Когда рушится все

Она убиралась досконально. Вкладывая всю свою энергию в это отвлечение. Она не хотела с ним разбираться, не хотела нарушать молчание и сталкиваться с уродливой правдой, но груз всего невысказанного тянул ее. Она обернулась и увидела его, прислонившегося к стойке, скрестившего руки на груди, с темными, закрытыми глазами.

Они смотрели друг на друга долгий миг, воздух сгустился от всего, что она хотела сказать, и всего, что он, очевидно, слышать не желал.

Наконец, она выдохнула слова:
— Как долго?
Голос ее был тих, но боль в нем была неоспорима.

Марк фыркнул, качая головой, будто это она была неразумной.
— Вика, это не важно. Многие мужчины так делают. Такое случается. Я же не делаю ничего такого, чего не делала бы половина знакомых нам парней.

Давление ее пустоты и горя было невыносимым. Оно медленно стирало ее в порошок, превращало в ничто. И с каждым днем оно выедало ее изнутри все больше, пока от нее не остались лишь осколки — хрупкие воспоминания о женщине, которой она была, и о жизни, которая казалась ей настоящей.

— Это важно, — настаивала она. Ее голос дрожал. Она сглотнула и повторила громче. — Это важно. Это важно для меня.

Он пожал плечами, его тон был развязным, пренебрежительным.
— Вика, ты раздуваешь из мухи слона… Такова жизнь.

Она чувствовала, как растворяется в жизни, сломавшей ее. Но на самом дне, среди пепла ее достоинства и растраченной любви, родилась новая ярость. Несокрушимая. Та, что не позволила ей рассыпаться окончательно. Она почувствовала, как сжимается грудь, ее ногти впились в ладони.
— Ты говоришь, что я должна просто смотреть в другую сторону, пока ты… ты предаешь все, что мы так долго строили вместе?

— Предаю? — он снова фыркнул, закатывая глаза. — Боже, Вика, ты слишком драматизируешь. Ничего не меняется. Я возвращаюсь домой к тебе, разве нет? И я здесь для детей. Что тебе еще нужно?

Слова достигли ее сквозь тупую боль — новый, точный удар. Она ухватилась за край стола, пытаясь вдохнуть сквозь стену полного безразличия. Еще секунда — и Вика рассыпится. Человек перед ней казался незнакомцем, версией Марка, которую она никогда не знала — или, возможно, отказывалась видеть.
— Мне нужно уважение, Марк. Мне нужна честность. Я думала… я думала, это то, что у нас было.

Марк вздохнул, словно она изматывала его своим упорством.
— Слушай, я не ожидал, что ты узнаешь, особенно после той сцены, свидетелем которой ты стала сегодня, и это была моя ошибка, но не обязательно делать из этого конец света, ясно?

Ее рот приоткрылся, и тошнотворное, пустое чувство расползлось по груди.
— Марк, ты изменил мне. Ты нагло врал, и теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что это я создаю проблему?

— Потому что это так, — резко парировал он, и в голосе зазвенела твердая нотка. — У нас хорошая жизнь, Вика. Семья, дом. И ты готова все это выбросить?

В Вике не осталось ничего, кроме взгляда, который она, как щит, выставила навстречу ему. Даже дыхание замерло, превратившись в ледяной ком в груди. И тогда, сквозь эту искусственную глыбу тишины, пробился горький, неверующий смешок.

— Выбросить? — повторила она, и голос ее дрожал от смеси смятения и неверия. — Марк, ты выбросил все это в тот момент, когда решил, что трахать других женщин важнее нашего брака, важнее обещаний, что мы дали, важнее нашей семьи.

Он открыл рот, чтобы возразить, но она перебила его, слова лились ровно и решительно.

— Ты себя слышишь? Ты думаешь, это я что-то выбрасываю? Ты даже не дал мне выбора. Ты взял и разорвал все это в клочья сам — не подумав ни секунды, как это отразится на мне и на детях. Ты решил, что стоит рискнуть всем, что мы построили, потому что тебе… что? Скучно? Нужен был «перерыв» от собственной семьи?

Ее мысли кружились, уворачиваясь от одного тайного, ядовитого и неотступного вопроса: а что, если он изменил, потому что я не так красива, как она? Идея была такой сырой, такой мучительно интимной, что даже формирование этих слов в голове казалось предательством по отношению к самой себе.

