Пленная Монахиня Северного Волка

Он не улыбнулся.

— Да.

В этом «да» не было хвастовства. Он произнёс его как факт, не требующий украшений. У дерева есть корни. У реки есть течение. У Хальварда есть сила. И потому он имеет право держать то, что захватил.

Адель подумала о монастыре, о сестре Констанции, о Жанне и Элоизе, о матери Агнессе с кровью на виске. Подумала о своём отце, который когда-то решил, что младшая дочь не стоит приданого; о матери, говорившей, что жизнь в обители лучше унижения перед мужем; о священнике, убеждавшем, что послушание очищает волю. Странная, горькая ясность обожгла её. Мужчины с севера брали топором. Мужчины её земли брали словами, договорами, семейной честью и именем Бога, когда им это было удобно. Разница существовала, но не такая большая, как ей хотелось верить утром.

— Человек может потерять жизнь, — сказала она медленно, чтобы он понял хотя бы часть. — Дом. Имя. Всё, что у него есть. Но себя он не обязан отдавать добровольно.

Хальвард молчал.

Адель осторожно высвободила одну ладонь из его хватки. Он позволил. Она раскрыла пальцы, сжав в другой руке крестик, и положила маленький металл на ладонь. Крест блеснул тускло, в сером свете оврага. На нём была грязь, а в месте спайки застряла тонкая нить от её платья.

— Это не просто металл, — сказала она. — Не серебро. Не вещь для добычи. Это знак.

Хальвард посмотрел на крест. Потом на неё.

— Белый бог?

Она горько усмехнулась.

— Для тебя — белый бог. Для меня — Господь.

Он повторил с трудом:

— Господь.

Слово прозвучало неправильно, но не насмешливо. Хальвард будто пробовал чужой звук, как пробуют неизвестное оружие в руке: тяжесть, форму, пользу.

— Я дала обет, — продолжила Адель. — Обещание. Жить иначе. Быть не женой, не товаром, не наградой мужчине. Возможно, я сама не до конца понимала, чего хочу. Возможно, этот путь выбрали за меня. Но даже если так — ты не имеешь права решать, что теперь я принадлежу тебе.

Она понимала, что говорит слишком быстро. Хальвард уловил лишь отдельные слова: обет, жена, мужчина, принадлежу. Но что-то в её голосе удерживало его от немедленного ответа. Возможно, он впервые услышал не просто отказ пленницы, а стройную, упрямую стену смысла, за которой стояла не истерика и не страх, а закон, чужой его закону.

Он протянул руку к кресту.

Адель напряглась, но не отдёрнула ладонь.

Пальцы Хальварда коснулись металла осторожно. Для человека, который несколькими минутами раньше без труда тащил её сквозь двор, это движение выглядело почти странным. Он не схватил крест, не сорвал его, не поднял к глазам как трофей. Только коснулся края большим пальцем, проверяя, что вещь действительно существует, что она холодная, маленькая, не способная защитить тело, но почему-то важная настолько, что женщина готова ради неё спорить с вооружённым врагом в мокром овраге.

— Из-за этого ты бежала умирать? — спросил он.

Адель закрыла пальцы вокруг креста.

— Не только из-за этого.

— Из-за чего?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Чтобы ты не думал, будто я иду спокойно.

Хальвард долго не отвечал.

Сверху, со стороны дороги, донеслись голоса. Кто-то звал его. Имя прозвучало резко, с нетерпением. Хальвард поднял голову, но не сразу ответил. В этот момент Адель особенно ясно ощутила, насколько они отделены от остального мира: узкий овраг, ледяная вода, серый свет, связанные руки, маленький крест в ладони и человек, чьё имя уже стало для неё частью страха. Наверху были корабли, пленники, дым, добыча и война. Здесь — вопрос, который, возможно, не мог возникнуть при свидетелях.

— Адель, — сказала она.

Хальвард посмотрел на неё.

— Что?

— Моё имя. Адель.

Он повторил:

— Адель.

На его языке имя стало твёрже, потеряло мягкость, но осталось узнаваемым. Почему-то от этого в груди кольнуло сильнее, чем от верёвки на руках. До этого она была для него добычей. Монахиней. Женщиной с крестом. Теперь имя прозвучало между ними, и вместе с ним возникла новая опасность: названного человека труднее полностью превратить в вещь.

