После развода. У твоих ног

Я отвернулся от спины жены и уткнулся лицом в подушку. Это я всё убил. Своим равнодушием. Своим "устал". Своей ленью вкладываться во что-то сложное, что требует времени и души. Проще найти новую искру, чем раздуть тлеющие угли наших "нормальных" отношений.

Решение созревает не как озарение, а как гнилой зуб, который наконец-то дал о себе знать острой, чёткой болью. Не "я задыхаюсь". А "мне проще всё сломать и начать с чистого листа, где не надо ничего исправлять".

И в этой тёмной, тихой спальне, глядя в потолок, я разрешаю себе это. Разрешаю себе считать, что виновата не моя лень, а… отсутствие "того самого" чувства. Разрешаю себе думать о Кире не как о мимолётном увлечении, а как о спасательном круге, на который можно прыгнуть с тонущего корабля, который я сам и протаранил.

И самое мерзкое? Мне становится от этого легче. Потому что теперь есть план. Потому что теперь я — не просто скучающий удод, а смелый искатель страсти, жертва затухших чувств. Красивая сказка, которую я начну рассказывать себе завтра. И которой, возможно, поверю.

16+ книга нашего моба. "После развода. Ты вернёшься, но я не прощу " https://litnet.com/shrt/Qfsl

"Я открываю дверь кабинета мужа – моим глазам открывается зрелище, которое я сразу хочу развидеть.

Прямо на ректорском столе восседает полуобнаженная блондинка с бесконечно длинными ногами, которые широко расставлены, а между ее ног – мой муж.

Витины пальцы путаются в волосах блондинки, им обоим явно очень хорошо, а я... я, ошалев от увиденного, и слова сказать не могу, только ключи от машины роняю на пол...

И это – прямо накануне семейного отпуска!

https://litnet.com/shrt/uZyM

Я тебя съем

Проект — ад. Сроки горят, клиент неадекватен, команда на пределе. Но в этом аду есть свой особый кайф. Чувство, что ты жив. Что каждое решение на вес золота. И что она, Кира, рядом.

Мы засиделись допоздна. Остались вдвоем, дорабатывая презентацию. Воздух в переговорке спертый, пахнет пиццей и усталостью.
— Еще кофе? — она протягивает мне свою кружку. На ней надпись "Повелительница мира". Я усмехаюсь.
— Ты серьёзно?
— А что? Скромность — не мой конек. Особенно в час ночи. — Она потягивается, и свитер задирается, обнажая полоску гладкой кожи на животе. Я отвожу взгляд. Нет, не отвожу. Смотрю. Позволяю себе смотреть.

Мы говорим о работе, но разговор уже давно скользит по краю. Двойные смыслы. Шутки, от которых слегка горит лицо. Она смеется над моими старыми, заезженными офисными историями так, будто слышит их впервые. Её внимание — как наркотик. Острое, концентрированное, пьянящее. Она ловит каждое слово.

— Знаешь, что я думаю? — говорит она, пристально глядя на меня через стол. — Ты здесь — как большой, опасный зверь в клетке. Умный, сильный. Но в клетке. И все это знают, и все боятся тебя потревожить. Кроме меня.

— Это комплимент? — спрашиваю я, чувствуя, как учащается пульс.
— Это констатация факта. Мне не страшно. Мне интересно. Что будет, если клетку открыть?

Она говорит то, о чем я сам думал последние месяцы, но боялся сформулировать. Она даёт разрешение. Разрешение на бунт.

Мой телефон вибрирует на столе. Горит экран: «Оля». Картинка — её улыбка на нашем отдыхе три года назад. В тот момент это лицо кажется мне чужим. Олицетворением всего, от чего я устал.

Я сбрасываю вызов. Ставлю на беззвучный.
— Проблемы? — спрашивает Кира, и в её глазах я вижу не сочувствие, а вызов. Выберешь её или этот момент?
— Нет, — говорю я твёрдо, и это слово — первый шаг в пропасть. — Никаких проблем.

Мы заканчиваем работать. Спускаемся в пустое фойе. Ночь, тишина, только шум кондиционера.
— Подвезу? — предлагаю я. Голос звучит чуть хрипло.
— А ты не боишься, что я съем тебя по дороге? — ухмыляется она.
— Попробуем, — вырывается у меня. Это уже откровенный флирт. Язык, на котором я давно не говорил. Он ржавый, но Кира — отличный собеседник.