Она не могла представить, чтобы произнести это вслух. И уж точно не этому человеку, за которого она вышла замуж.

Лицо Марка напряглось.
— Я отдал все, чтобы содержать нашу семью, чтобы обеспечивать тебя, детей, чтобы мы ни в чем не нуждались.

Она покачала головой, сглатывая комок, подступивший к горлу.
— Тебе даже не жаль. Ты не видишь, что ты сделал со мной, с нашей семьей.

Тишина между ними растянулась, густая и горькая, ее слова повисли в воздухе. Вика наконец осознала, что он не собирается извиняться, не собирается пытаться все исправить. Он просто хотел ее покорности, ее молчания, чтобы поддерживать фасад, пока он делал что хотел.

Она смотрела на незнакомца.

Вика сидела одна в спальне. Дело было не только в измене, не только в секретах или во лжи. Дело было в осознании, что Марк на самом деле не считал, что это должно быть важно для нее.

Впервые Вика задумалась, нравилась ли она Марку вообще. Она точно знала, что он ее не уважает, но что, если все это время он смотрел на нее не с любовью или восхищением, а с раздражением со снисхождением, словно ее присутствие было грузом, который ему приходилось нести. Она видела это в том, как он отмахивался от ее боли, как принижал ее отчаяние, его слова источали презрение, будто это она создавала ему трудности.

И это было ее самым сокрушительным горем: осознание, что даже если она простит его, это будет означать оставаться замужем за человеком, который видит в ней нечто маленькое, жалкое, неудобное, кого-то, кем можно манипулировать, а не любить.

Неужели она делила свою жизнь с человеком, который не испытывал искренней радости от того, кем она была? Неужели он не чувствовал настоящей теплоты к женщине, которую когда-то клялся любить?

Вика вытерла слезы с лица. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, прижав ладони к щекам, словно могла стереть следы своей боли.

Он предал не только ее тело и ее доверие; он предал ее дух, самую суть того, кем она была, и эта рана была глубже любой измены.

Предательство казалось бесконечным, раной, что шла дальше сердца, прорезая самую суть ее существа. Слезы текли из нее, словно вся боль и гнев, что она сдерживала, наконец вырвались на свободу.

Она прижалась лицом к подушке, заглушая звук своих рыданий, отчаянно пытаясь не дать детям услышать, почувствовать боль, что разрывала ее изнутри.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вика медленно открыла глаза. На одно драгоценное мгновение ее сознание было блаженно пустым, тело расслабленно покоилось на простынях, но потом ее накрыло — воспоминание, острое и неумолимое, обрушилось, словно ледяная волна.

Предательство. Предательство Марка.

Все разом нахлынуло, наполнив грудь знакомой болью, тошнотворным, сосущим чувством, поселившимся в ней с того самого дня. Живот свело, в горле встал ком, пока она лежала, и груз реальности тяжело опустился на нее, делая кровать слишком большой, слишком пустой, а тишину — слишком громкой.

Она снова закрыла глаза, словно это могло стереть память, отменить то, что она узнала. Но оно было здесь, незыблемое, как камень, — их прежняя жизнь расколота, и ничто не могло это отменить.

Марк не пришел прошлой ночью в спальню, а теперь она слышала, как он ходит внизу. Она прислушалась, затаив дыхание, пока входная дверь не открылась и не захлопнулась. Он просто ускользнул, вместо того чтобы встретиться с ней лицом к лицу.

Она подтянула одеяло до подбородка, свернувшись калачиком, и ощутила пустую боль, вспомнив те утра, когда пробуждение рядом с ним было утешением, обещанием. Теперь у нее осталась лишь эта пустая кровать и напоминание обо всем, что она потеряла.

Дети скоро встанут, и ей нужен был план, способ уберечь их от грядущих потрясений. Боль от отсутствия Марка, от его предательства, застряла в груди комом.

Она села на кровати, чувствуя, как волна грусти превращается во что-то иное — в решимость. Она хотела хоть какого-то контроля над ситуацией, для себя и детей.

