятьдесят лет. С тех пор как твой отец покинул эти стены.

Иголки медленно растаяли, оставив после себя запах снега и какого-то острого, пряного воздуха — как после грозы, только зимней. Ученики смотрели на Мирона кто с восхищением, кто с ужасом. Яромир сжал кулаки.

— Поздравляю, Ветров, — сказал он громко, но в голосе его слышалась дрожь. — Ты даже перо не удержал. Что будет, когда ты на живого человека эту силу направишь? Заморозишь? Или сожжёшь?

— Златов, замолчи! — резко произнёс Златогор. — Ещё одно слово — и ты отправишься к директору.

Яромир замолчал, но взгляда от Мирона не отвёл. В этом взгляде читалось не только презрение, но и страх. И, как ни странно, что-то ещё — может быть, даже зависть.

Когда занятие закончилось и ученики потянулись к выходу из дуба, Мирон почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Это был Златогор.

— Задержись на минутку, Ветров, — сказал старик.

Петька и Соня вопросительно посмотрели на Мирона, но тот кивнул им: идите, мол, я догоню. Когда класс опустел, Златогор опустился на стул из капа и тяжело вздохнул.

— Твой отец был моим учеником, — сказал он, глядя в стену. — Лучшим из лучших. Он тоже не мог удержать перо на первом уроке. Зато на седьмом курсе он уже мог заморозить целое озеро, не повредив ни одной рыбине. — Старик перевёл взгляд на Мирона. — Но его боялись. И это его погубило.

— Что с ним случилось? — спросил Мирон. — Пожалуйста, расскажите.

Златогор долго молчал. Потом заговорил:

— Когда Владыка Стужи восстал в последний раз, твой отец был Верховным Хранителем. Он верил, что Владыку можно не уничтожить, а исцелить. Говорил, что Стужа — это искажённая Жива, что Владыка когда-то был человеком, а стал тем, кем стал, из-за предательства и боли. Но другие Дворы не хотели слушать. Они требовали войны. Твой отец пошёл к Владыке один — якобы для переговоров. И не вернулся. А после битвы его обвинили в сговоре с врагом.

— И вы верите, что он предатель? — тихо спросил Мирон.

— Я верю, — сказал Златогор, — что он знал что-то, чего не знали другие. И что он пытался всех спасти. Но правды я не знаю. Может быть, ты узнаешь.

Он поднялся, и урок был окончен.

После обеда Мирон не пошёл со всеми в библиотеку, а решил прогуляться по лесу вокруг школы. Ему нужно было подумать. Слишком много всего свалилось за последние два дня: школа, Чаша, Северный Путь, Морозное Пламя, отец, Яромир... В голове гудело, как в улье.

Беловодский лес встретил его тишиной. Здесь не было ни птиц, ни шороха листьев — только тихий, едва уловимый звон, словно где-то далеко звенели колокольчики. Деревья стояли высокие, прямые, как свечи, и их кора серебрилась на солнце. Под ногами стелился мох, мягкий, как перина, и такого насыщенного изумрудного цвета, что казался нарисованным.

Мирон шёл по тропинке, которая сама стелилась ему под ноги, и думал об отце. Каким он был? Что чувствовал, когда учился здесь? Знал ли он, что однажды его сын тоже придёт сюда и будет стоять перед Чашей с колотящимся сердцем?

Внезапно он услышал шёпот.

Сначала ему показалось, что это ветер играет в кронах, но потом шёпот стал различим, и Мирон разобрал слова:

— ...Ветров... Ветров пришёл... кровь Хранителя... лес помнит...

Он остановился. Шёпот доносился от старой ели, чей ствол был обвит плющом и покрыт светящимся голубым мхом. Мирон подошёл ближе и приложил ладонь к коре. Дерево было тёплым. И оно говорило.

— Лес помнит Светозара, — шелестели ветви. — Лес помнит Весению. Лес помнит тебя, маленький Хранитель. Ты был здесь до того, как родился.

— Что это значит? — прошептал Мирон.

— Иди вглубь, — ответил шёпот. — Там, где корни сплетаются в Круг. Там ждёт дар.

Мирон колебался лишь мгновение. Потом решился и шагнул с тропинки в чащу.

Лес менялся по мере того, как он углублялся. Деревья становились толще и старше, мхи — ярче, а воздух — холоднее. Вскоре Мирон вышел на небольшую поляну, в центре которой лежал огромный плоский камень, окружённый сплетёнными корнями. Камень был покрыт резьбой — теми же знаками, что и на письме из школы.

На камне лежал медальон. Каменный, покрытый ледяной коркой, внутри которой что-то слабо светилось синим. Мирон протянул руку, и едва его пальцы коснулись медальона, как мир вокруг него исчез.

Он увидел зал, полный зеркал. В центре зала на пьедестале из векового льда парил осколок — размером с ладонь, прозрачно-голубой, с кружащейся внутри метелью. И голос, глубокий и родной, произнёс:

«Приди, Хранитель. Открой Первый Чертог. Ищи Сердце Зимы, пока Владыка не собрал его первым. И помни: не всё то, чем кажется, является на самом деле. Даже враг может оказаться другом, а друг — врагом. Будь мудр, сынок».

