Кавказец. Запретная любовь

Пролог

Пролог

Москва встречала меня серым утром, когда я открыла глаза в своей крошечной студии на окраине. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, размывая очертания соседних домов. Я лежала на диване, который служил мне кроватью уже третий год, и смотрела в потолок, где трещина от сырости напоминала карту неведомой страны. В груди ныла знакомая тяжесть — та самая, что не отпускала меня последние несколько недель. Я приписывала её усталости, бессоннице, вечной спешке московской жизни. Но сегодня я знала — это предчувствие.

Максим не звонил со вчерашнего вечера. Обычно он писал мне каждые два часа: «Как дела?», «Что на ужин?», «Люблю». А тут — тишина. Я набрала его номер — он сбросил. Написала сообщение — прочитал, но не ответил. Я уговаривала себя: он занят, у него переговоры, он забыл зарядить телефон. Но внутри уже закипал холодный страх, тот самый, что поселился во мне после того, как я полгода назад нашла в его кармане чужую заколку. Тогда он объяснил: «Это коллега уронила, я поднял и забыл отдать». Я поверила. Я хотела верить.

Я встала, налила себе чай и села на подоконник, глядя на бесконечные серые дома. Москва казалась мне огромным муравейником, где каждый бежит по своим делам, не замечая других. Здесь я прожила пятнадцать лет — с тех пор, как мама привезла меня из того маленького кавказского города, где я родилась. Она умерла, когда мне было десять, и я осталась с отцом, который быстро нашёл новую семью и забыл обо мне. Интернат, потом институт, потом работа, потом Максим. Он появился, когда я была на грани отчаяния — у меня не было денег на съём, я работала на двух работах и почти не спала. Он был старше, уверенный, с деньгами и связями. Он сказал: «Ты красивая. Почему ты одна?» И я поверила, что он спасёт меня.

Я оделась, взяла зонт и вышла на улицу. Решила поехать к нему, сделать сюрприз — купить его любимый виски и новую рубашку, которую он давно хотел. В магазине я выбрала всё с особой тщательностью, даже попросила упаковать в праздничную бумагу. Мне хотелось увидеть его улыбку, услышать его голос, почувствовать его объятия. Я так соскучилась — мы не виделись три дня, он был в командировке, а вернулся вчера, но сослался на усталость и не приехал ко мне.

Такси остановилось у его дома — элитного комплекса в центре, с консьержем и кодовым замком. Я поднялась на лифте на двенадцатый этаж, достала ключи (он дал мне их год назад, когда мы решили жить вместе, но я оставила свою студию «на всякий случай»), открыла дверь. В прихожей пахло его парфюмом и ещё чем-то — сладким, цветочным, чужим. Из гостиной доносился смех. Женский.

Я застыла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я шагнула вперёд, и коридор привёл меня к открытой двери спальни. Они не закрыли дверь. Они были так увлечены друг другом, что не слышали, как я вошла. Максим лежал на спине, а на нём сидела девушка — совсем юная, с длинными светлыми волосами и идеальной улыбкой. Она смеялась, запрокидывая голову, и он целовал её шею.

Пакет с виски и рубашкой выскользнул из моих рук и упал с глухим стуком. Они оба повернулись. Максим сначала не узнал меня — его глаза были затуманены, но через мгновение он побледнел.

— Алина? — выдохнул он, отталкивая девушку. — Ты... ты что здесь делаешь?

— Я пришла сделать тебе сюрприз, — сказала я, и голос мой звучал чужо, будто не мой. — Видимо, сюрприз удался.

Девушка натянула простыню и смотрела на меня с наглым любопытством, без тени стыда. Она даже не попыталась спрятаться.

— Это та самая? — спросила она Максима с лёгкой усмешкой. — Твоя бывшая?

— Бывшая? — я шагнула в комнату. — Мы не расставались, Максим. Ты что, не сказал ей, что у тебя есть девушка?

— Алина, — он встал с кровати, натягивая джинсы, и подошёл ко мне. — Послушай, это не то, что ты думаешь. Она... она просто пришла в гости. Мы ничего не планировали. Это случайность.

— Случайность? — я рассмеялась, но смех вышел горьким, почти истерическим. — Она сидит на тебе, и это случайность? Ты изменяешь мне, Максим. Сколько раз? Сколько их было?