В машине пахнет её духами и мятной жвачкой. Она включает какую-то странную, энергичную музыку. Не ту фоновую скуку, что слушает Оля. Мы молчим. Напряжение висит в воздухе, густое, сладкое, почти осязаемое. Я чувствую её взгляд на своем профиле.

— Эй, — говорит она тихо, когда я останавливаюсь у её дома. — Спасибо. За сегодня. Было… заряжающе.

Она не сразу выходит. Поворачивается ко мне. Лицо в полумраке освещено фонарем. Глаза блестят.
— Знаешь, что самое смешное? — шепчет она.
— Что?
— Я не думала, что люди вроде тебя ещё существуют. Настоящие. Не картонные.

И она совершает движение. Быстрое, как удар молнии. Целует меня. Не в щеку. В угол губ. Мимо. Но намеренно мимо. Это не поцелуй. Это семя. Брошенное в почву моего разочарования и усталости. Это вопрос: Ты ещё жив?.

Она выскальзывает из машины, не оглядываясь. Я сижу, прижав ладони к рулю, чтобы они не дрожали. Губы горят. Внутри — дикий, хаотичный вихрь. Вина? Нет. Её еще нет. Есть только адреналин. Ликование. Я ещё жив. Меня ещё хотят. Не как добытчика, не как часть интерьера. А как мужчину.

Я смотрю на темное окно её квартиры, куда она только что скрылась. Потом на телефон. На несколько пропущенных от Оли. "Всё хорошо?", "Ты скоро?", "Я волнуюсь".

Раньше эти сообщения вызывали раздражение. Теперь они вызывают глухую, холодную ярость. Ярость на эту жизнь, которую она для нас построила. На эту заботу, которая душит. На этот уют, который стал тюрьмой.

Я не пишу в ответ. Завожу машину и еду. Не домой. Просто еду по ночному городу, с открытым окном. Ветер бьет в лицо. Я чувствую вкус её помады — терпкий, чужой, запретный. И разрешаю себе думать: А что, если?

Это "если" уже не вопрос. Это решение. Еще не оформленное, но уже принятое где-то в самых глубинах, куда не доходят голоса долга и совести. Там сейчас царит только одна мысль: я устал быть тем, кем меня хотят видеть. Хочу побыть тем, кем меня видит она. Даже если это ненадолго. Даже если это конец всему.

Дорога домой кажется бесконечно длинной. Я уже знаю, что переступил черту. И назад пути нет.

Промо на Беременна в 45. Успейте активировать))

1 gj_ipb-H

2 EZCOJhcJ

3 1oX1fWZM

4 hBe6l8Ot

5 OOMcDAqC

Тигр и дрессировщица

Ночь после того "почти-поцелуя" я провёл, как в лихорадке. Губы горели. В голове стоял навязчивый, терпкий запах её духов, смешанный с мятой. Я ловил себя на том, что ворочаюсь, глядя в потолок, и прокручиваю момент снова и снова. Не сам поцелуй. А её слова:"Настоящие. Не картонные".

Она увидела во мне то, чего больше не видела Оля. Или, может, перестала пытаться рассмотреть под слоем быта и взаимных обид. Кира же ворвалась в мой мир и без спроса объявила его настоящим. Это был наркотик посильнее любого адреналина от работы.

На следующий день в офисе было неловко. Вернее, неловко было мне. Она же — будто ничего и не произошло. Носилась по открытому пространству в ярком оранжевом джемпере, громко спорила с верстальщиком, заливисто смеялась у кофемашины. Но её взгляд, скользнувший по мне, был не мимолётным. Он был тяжёлым, оценивающим, полным скрытой усмешки: Ну что, ещё жив?

Флирт стал нашей новой, захватывающей игрой. Он витал в воздухе между рядами, кристаллизовался в чатах.

Кира (10:03):Утро доброе, Зверь. Клетка сегодня прочнее?
Я (10:05): Задвижка на месте. Но дрессировщица что-то подозрительно тихая.
Кира (10:06): Дрессировщица выжидает. Изучает повадки. Готовит лакомство.
Я (10:07): Опасное занятие. Могу укусить.
Кира (10:08): *стикер с ухмыляющимся тигрёнком*. Я рисковать люблю.