Видение исчезло. Мирон стоял на поляне, сжимая в руке медальон. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

— Отец?.. — прошептал он в пустоту.

Лес молчал. Только где-то вдалеке заухала сова, и медальон в его руке тихо завибрировал, словно указывая путь.

К школе Мирон вернулся затемно. В гостиной Северного Пути его ждали: Злата, Север, Велия, Петька и Соня. При виде Мирона все повскакивали с мест.

— Где ты был?! — набросился на него Петька. — Мы тебя обыскались! Уже хотели к Ведунье идти!

— Я был в лесу, — сказал Мирон и положил медальон на стол.

Все склонились над находкой. Соня осторожно коснулась ледяной корки.

— Это магия Хранителей, — сказала она. — Очень древняя. Смотрите: здесь выгравирована снежинка с лучом — символ Северного Пути.

— И руны, — добавила Злата, прищурившись. — «Чтобы войти, оставь страх у порога». Это ключ к Чертогу.

— К Чертогу? — переспросил Север.

— В лесу вокруг школы есть Чертоги Испытаний, — объяснила Злата. — Их построили первые Хранители, чтобы испытывать свою силу. Говорят, в каждом Чертоге спрятан осколок Сердца Зимы. Если собрать их все, можно либо повелевать вечной зимой, либо...

— Либо остановить того, кто пытается это сделать, — закончил Мирон. — Владыку Стужи.

В комнате повисла тишина. Потом Петька, как обычно, не выдержал:

— Мы должны найти Чертог! Это же приключение! Настоящее! Как в книжках!

— Это опасно, — возразила Соня. — Но я с тобой, Мирон. Если ты решишь идти — я пойду.

— Я тоже, — кивнула Злата.

— И я, — неожиданно сказал Север. — Нечего отсиживаться, пока другие рискуют.

Велия молча кивнула.

Мирон посмотрел на друзей. Сегодня утром они были незнакомцами, а теперь — командой, готовой идти за ним в неизвестность.

— Тогда договорились, — сказал он. — Завтра идём. Пора узнать, что скрывает Первый Чертог.

Глава 4. Первый Чертог

На следующее утро Мирон проснулся затемно, хотя Буран, его Вьюжник, ещё даже не пытался щекотать ему нос. За окном Северной башни едва занимался рассвет, окрашивая верхушки сосен в нежно-розовый цвет, и лес казался безмолвным и загадочным. Где-то в его глубине, скрытый от посторонних глаз, ждал Первый Чертог — древнее сооружение, построенное первыми Хранителями много веков назад.

Мирон оделся особенно тщательно. Поверх форменного кафтана он накинул лёгкую студенческую шубу, выданную вчера Златой («На Северном Пути без шубы никуда, даже в сентябре»), проверил, на месте ли варежки, связанные тётей Дусей, и спрятал за пазуху медальон. Тот был холодным на ощупь, но не обжигал — напротив, его холод казался живым и дружественным.

Буран сидел на спинке кровати и смотрел на хозяина голубыми глазами-бусинами. Казалось, он понимал, что затевается что-то важное.

— Ты со мной не пойдёшь, — тихо сказал ему Мирон. — Это может быть опасно. Жди здесь.

Вьюжник издал недовольный свист, но спорить не стал — только обиженно отвернулся и накрылся собственным крылом. Мирон усмехнулся и вышел в гостиную.

Там уже собрались остальные участники вылазки. Соня, как всегда, со своей корзинкой, из которой выглядывала Жар-трава. Петька — с неизменным котлом и потрёпанным томиком «Чертоги и ловушки: как не пропасть в древних подземельях». Север стоял у стены, скрестив руки, и вид у него был, как всегда, хмурый, но в глазах горел азартный огонёк. Велия нервно перебирала край своего кафтана, но пришла — и это уже было смелым поступком. Злата, как самая старшая, проверяла снаряжение: связку факелов (хотя Жар-трава светила лучше), моток прочной верёвки, флягу с живой водой и мешочек с сушёными защитными травами.

— Все здесь? — спросила она, оглядев отряд. — Отлично. Тогда слушайте последний инструктаж. Идём тихо, лес сейчас спит, но если разбудить — может и рассердиться. В Чертог входим все вместе, но первым идёт Мирон — медальон его, ему и открывать. Если что-то пойдёт не так, не геройствуем. Отступаем и зовём на помощь. Всем всё ясно?

— Так точно, командир, — пошутил Петька, но шутка вышла нервной.

— Тогда вперёд. И помните: мы — одна команда. Что бы ни случилось.

Они выскользнули из башни, стараясь не шуметь. Школа ещё спала, только в окнах кухни горел свет — видимо, домовые уже готовили завтрак. Отряд пересёк пустой двор, миновал колодец с синим паром, который на рассвете казался особенно таинственным, и нырнул в лес.