Он молчал. Он не мог врать, потому что я видела всё собственными глазами. Девушка тем временем встала, медленно оделась, даже не глядя на нас, и, проходя мимо, бросила мне:

— Извини, подруга. Я не знала, что вы ещё вместе. Он говорил, что вы уже разбежались.

— Убирайся, — сказала я ледяным тоном, и она, пожав плечами, выскользнула в коридор.

Я осталась наедине с Максимом. Он стоял передо мной, лохматый, растерянный, и пытался взять меня за руки.

— Алина, прости. Это ничего не значит. Ты — единственная. Я люблю только тебя.

— Ты любишь меня? — я вырвала руки. — Тогда зачем тебе другие? Тебе мало меня? Я отдала тебе пять лет, Максим. Пять лет я ждала, когда ты сделаешь мне предложение, когда мы заживём как семья. А ты просто пользовался мной.

— Нет, — он шагнул ко мне. — Я серьёзно. Мы поженимся, я обещаю. Просто дай мне время.

— Время? — я чувствовала, как слёзы душат меня, но я не хотела плакать при нём. — Ты уже получил его достаточно. Я устала. Я ухожу.

Я развернулась и пошла к выходу. Он бежал за мной по коридору, кричал, уговаривал. Я остановилась у двери, обернулась и посмотрела на него — на человека, которому я доверила всё. В его глазах я видела только досаду, не раскаяние.

— Ты даже не понимаешь, что потерял, — сказала я тихо и вышла, хлопнув дверью.

В лифте я прислонилась к стене и дала волю слезам. Они текли ручьём, смешиваясь с дождём, который барабанил по окнам подъезда. Я вышла на улицу и побрела куда-то, не разбирая дороги. Москва равнодушно текла мимо — машины, люди, яркие вывески. Я чувствовала себя маленькой песчинкой в этом огромном городе, который никогда не был мне родным.

Я добралась до своей студии, упала на диван и рыдала до вечера. Телефон разрывался от звонков Максима, но я сбрасывала их. Он писал сообщения: «Алина, прости», «Мы всё решим», «Я люблю тебя». Я блокировала его. Я не хотела слышать его голос. Каждое его слово резало меня, как нож.

Ночью я сидела на полу среди коробок, которые мы когда-то собирали вместе, и перебирала вещи. Фотографии из Сочи, билеты в кино, его старая футболка, которую я любила носить дома. Всё это теперь было ядом. Я хотела выбросить всё, но не могла пошевелиться.

Тогда я нашла номер тёти Лейлы. Она была единственной родственницей, которая писала мне время от времени, присылала открытки и всегда говорила: «Если будет трудно, приезжай». Я набрала её, и она ответила сразу, будто ждала звонка.

— Алинка, что случилось? — её голос был тёплым, как домашний чай.

— Тётя Лейла, — я снова заплакала. — Он предал меня. Я ухожу от него. Я не могу оставаться здесь.

— Дочка, — сказала она мягко, — приезжай. Здесь горы, воздух, я буду рядом. Отдохнёшь, придёшь в себя. Я всегда жду тебя.

Я держала трубку и смотрела на стену, покрытую постерами и календарями. Москва. Всё здесь напоминало о нём — кафе, где мы завтракали, парк, где мы гуляли, метро, где мы целовались на эскалаторе. Я больше не могла здесь дышать.

— Я приеду, — сказала я. — Только скажи, как добраться.

Она продиктовала адрес, и на следующий день я уже стояла в очереди за билетом на поезд до Владикавказа. Проводница с удивлением посмотрела на мой маленький рюкзак и спросила:

— Надолго едешь?

— Навсегда, — ответила я.

Поезд тронулся, и я смотрела в окно, как Москва медленно исчезает за горизонтом. Город, который дал мне иллюзию счастья, оказался ловушкой. Но теперь я была свободна. Я не знала, что меня ждёт впереди, но я верила, что там, у подножия гор, я смогу начать всё заново. И судьба уже держала наготове то самое имя, которое перевернёт мою жизнь.

Глава 1. Там, где горы касаются неба

Глава 1. Там, где горы касаются неба

Поезд Москва — Владикавказ тащился по рельсам так медленно, будто время нарочно растягивало минуты, чтобы я успела передумать. За окном проплывали березовые рощи, сменялись серыми пятиэтажками, потом снова лесом — мелькали, сливались в одно бесконечное полотно, пока я сжимала в кармане куртки кусок билета и чувствовала, как поезд уносит меня всё дальше от того, что я оставила в Москве.