Встреча у кулера. Я наливаю воду. Она подходит, берёт стаканчик. Наши руки не соприкасаются, но пространство между нами сжимается, становится электропроводным.
— Презентацию для "Вектора" посмотрела? — спрашиваю я деловым тоном.
— М-м, — тянет она, делая глоток. Смотрит на меня поверх края стаканчика. — Посмотрела. Скучновато. Не хватает… драйва. Того самого, ночного.
— Ночное — для избранных, — вырывается у меня, и я тут же костерю себя за эту пошлость.
Но она улыбается, уголки глаз прищуриваются.
— Намекаешь, что я в списке? Лестно.

Она отворачивается и уходит, оставляя за собой шлейф вызова. Я понимаю, что проигрываю эту игру. Или выигрываю? Уже не понятно. Я просто хочу продолжения.

Флирт перестал быть словесным. Он стал физическим, измеряемым в сантиметрах. "Случайные" прикосновения к руке, когда она передаёт документы. Близость за обеденным столом в столовой, когда её колено "нечаянно" касается моего под столом. Я не отодвигаюсь. Я принимаю эту игру. Более того, я начинаю её инициировать. Легко касаюсь её спины, пропуская в дверь. Стою сзади, когда она что-то показывает на мониторе, вдыхая запах её волос. Дыхание учащается. Сердце колотится, как у подростка. Это пошло, предсказуемо и невероятно сильно.

Разговор по дороге на парковку становится нашей новой традицией. Мы уже не "коллеги, засидевшиеся допоздна". Мы — сообщники.

— Ты сегодня просто убил на планёрке, — говорит она, закуривая электронную сигарету. Дымок клубится в холодном воздухе. — Этот идиот Михаил просто обалдел, когда ты его разнёс.
— Он сам напросился, — говорю я, но внутри распирает глупая гордость. Мне важно её одобрение. Её восхищённый взгляд.
— Вижу, вижу, — она ухмыляется. — Зверь показал когти. А что дома? Тоже царапаешься?

Вопрос ложится между нами, как холодный нож. Раньше я бы съежился, нашёл что-то нейтральное. Сейчас же, в этом полумраке подземки, опьянённый её вниманием, я позволяю себе правду. Не всю. Но часть.
— Дома… тихо. Слишком тихо. Как в музее после закрытия.
— Скучно, — констатирует она, не как вопрос.
— Да, — выдыхаю я. И это признание снимает какую-то невидимую глыбу с плеч. Кто-то наконец-то видит это. Не осуждает, не читает нотаций. Просто видит. — Убийственно скучно.

Она молча кивает, делает последнюю затяжку.
— Музеи тоже бывают интересными. Но только если там есть смотритель, который разрешает трогать экспонаты. А иначе — пыль и таблички "не прислоняться".

Её метафора попадает точно в цель. Я и есть тот экспонат за стеклом. А Оля… Оля стала смотрителем, который следит, чтобы стекло не было запачкано отпечатками.

— А ты что разрешаешь? — спрашиваю я, и голос звучит чуть хрипло.

Она поворачивается ко мне, отбрасывает окурок. В её глазах — тот самый огонь, которого мне так не хватало все эти годы.
— Всё, — говорит она просто. — Я разрешаю всё. Беспорядок. Шум. Смех до слёз. Ошибки. Настоящие, живые, не из учебника по корпоративной этике. Жизнь, в конце концов. Она грязная, неудобная и потрясающая. Не то, что ты строишь там, в своей золотой клетке.

Она говорит это, и мне кажется, что она говорит не со мной, а с тем парнем, которым я был лет десять назад. До ипотеки, до карьерной гонки, до этого комфортного, мёртвого болота под названием "устроенная жизнь".

— А ты не боишься, что зверь, выпущенный из клетки, сожрёт и дрессировщицу? — спрашиваю я, делая шаг навстречу. Дистанция между нами теперь — менее полуметра.
Её лицо освещает авантюрная, бесшабашная улыбка.
— Я всегда держу под рукой усыпляющую дротик, — парирует она. — На всякий случай. Но пока… пока мне интересно посмотреть, на что ты способен.

Это момент выбора. Прямо здесь, на парковке, под гул вентиляции. Я могу отступить. Сказать "ладно, увидимся завтра" и пойти к своей машине. К своей чистой, тихой квартире. К Оле, которая уже, наверное, спит или лежит, уткнувшись в телефон, в своей половине кровати.

Но я не отступаю. Я наклоняюсь. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстраняется. Она замирает, смотря мне прямо в глаза, и в её взгляде нет ни капли сомнения. Только азарт.