Утренний лес встретил их тишиной и запахом прелой хвои. Где-то высоко в кронах перекликались невидимые птицы, и их голоса звучали как музыка. Под ногами мягко пружинил мох, а воздух был таким свежим и холодным, что каждый вдох отдавался в груди приятным покалыванием. Отряд шёл по тропинке, которую, казалось, никто не прокладывал — она сама стелилась под ноги, словно лес признавал их и приглашал вглубь.

Мирон сжимал в руке медальон. Тот вибрировал и тянул вперёд, как стрелка компаса. Иногда вибрация усиливалась — и тогда Мирон сворачивал с тропинки в чащу, и лес расступался перед ним, убирая колючие ветки и открывая проходы, которых, казалось, секунду назад не существовало.

— Никогда такого не видел, — прошептал Петька, когда очередная ветка сама отодвинулась, пропуская их. — Лес словно узнаёт Мирона.

— Так и есть, — подтвердила Соня. — Мама рассказывала, что Беловодский лес — не просто лес. Он помнит всех, кто когда-либо здесь учился. Говорят, первые Хранители посадили эти деревья и вдохнули в них часть своей души. Поэтому лес служит Хранителям — если они приходят с добрыми намерениями.

— А если с недобрыми? — спросила Велия, которая держалась позади всех.

— Тогда лес может и не выпустить, — мрачно ответил Север. — Но мы с добрыми, так что не бойся.

Они шли уже около часа. Лес становился гуще, деревья — выше и старше. Мох на стволах светился всё ярче, и вскоре отряд вошёл в такое место, где царил вечный сумрак, разбавленный мягким голубым свечением. Именно здесь, в небольшой лощине, заросшей папоротником, медальон завибрировал особенно сильно.

— Здесь, — сказал Мирон, останавливаясь. — Первый Чертог где-то рядом.

Они принялись осматривать лощину. Петька чуть не провалился в яму, прикрытую папоротником, но Север вовремя схватил его за шиворот. Соня нашла среди корней старого дуба вырезанные руны — те же, что были на медальоне. А Злата заметила, что папоротник в одном месте растёт как-то странно — словно занавешивает проход.

Она раздвинула заросли, и все увидели каменную арку. Она была сложена из серого камня, покрытого мхом и лишайником, и выглядела так, будто простояла здесь не одну сотню лет. В проёме клубился холодный туман, и из него веяло зимней стужей. На арке были выбиты слова, которые Мирон сразу узнал — они были точь-в-точь как те, что Злата прочитала на медальоне: «Чтобы войти, оставь страх у порога».

— Вот он, — прошептал Петька, и голос его дрогнул. — Первый Чертог.

Мирон шагнул к арке. Холод, идущий из проёма, обнял его, но не оттолкнул, а словно позвал. Он чувствовал: там, внутри, что-то ждёт его. Что-то, связанное с отцом, с Ветровыми, с его собственной судьбой.

— Помните, о чём я говорила, — сказала Злата. — Держимся вместе. Если страшно — говорите. Лучше признаться в страхе, чем потом жалеть.

— Я боюсь, — честно сказала Велия.

— Я тоже, — неожиданно добавил Север. — Но это не повод возвращаться.

— Тогда вперёд, — сказал Мирон. — И спасибо вам, что вы со мной.

Он первым шагнул в туман. Холод на мгновение обжёг лицо, но тут же отступил, и Мирон очутился внутри Чертога.

Пространство, открывшееся за аркой, поражало воображение. Это был длинный коридор, стены которого состояли из чистого льда — но льда необычного, прозрачного, как горный хрусталь. Внутри стен, словно в витринах, были заключены древние предметы: посохи, книги, свитки, амулеты. Некоторые из них слабо светились, другие были покрыты изморозью, но все они казались невероятно старыми и полными тайного смысла.

Коридор освещался синими огнями, которые плясали под потолком, словно живые. Они не давали тепла, но их свет был достаточно ярким, чтобы видеть дорогу. Пол был выложен каменными плитами, на которых проступали руны, и стоило наступить на такую руну, как она загоралась на мгновение и гасла.

— Красиво-то как... — выдохнула Соня, входя следом за Мироном. Жар-трава в её корзинке засветилась ярче, словно отвечая на холод Чертога.

— И жутко, — добавил Петька, поправляя очки. Его котёл сердито бурчал и не хотел идти дальше, но Петька подтолкнул его коленом, и тот нехотя поплёлся следом.

Все шестеро прошли коридор и вышли в круглую залу с куполом из цельного льда. Здесь свет был ярче, и в центре залы стоял высокий пьедестал, на котором лежал всё тот же медальон — вернее, его близнец. А вокруг пьедестала, вдоль стен, располагались сотни ледяных кристаллов, каждый размером с человеческую голову. Они свисали с потолка, как сосульки, и внутри каждого что-то медленно двигалось — словно дым, складывающийся в образы.