— Хальвард, — произнёс он после короткой паузы, хотя она уже знала.

— Волк, — сказала Адель.

Впервые на его лице появилось почти заметное выражение. Не улыбка. Скорее, след понимания, что прозвище дошло до неё.

— Ульв, — поправил он. — Волк.

— И ты гордишься этим?

Он задумался, будто вопрос требовал перевода не между языками, а между мирами.

— Волк не просит.

— И не спрашивает.

Хальвард опустил взгляд на её связанные руки.

— Нет.

— Значит, это правда.

Он снова поднял глаза.

— Что?

— Что волк сильный только до тех пор, пока рядом с ним все слабее.

Этого он, кажется, не понял вовсе. Или понял слишком хорошо и потому не ответил. Сверху его снова позвали. На этот раз в голосе прозвучало раздражение. Хальвард резко ответил на своём языке. Голоса стихли, но ненадолго.

Адель вдруг почувствовала, что замёрзла. Холод ручья добрался до костей. Мокрый подол прилип к ногам. На щеке саднила царапина. После короткого рывка бегства слабость навалилась разом, и ей пришлось сделать усилие, чтобы не покачнуться. Хальвард заметил это.

Он вытащил нож.

Адель отшатнулась, но он лишь взял её связанные руки и одним движением перерезал верёвку.

Освобождение было таким неожиданным, что она не сразу поняла, что может развести запястья. На коже остались красные полосы. Адель прижала руки к груди, ожидая подвоха.

Хальвард убрал нож.

— Бежать — плохо, — сказал он.

— Для кого?

Он указал вверх, туда, где за деревьями лежала дорога.

— Много людей. Не мои. Другие. Торстейн. Лес. Ночь. Волки. Ты умрёшь.

— А на корабле буду жить?

— Да.

— Как добыча.

Он помолчал.

— Пока.

Слово ударило неожиданнее угрозы.

— Пока?

Хальвард нахмурился, словно сам не был доволен тем, что сказал больше, чем собирался. Он взял её за локоть, но не грубо, и вывел из воды на сухое место у корней. Потом снял с плеча узкий шерстяной плащ, оставшийся под верхним меховым, и бросил ей.

Адель не поймала. Ткань упала на грязь между ними.

— Надень, — сказал он.

Она посмотрела на плащ. Потом на Хальварда.

— Зачем?

Он раздражённо выдохнул.

— Холод.

— Тебя заботит, что я замёрзну?

— Моя добыча не должна умереть в ручье.

Жестокие слова вернули всё на место. Адель почувствовала почти облегчение от этой ясности. Ей не хотелось видеть в нём человека, способного заметить её дрожь без выгоды для себя. Гораздо проще было ненавидеть Волка, который бережёт добычу только потому, что уже заявил на неё право.

Она не подняла плащ.

Хальвард смотрел на неё несколько мгновений, потом сам поднял ткань и набросил ей на плечи. Адель хотела сбросить, но холод победил гордость. Плащ был грубым, пах дымом, солью, кожей и самим Хальвардом. Этот запах окружил её так тесно, что стало трудно дышать.

— Я всё равно не пойду спокойно, — сказала она.

Он кивнул.

— Знаю.

В этом ответе не было злости. Только новая, почти неприятная внимательность.

Хальвард не стал снова связывать ей руки. Он поднялся по склону первым, но несколько раз останавливался, ожидая, пока Адель выберется следом. Когда ей пришлось ухватиться за корень, чтобы не поскользнуться, он протянул руку. Она не приняла помощь. Вскарабкалась сама, порвав край платья ещё сильнее. Хальвард не настаивал.

Наверху их ждали трое северян. Один из них — молодой воин с кровью на щеке — рассмеялся, увидев, что пленница возвращается без верёвки и в плаще Хальварда. Он что-то сказал, явно двусмысленное, судя по тому, как усмехнулся второй. Хальвард ответил так тихо, что Адель не разобрала даже интонации. Улыбки исчезли.