Двадцать два года. Вся жизнь впереди — так говорят. Но вся моя жизнь помещалась в рюкзак за спиной, в телефон, на который уже два дня не приходило ни одного сообщения от человека, которому я доверяла пять лет. И в этот самый момент — в пачку влажных салфеток, которая почему-то казалась единственным разумным приобретением перед отъездом.

Тётя Лейла встретила меня на вокзале. Маленькая, сухонькая, с невероятно живыми карими глазами, которые смотрели на меня с той смесью тревоги и понимания, что бывает только у людей, переживших много своих бурь.

— Алинка, — она обняла меня так крепко, что я почувствовала запах выпечки и корицы, впитавшийся в её шерстяной платок. — Ну что ты, ну что ты, девочка моя. Проходи, проходи. Здесь всё хорошо будет.

Я не плакала. Я выплакала все слёзы в первую неделю после того, как застала Максима в его же квартире с девушкой, которая оказалась младше меня на три года и работала у него в офисе. Потом была неделя звенящей пустоты, когда я сидела в своей арендованной студии, смотрела в потолок и перебирала варианты: остаться, доказать, бороться. А в итоге — просто купила билет в тот самый город, где прошло моё детство, где жила единственная родственница, которая всегда принимала меня без вопросов.

Город назывался просто — Минводы, хотя поезд привёз меня немного дальше, в соседний район. Здесь, у самого подножия Кавказских гор, воздух казался другим. Он был гуще, чище, с горьковатым привкусом полыни и дыма от мангалов. В Москве я дышала бетоном и чужими амбициями. Здесь — дышала жизнью, даже если сама ещё не была готова это принять.

Мы вышли с вокзала, и я на секунду замерла. Горы. Они были повсюду. Справа, слева, впереди — массивные, величественные, с белыми шапками на вершинах, которые даже в конце сентября выглядели ледяными и неприступными. Они давили на сознание, заставляли чувствовать себя маленькой букашкой, но при этом почему-то успокаивали. Горы не предают. Горы просто стоят — тысячелетиями.

Дом тёти Лейлы стоял на окраине города, на частной улице, где соседние дома прятались за высокими заборами с коваными решётками. В её дворе рос огромный орех, под которым стоял старый деревянный стол, накрытый клеёнкой. На столе уже ждал чайник, свежий лаваш и мисочка с мёдом.

— Раздевайся, проходи, — командовала она, суетливо поправляя занавески на окне. — Я знаю, что ты поездом, что ты устала. Сначала чай, потом разговоры. Или вообще без разговоров — как хочешь.

Я скинула кроссовки и ступила на дощатый пол, который скрипнул под ногой с тёплым, домашним звуком. Внутри дом пах деревом, сухими травами и чем-то сладким. Тётя Лейла всегда держала порядок, но не стерильный — живой. На подоконниках стояли горшки с геранью, на стенах висели ковры с восточными узорами, а на комоде — фотографии в рамках. Моя мама, её младшая сестра, улыбалась с одной из них. Она умерла, когда мне было десять. Потом был отец, который быстро нашёл новую жену и новую семью, и я осталась предоставлена сама себе — в Москве, в интернате, а потом в институте.

— Садись, — тётя Лейла поставила передо мной большую кружку с чаем и пододвинула вазочку с вареньем. — Рассказывай, что стряслось. Я вижу — ты не просто так приехала.

И я рассказала. Всё. Как мы познакомились с Максимом, как он обещал мне небо в алмазах, как мы снимали квартиру на его деньги, хотя я всегда работала сама, как я вчерашним днём, взяв отгул, приехала к нему с сюрпризом — купила его любимый виски и новую рубашку, — а вместо этого застала картину, которую не забуду никогда. Как я стояла в коридоре с пакетом в руках, а из спальни доносился смех, и голос Максима, который говорил: «Она ещё час будет? Отлично, значит, мы успеем».

Я рассказывала сухо, короткими фразами, стараясь не смотреть на тётю, потому что боялась разрыдаться снова. А она просто сидела напротив, подперев голову рукой, и слушала. Когда я закончила, она вздохнула.

— Знаешь, Алина, — сказала она тихо. — Моя бабушка, царствие ей небесное, всегда говорила: «Лучше потерять того, кто тебя не стоит, чем сохранить того, кто не держится за тебя». Ты сильная, девочка. Ты ушла сама — это дорогого стоит.