Сознание прояснилось, когда она потянулась за телефоном и пролистала до знакомого контакта лучшей подруги, Арины. Она на мгновение заколебалась, готова ли она произнести слова вслух, но затем тапнула по номеру и поднесла трубку к уху.

Раздалось два гудка, прежде чем Арина сняла трубку, ее голос был теплым и сонным.
— Привет, Вик. Как дела?

Вика вздохнула, сглатывая ком в горле.
— Арин… плохо. Мне нужно поговорить.

Тон Арины мгновенно переменился, сонливость как рукой сняло.
— Конечно. Что случилось?

Вика взглянула на часы, прикидывая, сколько времени у нее есть, прежде чем дети ввалятся в комнату. Она заставила себя заговорить, ее голос был чуть громче шепота.
— Это Марк. Я узнала… Я узнала, что он мне изменяет.

На том конце провода повисла пауза, и она буквально почувствовала сквозь трубку шок Арины.
— Господи, Вика, — наконец выдохнула Арина, и в ее голосе смешались участие и гнев. — Какой ужас! Ты как?

Вика прижала ладонь ко лбу, закрывая глаза от наворачивающихся слез.
— Не знаю. Мне кажется, я еще до конца не осознала. Он… он не пришел прошлой ночью в спальню. И, похоже, ушел на работу, не сказав ни слова. Словно ничего не изменилось.

Голос Арины стал мягче.
— Вика, как тебе помочь? Хочешь, я приеду?

Это предложение согрело ее, и на мгновение груз на груди ослаб, утешенный преданностью подруги.
— Возможно, да. Дети скоро встанут, и я не знаю, как я буду… То есть, я хочу уберечь их от этого, но я даже не знаю, с чего начать.

— Тебе не нужно делать это одно, — твердо сказала Арина. — Я буду через двадцать минут. Вместе во всем разберемся, ладно?

Вика кивнула, хотя Арина не могла ее видеть.
— Спасибо. Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Я с тобой, — ласково ответила Арина. — Что бы тебе ни понадобилось, мы через это пройдем. Обещаю!

Арина оказалась вихрем эффективности, управляясь с утренним хаосом с такой легкостью, что Вика чувствовала и благодарность, и восхищение. Она помогла Левушке надеть кроссовки, проверила, собран ли ланч-бокс, и выпроводила его за дверь с теплой улыбкой и объятиями, словно сегодня был самый обычный день. Она взяла за руку Софию и, взяв машину Вики, отвезла ее в садик, перед уходом мягко сжав Вику за плечо — безмолвное обещание, что скоро вернется.

Вика сидела в тишине пустого дома, позволяя себе предаться горю, ощутить острые грани своего разбитого сердца. Но она пообещала себе, что жалеть себя будет только до этого момента. Она — мать, и у нее есть работа.

На нервный срыв не было времени, ей не позволительно было развалиться на части. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как грусть осела где-то глубоко, сдерживаемая ею. Вика собралась с духом, чтобы двигаться вперед, пусть хотя бы на чуть-чуть.

Рабочий день прошел как в тумане, ее обычная собранность сменилась оцепенением и отстраненной болью. Она сидела за столом, уставившись в таблицы, не имевшие смысла, печатая ответы на письма, которые едва помнила.

Ее мысли снова и снова возвращались к тому утру, к поддерживающему присутствию Арины, к неуверенности во взгляде Льва, когда он почувствовал ее хрупкое настроение, к сладкому, ничего не ведающему смеху Софии, когда та ковыляла за Ариной. Вика думала об отсутствии Марка.

Она не могла отделаться от подавляющей тяжести того, что ждало ее впереди, и впервые позволила себе подумать о том, что будет означать по-настоящему — окончательно уйти.

К обеду она поддалась импульсу, тянувшему ее с самого рассвета. Она ввела в строку поиска «как подать на развод», ее пальцы слегка дрожали, словно нажатием «Enter» она переступала невидимую черту.

Информация развернулась перед ней: пошаговые руководства, списки необходимых документов, советы по оформлению опеки, финансовой подготовке, судебным издержкам. Каждая прочитанная статья, каждый просмотренный список приносили странную смесь страха и решимости, утверждая ее путь так, что было одновременно ужасающе и воодушевляюще.