Торстейн стоял у дороги, сложив руки на груди. Его разбитое лицо потемнело от злобы. Он смотрел не на Хальварда, а на плащ, лежавший на плечах Адель. Затем перевёл взгляд на её свободные руки.

— Ульв, — сказал он резко.

Хальвард остановился.

Между ними повисла тишина. Смысл слов, которыми обменялись мужчины, ускользал от Адель, но она уловила главное: Торстейн недоволен. Не просто тем, что Хальвард забрал пленницу. Теперь его раздражало, как именно Хальвард это делает. Добычу не водят без верёвки. Добыче не дают плащ. С добычей не возвращаются из оврага после долгого разговора.

Хальвард произнёс несколько слов.

Торстейн сплюнул на землю.

Хальвард сделал шаг к нему.

Этого оказалось достаточно.

Рыжебородый отвернулся первым.

Когда они вернулись к остальным пленникам, Адель почувствовала на себе множество взглядов. Сестра Констанция не спросила, что произошло. Только увидела несвязанные руки, плащ на плечах и перекрестилась так незаметно, что это могло показаться случайным движением. Мать Агнесса смотрела дольше. В её взгляде читалась тревога, но не осуждение.

Адель села рядом с Констанцией.

— Ты ранена? — спросила сестра.

— Нет.

— Он бил тебя?

Адель покачала головой.

Констанция посмотрела на плащ.

— Это его?

— Да.

— Почему?

Адель сжала крестик в ладони. На коже ещё оставалось ощущение чужих пальцев, осторожно коснувшихся металла.

— Не знаю.

Это была правда.

Пленных снова погнали к реке. На этот раз Адель шла сама, без верёвки на руках. Один из северян попытался указать на это Хальварду, но тот бросил короткий ответ, и больше вопрос не поднимался. Формально ничего не изменилось. Она всё ещё была пленницей. Её вели к кораблям. Дом за спиной горел. Свобода осталась в овраге, среди мокрых корней и мутной воды.

Но что-то сдвинулось.

Хальвард больше не шёл далеко впереди. Он двигался сбоку, на расстоянии нескольких шагов, будто невзначай закрывая её от Торстейна и других мужчин. Адель замечала это и злилась на себя за то, что замечает. Защита не отменяла плена. Плащ не превращал захватчика в спасителя. Перерезанная верёвка не возвращала выбора. Она повторяла это мысленно, как молитву, чтобы не позволить страху и усталости исказить правду.

У самой реки ветер стал сильнее. Он гнал к берегу запах воды, рыбы, смолы и мокрого дерева. Драккары покачивались у пристани. На одном уже складывали добычу, на другом сидели раненые. Несколько северян смеялись у костра, разделывая тушу овцы. Жизнь их похода текла дальше, не задержанная гибелью монастыря.

Адель остановилась на мгновение перед ближайшим кораблём.

Она никогда прежде не была на таком судне. Узкий корпус казался слишком лёгким, почти хрупким для большой реки и множества людей. Резная звериная голова на носу смотрела вперёд с открытой пастью. Вдоль борта висели щиты. Внутри лежали вёсла, мешки, оружие, чужие сундуки. Теперь там должно было найтись место и для неё.

Хальвард встал рядом.

— Иди, — сказал он.

Адель посмотрела на доску, переброшенную с берега на борт. Потом на воду. Сена текла мимо, равнодушная к дыму, телам, молитвам, добыче и именам. Та же река, на которую она смотрела утром с башни. Утром она ещё была сестрой Адель из маленького монастыря у берега. Теперь она стояла в плаще северянина, со следами верёвки на руках и крестом, спрятанным в кулаке.

— Я иду не потому, что признаю твоё право, — сказала она.

Хальвард, вероятно, понял лишь часть, но не перебил.

— Я иду, потому что сейчас у меня нет силы уйти. Это не одно и то же.

Он смотрел на неё долго. Потом произнёс:

— Не одно.

Адель подняла голову. Ей показалось, что он просто повторил знакомые слова, не осмыслив их. Но в его взгляде больше не было того прежнего спокойного права собственника. Там появилось другое: недоумение, раздражение и интерес. Так смотрят не на чашу и не на коня. Так смотрят на закрытую дверь, за которой кто-то говорит на незнакомом языке, и человек вдруг понимает, что дверь можно не только выбить.