Я кивнула, хотя внутри всё ещё ныло. Пять лет. Пять лет я считала его своей семьёй, своим будущим. А он оказался просто красивой обёрткой, внутри которой было пусто.

Первые три дня в Минводах прошли в тётиной заботе и почти полной тишине. Я спала до обеда, гуляла по улицам, рассматривала горы и пыталась вспомнить, каково это — быть просто собой. Без «мы», без общих планов, без того, чтобы каждое утро проверять телефон в ожидании его сообщения. Телефон молчал. Максим написал только один раз: «Ты серьёзно уехала? Когда вернёшься?». Я удалила сообщение и заблокировала его номер.

Тётя Лейла работала в небольшом кафе в центре города, где подавали хинкали, шурпу и домашние пироги. Четвёртого дня она сказала:

— Алин, ты не можешь вечно сидеть у меня под крылом. Иди, помоги. У меня сегодня девочка заболела, а клиентов много. Буду тебя учить, это весело.

Кафе называлось «Старый город». Заведение было маленьким, на восемь столиков, но всегда полным. Сюда захаживали и местные, и туристы — особенно те, кто ехал дальше, в горы, или возвращался уставшим и голодным. Первый день я была тенью тёти Лейлы — носила тарелки, протирала столы, училась запоминать заказы. К концу смены у меня гудела поясница, но на душе было удивительно легко. Я работала. Я была полезна. Я не думала о Максиме.

На второй день тётя доверила мне подавать напитки и принимать заказы от посетителей. Я краснела, путалась в названиях местных блюд, но люди смотрели на меня с улыбкой — наверное, видели, что я новенькая, и не сердились.

Так я и проработала неделю. Неделю я привыкала к размеренному ритму жизни, к звукам лезгинки, доносившимся из соседнего двора, к базарному шуму по утрам, к тому, как воздух пахнет шашлыком и горными травами. Я думала, что моя новая жизнь будет именно такой — тихой, предсказуемой, безопасной. Я ошибалась.

На восьмой день, в субботу, кафе было забито под завязку. Какая-то туристическая группа заняла три столика, ещё пара местных отмечала день рождения, и я бегала от кухни к залу, стараясь ничего не перепутать. Солнце уже клонилось к закату, заливая помещение оранжевым светом, когда в кафе вошли четверо мужчин.

Я заметила их сразу — потому что они заняли собой всё пространство у входа. Трое из них были старше, солидные, с золотыми печатками на пальцах и дорогими часами. Но четвёртый… от него невозможно было оторвать глаз. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, аккуратно подстриженными по бокам, и глазами цвета крепкого чая — глубокими, внимательными, чуть прищуренными. Он был одет неброско, но дорого: чёрная кожаная куртка, тёмные джинсы, ботинки на толстой подошве. Он держался уверенно, спокойно — человек, привыкший, что его слушают, даже когда он молчит.

Я застыла на секунду, пытаясь выдавить из себя вежливую улыбку.

— Добрый вечер, — проговорила я, подходя к их столику. — Что будете заказывать?

Один из старших мужчин, с проседью в усах, посмотрел на меня с любопытством.

— А мы разве раньше тебя не видели? Ты новая, да?

— Да, помогаю тёте, — ответила я, чувствуя, как краснею.

— Молодцы, — он одобрительно кивнул. — Ты — да, ты нам… ну, принеси что-то из мяса. И чай. Много чая. И зелёный, и чёрный. И лепёшки. Только свежие, не вчерашние.

Я записывала, стараясь не смотреть на того, четвёртого. Но чувствовала его взгляд на своей спине, когда разворачивалась, чтобы идти на кухню. Он молчал. Просто смотрел. И от этого взгляда у меня по позвоночнику побежали мурашки — отнюдь не от холода.

Когда я принесла им заказ, старший из мужчин — его, кажется, звали Расул — легко коснулся моей руки.

— Ты не здешняя? — спросил он. — Акцент есть.

— Из Москвы, — ответила я, убирая руку.

— Ого! — он присвистнул. — Москвичка. А тут-то что забыла? От жениха сбежала, да?

Он засмеялся, но смех его был добродушным. Я лишь улыбнулась в ответ, не вдаваясь в подробности, и уже хотела уйти, как тот, четвёртый, наконец заговорил.