Этот поцелуй — не тот, крадущийся, в угол губ. Он настоящий. Глубокий, голодный, полный всех тех невысказанных слов, злости, скуки и отчаяния, что копились во мне годами. Она отвечает с такой же яростью, впиваясь пальцами в волосы у меня на затылке. Мир сужается до точки соприкосновения губ, до её тела, прижавшегося ко мне, до вкуса табака и мяты.

Когда мы наконец разъединяемся, дыхание сбито. Она не смущается. Вытирает губы тыльной стороной ладони, и в её глазах — торжество.
— Вот видишь, — выдыхает она. — Не такой уж и ручной.

Я ничего не говорю. Не могу. Просто смотрю на неё, понимая, что черта не просто переступил. Я перепрыгнул через неё с разбега, с закрытыми глазами. И обратной дороги теперь точно нет. Я только что предал всё, что было "до". Ради этого "после". Ради этого дикого, пьянящего чувства, что я — не муж, не добытчик, не уставший офисный работник. Я — мужчина. Желанный. И, кажется, свободный.

— Завтра? — только и могу выговорить я.
— Завтра, — кивает она, и её улыбка теперь — не вызов, а обещание. Обещание того, что адреналин не кончится. Что скуке пришёл конец.

Она уходит к своей машине. Я стою ещё несколько минут, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. Внутри — пустота и восторг. Пустота — потому что там, где раньше была хоть какая-то опора в виде долга и привычки, теперь зияет провал. Восторг — потому что в этой пустоте теперь можно построить что угодно. Что-то яркое, громкое, без правил.

Я сажусь в машину, но не еду домой. Еду в бар. Пью виски, один, и чувствую, как внутри вызревает новая, чудовищно удобная для меня истина: я не предатель. Я — узник, совершивший побег. И Кира не любовница. Она — освободительница. А Оля… Оля просто осталась по ту сторону тюремной стены. Сторожить опустевшую камеру.

И с этим мысленным построением, красивым и лживым, как декорация, мне становится настолько легче, что я заказываю ещё один виски. Чтобы окончательно стереть с губ привкус домашнего спокойствия и вдохнуть полной грудью воздух новой, запретной свободы.

Картонная жена

После того поцелуя на паркинге всё перестало быть игрой. Игра предполагает правила, условность, возможность остановиться. Теперь для меня правила отменились. Существовало только одно измерение: "до Киры" и "после". Всё "до" было серым, плоским, звуконепроницаемым. Всё "после" — сочным, громким, гиперреалистичным.

Я стал мастером двойной жизни. Это оказалось проще, чем я думал.

Утром, целуя Олю в щёку (губы были теперь территорией другой), я уже жил ожиданием дня. Каждая рабочая встреча, каждый кофе-брейк превращались в возможность. Наши взгляды научились говорить целые параграфы за долю секунды. Прикосновение к её запястью, когда передавал папку, оставляло на коже жгучий след на несколько часов.

Чат стал нашей параллельной вселенной, горячей и пульсирующей:
Кира (14:22): Скучаю по запаху твоего парфюма. Точнее, по тому, как он смешивается с запахом твоего раздражения на совещаниях. Адреналиновый коктейль.
Я (14:25): Опасно. Может вызвать привыкание.
Кира (14:26): Уже вызвал. И у меня нет ни малейшего желания лечиться. Когда ты сегодня освободишься? Мне нужно "согласовать смету". Очень срочно.
Я (14:30): В семь. "Смету" будем согласовывать долго и обстоятельно. Всю ночь, если понадобится.
Кира (14:31): *стикер с горящим огнём*. Жду. Привези вина. Красного. Как твои глаза, когда ты злишься.

Оля спрашивала, почему я так часто задерживаюсь. Раньше в её голосе звучала тревога, теперь — лишь плоская констатация. Я научил её не ждать. И теперь пожинал плоды: её равнодушие стало моей индульгенцией.
— Кризис на проекте, — говорил я, не глядя в глаза. — Все на нервах. Придётся ночевать в офисе.
Она кивала, её взгляд скользил по мне, будто по знакомой, но неинтересной мебели. Она же тоже была поглощена своим миром: запуском новой линейки, проблемами с поставщиками. Её отстранённость не ранила, а развязывала руки. Она и сама не скучает, — думал я, с лёгкостью монстра записывая её усталость и сосредоточенность в актив своего оправдания.