Её можно попытаться открыть.

Адель ступила на доску.

Она не знала, что ждёт её впереди. Париж, север, продажа, смерть, новый побег или долгая жизнь среди чужих людей. Но, поднимаясь на корабль Хальварда, она сжала крестик так крепко, что край впился в ладонь. Боль была маленькой, ясной и собственной.

Пока она чувствовала её, Адель знала: не всё в ней захвачено.

Глава 4. На корабле язычников

Доска под ногами прогнулась.

Адель остановилась на полпути между берегом и кораблём, хотя Хальвард стоял позади и уже мог одним движением заставить её идти дальше. Внизу, между тёмным бортом драккара и размытым весенней водой берегом, плескалась Сена. Она была совсем близко. Мутная, холодная, с мелкими щепками и чёрными хлопьями сажи на поверхности. Если бы Адель сейчас шагнула в сторону, если бы просто бросилась вниз, связав себя с рекой последним свободным решением, то, возможно, никто не успел бы схватить её прежде, чем тяжёлое платье намокнет и потянет ко дну. Мысль мелькнула не как желание, а как проверка края: вот он, последний выход, всегда где-то рядом, если человек не видит иной дороги.

Хальвард, будто прочитав не мысль, а едва заметное движение её плеч, произнёс:

— Нет.

Слово прозвучало спокойно. Не просьба, не приказ даже, а сухое обозначение границы.

Адель не обернулась.

— Ты не знаешь, о чём я думаю.

— Знаю.

Она всё-таки повернула голову. Он стоял на берегу, опираясь одной рукой на щит, другой придерживая край доски, чтобы она не смещалась под ногами. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и теперь Адель впервые ясно увидела усталость на его лице: сажа у виска, грязь на щеке, засохшая кровь возле царапины, появившейся в овраге. Вчера, если бы кто-то сказал ей, что утром она будет различать на лице северянина такие подробности, Адель сочла бы это бредом больного. Но вчерашнего мира больше не существовало.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — сказала она.

Хальвард посмотрел на воду, потом снова на неё.

— Знаю. Ты не падаешь. Ты дерёшься.

Слова на языке франков давались ему тяжело, но смысл был ясен. Он не считал её склонной к самоубийству. Считал склонной к сопротивлению. Почему-то это ранило сильнее, чем грубое недоверие. Даже враг уже успел увидеть в ней черту, которую дома и в монастыре многие принимали за упрямство, неудобство или не до конца смирённую гордыню.

— А если я всё же упаду? — спросила Адель.

— Вытащу.

— А если не успеешь?

— Успею.

Он произнёс это так, будто спорить было не о чем. Адель на мгновение представила: холодная вода, тяжесть мокрой ткани, руки, хватающие за волосы или за ворот, рывок вверх, кашель, унижение, чужой смех. Нет, даже смерть он не отдаст ей просто так, если решит, что она принадлежит его доле.

Она шагнула на корабль.

Борт оказался ниже, чем ей представлялось с берега. Драккар не был высокой крепостью на воде; наоборот, он казался почти открытым, беззащитным перед ветром, дождём и стрелами. Внутри тянулись поперечные скамьи для гребцов. Между ними лежали мешки, свёртки, шкуры, оружие, деревянные чаши, мотки верёвок, бочонки, снятые с монастырского склада, и чужие вещи, уже потерявшие хозяев: женская пряжка с голубой эмалью, детская деревянная лошадка, маленький медный подсвечник, треснувшая миска. У носа лежали копья и несколько круглых щитов. У кормы стоял человек с седыми висками и широкими плечами; он проверял рулевое весло и почти не смотрел на пленников, как не смотрят на груз, пока он не мешает равновесию.

Адель заставили сесть ближе к середине корабля, возле борта. Хальвард не связал ей руки снова, но положил свой щит так, что он отделял её от прохода к носу, а сам сел неподалёку. Расстояние между ними было достаточно большим, чтобы он не касался её, но достаточно малым, чтобы никто иной не мог приблизиться незаметно. Адель ненавидела эту точность. В ней было слишком много расчёта и слишком мало обычной грубой небрежности, за которую проще держаться сердцем.