— Расул, не смущай девушку, — сказал он негромко, но в голосе его прозвучала сталь. — Она пришла работать, а не отвечать на вопросы.

Расул тут же замолчал и виновато развёл руками.

— А ты, Тимур, всегда всё портишь, — проворчал он, но беззлобно.

Тимур. Я повторила это имя про себя и вдруг поняла, что он наконец-то повернулся ко мне лицом. Наши взгляды встретились. На одно мгновение — короткое, как удар тока. Я увидела в его глазах что-то, что заставило меня задержать дыхание. Не интерес, нет. Не влечение. Скорее — настороженное любопытство, смешанное с той же сталью, что звучала в голосе. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь, будто читал всё, что я прятала в душе.

— Принесите ещё воды, — сказал он ровно, отворачиваясь. — Пожалуйста.

Я кивнула и почти выбежала из зала.

Тётя Лейла стояла у раздачи, нарезая хлеб, и бросила на меня быстрый взгляд.

— Ты чего раскраснелась? — спросила она.

— Да там один… клиент, — сбивчиво ответила я, забирая графин с водой. — Ничего.

— Смотри, — она хитро прищурилась. — Тимур Алиев, что ли, пришёл?

— Откуда ты знаешь?

— А я всех знаю, — усмехнулась тётя. — Он старший сын Алиевых. У них тут бизнес — рестораны, гостиницы, весь этот район. Но Тимур — он такой, знаешь… не из тех, кто смотрит просто так. Если он на тебя посмотрел — значит, заметил.

Я пожала плечами, хотя сердце колотилось быстрее обычного. Я же приехала не ради этого. Я приехала, чтобы забыть, спрятаться, начать сначала в тишине и покое. Мне не нужны были ничьи взгляды — особенно мужские.

Вечером, закрывая кафе, я вышла на улицу подышать. Горы на закате казались фиолетовыми, почти чёрными, с золотыми прожилками уходящего солнца. Я стояла и смотрела на них, когда услышала шаги позади.

Обернулась. Тимур стоял в трёх метрах от меня, опершись плечом о забор. В зубах — незажжённая сигарета, которую он вертел в пальцах.

— Не ожидал тебя здесь встретить, — сказал он, и голос его звучал мягче, чем в кафе.

— Я живу недалеко, — ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось.

— Я знаю. — Он сделал шаг ближе. — Ты у тёти Лейлы. Она хорошая женщина.

Я молчала. Он смотрел на меня, а потом вдруг улыбнулся — не той холодной улыбкой, что была в зале, а другой, почти мальчишеской.

— Только ты, я смотрю, не очень рада знакомству.

— С чего ты взял? — я подняла подбородок.

— Глаза, — ответил он просто. — В них написано: «только оставьте меня в покое». Но я, знаешь, — он шагнул ещё ближе, на расстояние вытянутой руки, — я не из тех, кто оставляет. Мне стало интересно, что в Москве могло быть настолько плохо, чтобы сбежать сюда.

Я почувствовала, как слова застревают в горле. Смесь раздражения и любопытства боролась во мне.

— Ты так и будешь меня допрашивать? — спросила я с вызовом.

— Пока не узнаю, что ты неопасна, — усмехнулся он.

— А кто здесь опасен? — парировала я.

Он помедлил. В темноте его глаза казались почти чёрными, и он вдруг стал серьёзным.

— Я, — ответил он тихо, но так, что я поверила. — Поэтому тебе лучше держаться от меня подальше, Алина из Москвы.

Он развернулся и ушёл в темноту, оставив меня стоять у забора с колотящимся сердцем и странным ощущением, что всё только начинается. Что та тихая жизнь, которую я себе нарисовала, разбилась вдребезги в ту же секунду, когда он произнёс моё имя.

Я зашла в дом, где тётя Лейла уже грела чайник.

— Пойдём ужинать, — сказала она просто. — Ты как, ничего?

— Да, — ответила я, садясь за стол. — Ничего.

Но в руках у меня дрожала ложка, и я знала — я солгала.

Глава 2. Честь дороже крови

Глава 2. Честь дороже крови

Тимур вышел из кафе «Старый город» и остановился на мгновение, позволяя вечернему воздуху остудить лицо. Где-то вдалеке лаяла собака, со стороны рынка доносился запах жареного мяса и сладкой халвы, а в голове всё ещё звучал её голос — звонкий, с лёгкой московской картавостью, которая здесь, на Кавказе, резала слух, но почему-то не раздражала. Наоборот — хотелось слушать ещё.