К концу рабочего дня она, возможно, ничего и не сделала для службы, но приобрела нечто существенное: план. Она больше не просто горевала; она готовилась, начинала возвращать свою жизнь на своих условиях.

Вечером она ждала, когда Марк вернется домой, ее решение застыло, как камень. Дети были у ее матери, что давало им пространство и уединение, и она знала, что это единственный путь вперед. К тому времени, как он вошел в дверь, она была готова — ее взгляд был твердым, голос ровным, а собранная сумка стояла у входа, словно немое объявление обо всем, что она решила положить конец.

Марк вошел в дом, и его обычная небрежная улыбка исчезла, как только он увидел свой упакованный чемодан у двери. Он поднял взгляд на нее, ждущую в гостиной, и положил ключи, в его выражении лица мелькнула тень нерешительности.

— Вика, — начал он, и в голосе прозвучала осторожность, — что-то случилось?

Она вздохнула, встречая его взгляд со спокойствием.

— Да, Марк. Случилось.

Он переступил с ноги на ногу, скрестив руки в защитной позе.
— Это из-за вчерашнего? Я же сказал, что дам тебе время прийти в себя. Не говорю, что это легко, но…

Она резко прервала его, ее голос был ясным и твердым.
— Я не собираюсь это «переживать». И не тебе решать это за меня. То, что от нас осталось… оно сломано, Марк. И я не могу больше оставаться в этом браке.

На мгновение он просто уставился на нее, и на его лице проступило неверие.

— Вика, включи мозги. У нас семья. Ты правда готова все это выбросить на помойку, потому что твои чувства задеты?

Слова ударили ее словно пощечина, этот пренебрежительный тон ранил глубже, чем она ожидала. Ее грудь начала сжиматься от гнева.

Вика сделала шаг ближе, ее голос стал тихим, но насыщенным яростью.
— Мои чувства задеты? — прошипела она, и в глазах вспыхнули молнии. — Ты предал меня, Марк. Ты разрушил нашу семью в тот миг, когда решил, что тебе мало лишь меня. Не смей же сводить это к тому, что я «обижена». Это касается обетов, которые ты нарушил, и жизни, которую ты разорвал в клочья, не задумываясь.

Марк воздел руки, его тон был спокойным.
— Вика, успокойся. Ты не в себе.

Волна ярости заставила ее руки задрожать. Успокоиться? Слова отдались эхом в сознании, раздувая огонь в груди. Она шагнула к нему, ее голос стал ледяным и дрожащим.
— Успокоиться? Ты уничтожаешь все, что мы строили, и у тебя хватает наглости говорить мне успокоиться? Как ты смеешь? Ты не имеешь права стоять здесь и строить из себя голос разума.

Жар гнева придал ей сил, и следующие слова прозвучали четко и ровно.
— Ты сделал свой выбор, Марк. А теперь я делаю свой. Я подаю на развод.

Он фыркнул, но в глазах мелькнула паника.
— Развод? Брось, Вика, будь серьезнее.

— Я никогда не была так серьезна, — ответила она, и голос ее не дрогнул. — Я не буду жить так, притворяясь, что все нормально. Ты хочешь, чтобы я смотрела в другую сторону, чтобы я продолжала жить, будто ничего не изменилось? Нет, Марк, все изменилось.

Он шагнул ближе, и его выражение сменилось на злость.
— И все? Ты просто уходишь?

Глаза Вики сузились, челюсть сжалась, она покачала головой, и голос ее зазвенел, как сталь.
— Нет, — выдохнула она, и каждое слово было пропитано гневом. — Ты ушел в тот миг, когда решил, что тебе мало лишь меня. А я просто оформляю это документально.

Она сделала успокаивающий вдох, сдерживая дрожь в голосе.
— Я остаюсь здесь с детьми. Я поговорю с юристом, чтобы обеспечить их защиту, и да, ты сможешь их видеть, но для тебя здесь все кончено. Ты больше не имеешь права называть этот дом своим.

Его челюсть напряглась, затрепетала мышца, пока он пытался сдержать гнев.
— Хорошо, — прошипел он, и голос его стал низким и озлобленным. — Хочешь играть жертву — играй. Но ни на секунду не думай, что ты сама невиновна в произошедшем. Я не хочу, чтобы этот брак распался. Это ты разрываешь нас на части.