Вечера с Кирой были антиподом всему домашнему. Никакого молчаливого ужина. Мы ели в шумных, тесных барах, где музыку приходилось перекрикивать, или заказывали еду в её новую, снятую наспех квартиру — коробки с суши на полу, среди разбросанных скетчбуков и образцов тканей. Мы не "общались". Мы взрывали пространство вокруг: спорили до хрипоты о чём угодно, смеялись до слёз над глупостями, слушали музыку, которую она называла «живой», а я раньше счёл бы какофонией. Она вытаскивала из меня реакции, которые я забыл: спонтанный смех, искреннее раздражение, животную страсть. С ней я чувствовал себя не мужем, а первооткрывателем — нового мира, новой версии себя.

Однажды ночью, лежа на полу её квартиры среди хаоса, она спросила, крутя в пальцах прядь моих волос:
— Ты ей ещё не сказал?
Вопрос повис в воздухе, пахнущем вином и сексом. Я отвёл глаза.
— Сложно. Много общего… Дела, имущество.
Она тихо фыркнула.
— Дела. Имущество. Звучит, как инвентаризация в порту. А чувства? Они в какой графе?
— Не упрощай, — пробормотал я, ощущая укол стыда, который тут же постарался задавить. — Это не так просто.
— Это проще, чем ты думаешь, — сказала она, её голос внезапно потерял игривость. — Либо ты в игре, либо нет. Полутонов не бывает. Я не собираюсь вечно быть твоим "срочным проектом".

Её слова посеяли первую тревогу. В моей красивой сказке о побеге она играла роль вольной феи, не требующей обязательств. Но оказалось, она хочет большего. И я, опьянённый ею, начал давать обещания. Сначала туманные.
— Скоро. Я просто должен выбрать момент.
Потом — конкретнее.
— После сдачи текущего этапа. Не могу всё рушить в разгар апокалипсиса.

Я кормил её этими отсрочками, как кормил самого себя оправданиями. А тем временем моя двойная жизнь становилась всё изощрённее. Я стирал историю чатов, но оставлял рабочие переписки, чтобы в случае чего "всё было на виду". Я завёл вторую, простую сим-карту для звонков ей, которую прятал в отделении портфеля. Я стал виртуозом лжи, и каждый удачный обман приносил странное, гнусное удовлетворение. Я был не просто любовником. Я был агентом под прикрытием в собственной жизни.

И чем больше я врал Оле, тем больше начинал её ненавидеть. Её спокойствие, её погружённость в себя, даже её привычка аккуратно вешать полотенце стали для меня доказательствами её "картонности". Я искал и находил в ней оправдание своему предательству. Вот видишь, — думал я, — она даже не замечает, что я пропадаю. Ей всё равно. Мы уже давно чужие. Я переписывал нашу общую историю, вычёркивая моменты её попыток достучаться, оставляя только скуку и отчуждение. Это было необходимо, чтобы жить с собой.

Однажды вечером Оля, просматривая на планшете фотографии с последней выставки, спросила, не глядя на меня:
— Марк, с тобой всё в порядке? Ты как будто… не здесь.
Сердце ёкнуло. Я поднял глаза от своего ноутбука.
— Устал. Проект выматывает.
— Не только это, — она наконец посмотрела на меня. В её глазах не было подозрения. Была усталая, отстранённая наблюдательность. Как если бы она изучала сложный, но не очень интересный экспонат. — Ты стал какой-то… другой. Раздражённый. Далёкий.
— Просто много работы, — отрезал я, и в голосе прозвучала металлическая нотка, заставившая её замереть на секунду. — Не придумывай.

Она пожала плечами и вернулась к планшету. Её покорность, её готовность отступить перед моим раздражением снова взбесили меня. Почему она не лезет? Почему не устраивает сцену? Почему не даёт мне повода взорваться и высказать всё? — ярость кипела во мне. Мне нужен был скандал, чтобы свалить на неё вину за развал. А она отказывалась его давать.

В ту же ночь я написал Кире: "Всё. Решил. На следующей неделе поговорю с ней. Начинай искать нам квартиру побольше".

Сообщение было отправлено в порыве самоуверенности и отчаяния. Я ещё не говорил с Олей. Но я уже пообещал Кире. Теперь нужно было подгонять реальность под обещание. Ловушка, которую я строил для себя, щёлкнула, едва не отрубив палец.