Он сунул незажжённую сигарету обратно в пачку и зашагал к своей машине. Чёрный «Мерседес» стоял у обочины, сверкая лаками в свете уличных фонарей. Тимур сел за руль, но не заводил мотор. Он смотрел на домик тёти Лейлы, где в окне горел жёлтый свет, и думал о той девушке.

Алина.

Он даже не знал её фамилии. Но знал, что она из Москвы, что она сбежала от чего-то, что она живёт у тёти и работает в кафе. Этого хватило, чтобы зацепиться взглядом. Когда она подошла к их столику, он сразу заметил, что она не похожа на местных. Не только акцентом — манерой держаться. Она была напряжена, как струна, готовая лопнуть, но при этом не ломалась. В глазах — боль, которую она пыталась спрятать за улыбкой. Тимур знал эту боль. Он сам носил её внутри уже много лет.

Он завёл машину и вырулил на трассу, ведущую к его дому. Дом стоял вверх по склону, с видом на весь город и на горную гряду — огромное двухэтажное здание с белыми колоннами, широким двором и садом, где росли гранатовые деревья. Когда он въехал во двор, ворота уже были открыты — охрана знала его машину. Он припарковался, выключил двигатель и пошёл к крыльцу, но на ступенях его встретил отец.

Руслан Алиев стоял, сложив руки на груди. Высокий, седой на висках, с твёрдым взглядом, который не терпел возражений. Тимур вырос с этим взглядом — он умел читать его с полувзгляда. Сейчас в отцовских глазах было недовольство.

— Где ты был? — спросил отец без приветствия. — Мы ждали тебя к ужину. Мать волновалась.

— Задержался, — коротко ответил Тимур, проходя мимо. — Был в городе.

— В городе, — повторил отец с усмешкой. — Я слышал, что вы с Расулом и другими заезжали в «Старый город». Там, говорят, появилась новая девочка. Из Москвы.

Тимур остановился и медленно повернулся.

— Откуда ты знаешь?

— У меня везде глаза, сын, — Руслан шагнул ближе. — Ты взрослый, я не мешаю тебе жить. Но я знаю, когда ты задерживаешься из-за дела, а когда — из-за женщины. Эта девушка не для тебя. Ты помнишь, что мы говорили о Зарине?

Тимур сжал челюсти. Зарина. Дочь их давнего партнёра, Хасана Даудова. Отец и мать уже год намекали, что пора бы соединить семьи — это укрепит бизнес, это традиция, это правильно. Зарина — красивая, воспитанная, из хорошего рода. И она давно смотрела на Тимура с пониманием, что рано или поздно он сделает ей предложение. Только вот сам Тимур не чувствовал к ней ничего, кроме уважения и холодной симпатии.

— Я помню, — ответил он ровно. — Но я ничего ей не обещал. И не обещаю, пока сам не решу.

— Решишь, — голос отца стал твёрже. — Решишь, как надо. Ты не можешь поступать как хочешь. Ты старший сын. На тебе держится честь семьи. Если ты начнёшь водиться с чужаками, тем более с русскими из Москвы, которые сбегают от своих проблем, ты опозоришь нас перед всеми.

— Она не «водится», она работает у тёти, — процедил Тимур. — Я просто выпил чай в кафе. Ничего больше.

— И чтобы ничего больше не было, — отец поднял палец. — Я сказал.

Он развернулся и ушёл в дом, оставив Тимура стоять на крыльце. В груди закипала злость — знакомая, глухая, та, которую он привык подавлять. Тимур всегда был послушным сыном. Он учился, строил бизнес, уважал родителей, никогда не перечил отцу при людях. Но внутри него жил другой человек — тот, который хотел выбирать сам. Тот, которому надоело быть марионеткой в чужих руках.

Он вошёл в дом, прошёл в свою комнату на втором этаже и закрыл дверь. Снял куртку, бросил на кресло и подошёл к окну. Внизу горел сад, дальше — город, огни которого сливались с вечерней дымкой, а ещё дальше — горы, чёрные, величественные, безмолвные. Тимур провёл рукой по лицу и вдруг понял, что думает о ней. Об Алине. О её глазах, в которых было столько боли и столько силы одновременно.