Вика почувствовала, как жар поднимается в груди, ее руки сжались в кулаки, а пульс застучал в висках, и каждый удар сердца подливал масла в огонь, от которого кожа покрылась мурашками, а дыхание стало частым и резким.

— Мне больше не важно, что ты думаешь, Марк. Я делаю это для себя и для детей. Они заслуживают мать, которая не предает себя ради поддержания образа счастливой семьи.

Перед сном Вика читала Левушке и Софии их любимые сказки, но ни тот, ни другая, казалось, не хотели успокаиваться. Лев то и дело поглядывал на дверь с задумчивым видом, словно ждал, что вот-вот войдет кто-то еще. София прижималась к ее руке, а ее маленькие пальчики рисовали узоры на рукаве.

— Мам? — наконец спросил Лев, его голосок был тихим и неуверенным.

— Да, родной? — она старалась говорить ровно, готовясь к удару.

— А папа когда придет? — слова его были тихими, но легли на ее грудь тяжелым камнем.

Вика сглотнула, и сердце ее сжалось от боли. Она уже пыталась объяснить им обоим, что Марк какое-то время будет жить отдельно. Она пыталась дать им достаточно информации, чтобы успокоить, но не перегрузить.

— Папа… какое-то время не будет здесь жить, — напомнила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Но он вас обоих очень любит и будет с вами видеться.

Лицо Льва омрачилось, он нахмурился, уставившись на свои руки.
— Но почему он не может остаться тут? — спросил он, и голос его задрожал.

Вика протянула руку, отстранила прядь волос с его лица, чувствуя, как боль скручивает ее изнутри.
— Иногда взрослым нужно разобраться кое с чем самим. Это не значит, что он любит вас меньше, — прошептала она.

София подняла на нее свои большие глаза, полные серьезности.
— Но я хочу, чтобы папа был тут, — пробормотала она, прижимаясь лицом к плечу Вики. — Я скучаю по нему.

— Знаю, лапуля, — сказала Вика, крепко обнимая ее, чувствуя маленькое сердечко Софии у своей груди. — Я тоже по нему скучаю.

Они сидели так некоторое время, Вика прижимала их к себе и гладила по волосам. Под пеленой горя в ней кипела ярость, сжимаясь в груди с каждым маленьким, доверчивым взглядом, который они ей бросали. Она хотела уберечь их от боли, вобрать ее всю в себя, чтобы им никогда не пришлось это чувствовать, но знала, что это невозможно. Марк оставил им эту боль, эту пустоту, и она горела от гнева при мысли, что он заставил их нести последствия его поступков.

В конце концов, она уложила их, шепча тихие слова утешения, пока их глаза не начали закрываться. Вика, глядя на их маленькие безмятежные лица, начала гадать, сможет ли она когда-нибудь заполнить пустоту, что оставил после себя Марк.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Марк лежал, запутавшись в простынях, пытаясь отдышаться. Его пульс все еще бешено стучал после кульминации. Физическое наслаждение, еще секунду назад всепоглощающее и яркое, уже таяло, ускользало сквозь пальцы, словно песок. Он закрыл глаза, позволяя себе задержаться в тепле момента, в удовлетворении, которое, как всегда, казалось, должно было быть достаточным, но стоило ему остаться лежать, уставившись в потолок, как знакомое чувство пустоты принялось подкрадываться вновь, оседая где-то глубоко в груди.

Он перевернулся на бок, натягивая простыню, ощущая, как тишина сгущается вокруг, густая и удушающая. Лежавшая рядом женщина что-то пробормотала низким мягким голосом, но он едва разобрал слов. Он даже не мог вспомнить ее имени. Внутри поднималась тошнотворная волна, непонятное напряжение, ощущение чего-то недостающего, от которого невозможно было избавиться. Он почувствовал, как в уголках глаз защекотали предательские слезы, и, сам не заметил, как, по его щеке скатилась слеза — горячая и неожиданная.

Он поспешно смахнул ее, сжавшееся горло мешало дышать, накатывали волны стыда и растерянности. Почему он так себя чувствовал? Он пришел сюда за разрядкой, за бегством. Он убеждал себя, что мимолетного удовольствия достаточно — что это передышка от всего, что на него давило. Но теперь, в тишине, растекавшейся вокруг, он чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо.