Приглашаю в 16+ книгу моба. "По ту сторону любви в разводе" https://litnet.com/shrt/HuEb

– Ты мне изменяешь? – спрашиваю хрипло.
Муж подаётся вперёд, опирается локтями на колени.
– А вот скажи, меня кто-нибудь осудит, если я и правда стану тебе изменять? Посмотри на себя. Волосы закручены в гульку, безразмерная кофта поверх уродливой пижамы, да ещё и чего-то требуешь… Скажи, я должен радоваться, что вернулся домой? Или, по-твоему, я должен безумно тебя хотеть?
После предательства мужа мы с дочкой остались на улице без средств к существованию.
А потом оказалось, что это только начало наших проблем.

https://litnet.com/shrt/4FEb

В последний раз

Решение созрело неделю спустя после корпоратива. Я назначил Кирой "дату Х" — выходные. Сказал ей: "Всё решится". Сказал себе: Нужно сделать это красиво. Или хотя бы… цивилизованно.

Мысль о прощальном интиме пришла сама собой, как последний штрих в этом грязном деле. Символический акт закрытия. Благодарность за годы. Или, если смотреть правде в глаза, — последняя возможность взять своё, то, что принадлежало мне по праву мужа. Чтобы уж точно ничего не осталось там, в прошлом. Чтобы разорвать не только юридически, но и физически.

Я купил дорогое вино. Не то, что мы обычно пили. А такое, которое должно было сигналить: "Особенный вечер". Оля заметила бутылку, когда я зашёл домой в пятницу вечером. Я специально пришёл раньше обычного.
— Что празднуем? — спросила она, снимая фартук. Она как раз закончила разбирать поставку тканей, на столе ещё лежали образцы.
— Ничего. Просто захотелось, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Я даже попытался улыбнуться. Получилось натянуто. — Устал от всей этой суеты. Хочу просто нормальный вечер. С тобой.

Она смотрела на меня с лёгким, едва уловимым недоумением. Но в её глазах промелькнула искорка — не надежды, скорее, осторожной жажды нормальности. Она так устала от холодной войны, что даже моя фальшивая теплота показалась ей глотком воды.
— Да, — сказала она тихо. — Я тоже.

Вечер был обставлен с чудовищной театральностью. Я наливал вино, спрашивал о её дне, кивал, делал вид, что слушаю. Она, поначалу настороженная, постепенно начала расслабляться. Вино, непривычное внимание — её защита дала трещину. Она рассказывала о проблемах с поставщиком, смеялась над какой-то историей про клиентку. И я видел, как она понемногу оживает, как в её глазах гаснет привычная усталая отстранённость и появляется та самая, забытая мной, теплота. Меня от этого тошнило и разжигало одновременно. Я играл в доброго мужа, а она верила.

— Знаешь, — сказала она вдруг, опуская глаза в бокал. — Я уже думала, мы… ну. Что всё кончено. Ты был таким далёким.
— Просто работа, — соврал я, касаясь её руки на столе. Её пальцы вздрогнули. — Просто голова была занята. Прости.

Слово "прости" вышло само, как отрыжка. Я не просил прощения за будущее. Я просил его за прошлое равнодушие. Она подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. Не рыдания, а просто влажная плёнка, делающая взгляд беззащитным.
— Мне тоже надо просить прощения, — прошептала она. — Я, наверное, слишком погрузилась в свой бутик. Забыла…

— Ничего, — перебил я её, сжимая её руку. Мне было невыносимо слушать. Я не хотел её исповеди. Я хотел тишины, чтобы совершить то, зачем пришёл.

Потом была уборка со стола. Мы делали это вместе, в тишине, но уже не враждебной. Плечом к плечу у раковины. Её тело, знакомое до миллиметра, сейчас казалось и родным, и чужим одновременно. И от этого желание стало острым, почти болезненным. Не любовь. Не страсть даже. Жажда. Жажда обладания тем, что вот-вот перестанет быть моим.

В спальне свет был приглушён. Она стеснялась, как в первые годы. Отворачивалась, когда снимала одежду. Эта стыдливость, которую я когда-то обожал, а потом стал презирать за отсутствие Кириной раскованности, теперь снова тронула меня. Я притянул её к себе, и поцелуй был не таким, как с Кирой — не взрывным, не жадным. Он был глубоким, медленным, полным той самой памяти о том, как это бывало, когда мы друг друга ещё любили.