Других пленников распределяли по соседним кораблям. Сестру Констанцию увели на драккар с полосатым парусом, стоявший чуть ниже по течению. Марту поддерживали под руки две крестьянки; она едва шла и всё время держалась за перевязанное плечо. Мать Агнессу Адель увидела только мельком: настоятельницу вместе с несколькими старшими монахинями посадили на другой корабль, где уже лежали мешки с зерном и сидели связанные мужчины. Когда мать Агнесса проходила по берегу, она подняла голову и нашла Адель глазами. Не благословила открыто, не крикнула, не попыталась подойти. Только посмотрела — долго, прямо, с той суровой нежностью, которую Адель прежде редко умела принимать.

Адель сжала крестик под плащом Хальварда.

Она хотела вернуть ему плащ. Хотела сбросить чужую шерсть, не носить запах дыма, соли и мужской кожи. Но после оврага холод всё ещё сидел в костях, а ветер на реке пробирал сквозь мокрый подол. Гордыня, как выяснилось, тоже имеет предел, особенно когда пальцы немеют, а зубы грозят застучать так громко, что услышат враги.

На корабль поднялись ещё двое пленных: пожилой крестьянин с разбитой бровью и мальчишка лет четырнадцати, вероятно, чей-то подмастерье. У мальчишки были слишком большие для худого лица глаза. Он пытался не смотреть на северян и всё время теребил край рукава. Один из воинов толкнул его к Адель, и тот сел рядом, сгорбившись, будто надеялся стать меньше собственного страха.

— Как тебя зовут? — тихо спросила Адель.

Мальчик вздрогнул.

— Мартен.

— Ты ранен?

Он покачал головой, потом, будто испугавшись собственной лжи, показал ладонь. Кожа была содрана о камень, но рана неглубокая.

— Это можно промыть. Потом.

— Они нас продадут? — спросил он почти беззвучно.

Адель посмотрела на Хальварда. Тот разговаривал с седовисым кормчим и, казалось, не слушал, но она уже не была уверена, что может судить о его внимании.

— Не знаю.

— Мой отец говорит, северяне режут тех, кто не может работать.

— Твой отец здесь?

Мартен замолчал. Ответ стал ясен без слов.

Адель не нашла утешения. До этого утра ей казалось, что в самые страшные минуты она будет знать, какие слова нужно сказать. Псалмы, молитвы, обещания Царства Небесного, наставления о терпении. Всё это существовало в книгах, в проповедях, в спокойные дни возле постели умирающего старика, который прожил жизнь, вырастил детей и теперь просил только, чтобы ему принесли воды. Но что сказать мальчику, чей отец, возможно, лежит у ворот монастыря или сгорел в собственном доме? «Не бойся»? Ложь. «Господь милосерден»? Истина, которая сейчас может прозвучать жестокостью. «Терпи»? Разве ребёнок сам не понимает, что ему больше ничего не остаётся?

Она осторожно положила ладонь поверх его содранных пальцев.

— Смотри на меня, когда станет страшно, — сказала Адель. — Не на них. Не на реку. На меня. Так легче.

Мартен кивнул. Слишком быстро, слишком послушно.

С берега отвязали канат. Несколько воинов оттолкнули драккар длинными шестами. Корабль дрогнул, отошёл от грязной кромки берега, и между ним и землёй появилась полоса воды. Маленькая сперва, потом шире. Адель смотрела на неё так, будто именно в этой полосе исчезали последние остатки прежней жизни. Берег с обгоревшей травой, люди, дымящийся монастырь за деревьями, дорога, по которой её вели, — всё начало медленно отдаляться.

Вёсла опустились в воду.

Первый общий удар прошёл по кораблю, как дыхание большого зверя. Драккар скользнул вперёд. Вода зашуршала вдоль борта. Адель не удержалась и схватилась за край скамьи. Сена подхватила судно, и мир, неподвижный до этого, вдруг стал движущимся. Берег поплыл назад. Дым вытянулся длинной полосой. Крики у пристани стали глуше. Драккары один за другим отходили от берега, выстраиваясь на реке, словно стая тёмных птиц.