Женщина рядом с ним перевернулась, не ведая о его смятении, и Марк слегка отстранился, прикрывая лицо. Грудь сжалась, и новые слезы потекли по щекам. Он не понимал, откуда взялась эта внезапная, пронзительная печаль, что разрезала его надвое, но она была здесь — неумолимая и обнаженная. В тишине он осознал, что, как ни пытайся заполнить пустоту, она возвращается вновь и вновь, и на этот раз она казалась глубже, чем когда-либо.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Перевел тебе еще двадцать тысяч. Если нужно больше — скажи».

Вика почувствовала странную, пустую, ноющую боль, читая это сообщение, пока раздражение и смятение нарастали внутри. Она вздохнула и отложила телефон, но не прошло и минуты, как он снова завибрировал.

«Хватит? Может, перевести еще?»

Прошло всего пару дней, а Марк уже несколько раз писал ей о деньгах. Он дал понять, что она может пользоваться их общим счетом, а теперь начал переводить деньги напрямую с их накопительного счета на ее личный.

Она уложила детей спать, пытаясь отогнать это чувство, но вопросы не уходили, и с каждым его сообщением ей становилось все тревожнее. Телефон снова загорелся, на этот раз входящим звонком. Она глубоко вздохнула, собралась с духом и ответила.

— Привет, Марк, — сказала она, стараясь говорить спокойно.

— Вика, хорошо, что подняла трубку. — Его голос был деловитым, словно он сверялся со списком задач. — Хотел уточнить — перевод дошел? Я только что отправил еще. На всякий случай, если детям что-то понадобится.

Она помолчала, чувствуя, как возвращается раздражение.
— Да, Марк, я получила.

— Смотри, я просто хочу быть уверен, что у тебя все нормально, — настаивал он, и в голосе слышалась едва скрываемая тревога. — Не хочу, чтобы ты переживала о деньгах или считала копейки.

Вика стиснула зубы.
— Марк, у нас все хорошо. Детям и мне… нам не нужны эти постоянные переводы.

— Вика, я не хочу, чтобы ты задумывалась, хватит ли на продукты или на школьные нужды. Я просто… поступаю правильно.

— Поступаешь правильно? — повторила она, и в голосе прозвучало раздражение. — Марк, деньгами это не исправить.

В трубке повисло молчание, затем он перешел к обороне.
— Я делаю, что могу, Вика. Я поступаю ответственно.

Она чувствовала, как нарастает досада, ее пальцы сжали телефон.
— Марк, ты ведешь себя так, будто это просто сделка. Ты звонишь в любое время, шлешь эти переводы, словно… словно мы ведем бизнес. Неужели ты правда думаешь, что это все, что мне нужно?

— Вика, не неси чепухи, — отрезал он, и в голосе послышалась досада. — Я пытаюсь помочь, а ты ведешь себя так, будто я делаю что-то дурное. Хватит уже быть такой… неблагодарной.

Вика от изумления приоткрыла рот, и в груди вспыхнул гнев.
— Мне не нужен твой банковский счет. Мне был нужен муж. Ты сейчас куда больше занят переводами и платежами, чем когда-либо был занят нами.

На том конце провода наступила пауза, и когда он заговорил опять, голос его стал почти неуверенным.
— Ну… я думал, тебе важно знать, что денег хватает. Разве не это… разве не это сейчас главное?

Вика сжала телефон так крепко, что тот, казалось, вот-вот треснет. Неужели он и правда так думал? Что финансами можно загладить все, что он с ней сделал?

— Марк, ты так одержим деньгами, но складывается ощущение, будто мое сердце для тебя никогда не имело значения.

В трубке повисло ошеломленное молчание. Наконец он произнес, и голос его был приглушенным.
— Вика… это несправедливо. Я… я просто пытаюсь взять на себя ответственность. Вести себя как мужчина, — сказал он, и голос его дрогнул.

Она уставилась на телефон, на мгновение ошеломленная его словами.
— «Вести себя как мужчина»? — повторила она, и в голосе зазвучала насмешка. — В чем дело? Ты думаешь, что можешь все исправить, играя роль добытчика, закидывая меня деньгами, словно это может стереть все содеянное?