На носу кто-то запел.

Голос был низкий, хриплый, без привычной церковной стройности. Другие подхватили не сразу. Песня шла не вверх, как молитва, а вперёд — в ритм вёсел, в воду, в плечи гребцов. Адель не понимала слов, но слышала в них не только радость победителей. Там был труд, усталость, хвастовство, память о доме и что-то грубое, почти насмешливое по отношению к смерти. Северяне пели, пока берег с разорённым монастырём уходил за изгиб реки.

Адель хотела ненавидеть эту песню.

И ненавидела.

Но вместе с тем не могла не замечать, что поёт не безликое войско чудовищ, а люди, у каждого из которых есть голос. Один сбивался и смеялся. Другой хрипел, потому что сорвал горло. Третий не пел вовсе, только двигал веслом и смотрел на свою перевязанную руку. Молодой воин с кровью на щеке, тот самый, что смеялся над ней у огорода, теперь сидел напротив пожилого северянина и давал ему кусок хлеба. Хлеб был монастырский. Испечённый вчера руками сестры Беатрисы. Молодой разломил его пополам, одну часть оставил себе, другую сунул товарищу. Старший взял, проворчал что-то, и оба усмехнулись.

Адель отвернулась.

Она не хотела видеть этого. Не хотела знать, что человек, который час назад мог стоять у ворот с мечом, теперь делит хлеб. Не хотела замечать, как один северянин осторожно подтягивает повязку на бедре другого, чтобы не причинить лишней боли. Не хотела слышать, как кто-то тихо произносит имя павшего товарища, сидя у борта и глядя на воду, а двое рядом молча касаются его плеча. Всё это не отменяло убийств. Не возвращало Пьера к его жене. Не поднимало брата Матфея. Не очищало руки, грабившие часовню. Но простая картина мира — там люди, здесь звери — начинала трескаться, и Адель злилась на эти трещины так, будто сама была виновата в их появлении.

Убийца не обязан всё время выглядеть убийцей.

Эта мысль оказалась невыносимой.

Хальвард сидел у борта чуть впереди, держа на коленях небольшой камень и точильный брусок. Он чистил лезвие топора от засохшей крови. Делал это тщательно, сосредоточенно, без удовольствия и без отвращения. Когда с лезвия сошла тёмная корка, он вытер металл куском ткани — возможно, когда-то частью чьего-то покрывала, — проверил пальцем край и убрал топор у бедра. Потом достал из мешка грубый хлеб, отломил кусок и протянул Адель.

Она не взяла.

Он держал хлеб некоторое время. Потом положил его на скамью рядом с ней.

— Ешь.

— Это из нашего монастыря.

Хальвард посмотрел на хлеб, словно не сразу понял, почему происхождение пищи должно помешать голодному человеку.

— Хлеб.

— Украденный хлеб.

Он нахмурился, подбирая слова.

— Взятый.

— Украденный.

— Мы взяли.

— А те, кто пёк его, теперь голодны или мертвы.

Эту фразу он почти не понял. Но понял выражение её лица. Хальвард перевёл взгляд на Мартена, затем обратно на Адель. После короткой паузы он взял хлеб, разломил на две части, одну протянул мальчику, вторую снова положил рядом с Адель.

Мартен посмотрел на неё, ожидая разрешения.

У Адель сжалось горло.

— Ешь, — сказала она.

Мальчик схватил хлеб и начал жевать слишком быстро, давясь сухой коркой. Ему было всё равно, чей это хлеб. Живые едят то, что есть. Мёртвые не возвращают украденного отказом от пищи.

Адель ненавидела собственную разумность, когда всё же подняла кусок. Она не могла позволить себе ослабеть. Не сейчас. Не среди чужих людей. Не рядом с человеком, который уже решил, что её жизнь находится в пределах его руки. Она ела маленькими кусочками, почти не чувствуя вкуса. Хлеб был вчерашний, плотный, с тмином. Сестра Беатриса всегда добавляла тмин весной, когда оставалось мало хорошей муки, и говорила, что так кажется сытнее.

Адель проглотила кусок вместе со слезами, которые не позволила себе пролить.