Травница клана черных волков

Глава 4

Ее переселили из каморки под замковой крышей в маленький, приземистый домик на самом краю деревни, там, где улица уже переходила в поле, а за ним темнел край леса. Дом был сложен из грубого камня и темного бруса, крыша поросла мхом. Внутри пахло дымом, сушеными яблоками и пылью. Всего одна комната с камином, деревянной лежанкой, столом и парой табуреток. Никаких излишеств. Но здесь были дверь и замок, которые запирались изнутри. Это была не клетушка под крышей, а свой хоть и маленький дом.

Киран Мунстоун стал ее тенью, ее неотвязным, молчаливым проклятием. Он появлялся у ее порога рано утром и провожал до дверей лазарета Галена. Уходил по своим делам, пока она была занята с Галеном. Затем провожал обратно, следя, чтобы она ни с кем не говорила дольше необходимого. Он не угрожал, не кричал. Он просто был рядом, наблюдал за ней, всё пытался обличить ее, но момента она ему не предоставляла.

— Лайна, — бросал он, когда она по привычке задерживала взгляд на каком-нибудь редком растении у тропинки. — Не вздумай останавливаться.

Слово обжигало. Лайна означало «Чужачка» на языке оборотней. Посторонняя. Никчемная. Он вкладывал в него всю свою неприязнь и подозрительность.

Обращаться ко всем «Эйр» и «Эйра» было непривычно. В Драконии были сложные титулы, отражавшие статус и род занятий. Здесь же простое, грубоватое обращение, стирающее любые различия. Независимо от рода, денег, власти ко всем кроме альфы обращались эйр или эйра. Она то и дело ловила себя на том, что чуть не говорит «господин» или «мастер», и тут же спотыкалась, запиналась, вызывая насмешливые или недовольные взгляды.

— Эйр Гален, передайте, пожалуйста, кору ивы, — говорила она.

Старый целитель хмурился.

— Говори проще, девочка. Нечего тут вычурничать. Просто «эйр». Или вообще без обращений. Я и так пойму.

Но хуже всего было с ним. С Кираном.

— Эйр Мунстоун, я закончу сегодня раньше, можно я... — начинала она, стараясь быть вежливой.

— Лайна, — оборвал он ее, даже не глядя, продолжая проверять крепление упряжи на своем коне. — Тебя никто не спрашивает. Возвращайся в дом.

Как-то раз, когда она перебирала у Галена ягоды можжевельника, он вошел в кладовую и, прислонившись к косяку, спросил с деланной небрежностью:

— Скажи, лайна, а в твоих краях учат так легко отличать болиголов от дягиля? Или это такое... хобби у странствующих девиц? Чтобы, если что, быстро и без шума решить проблему с надоедливым клиентом?

Кэлин похолодела изнутри, но руки ее не дрогнули. Она продолжала отделять ягоды.

— В моих краях учат не давать яд тем, кто и так полон желчи, эйр Мунстоун. От этого он теряет во вкусе, — парировала она, сама удивившись своей дерзости.

Он фыркнул.

— Остроумие. Как же я люблю остроумие у тех, кто скрывает свое прошлое.

Он задавал каверзные вопросы.

— А далеко ли твоя деревня? Говорили, на севере слышен акцент.

— Я много лет в дороге, эйр. Акцент стирается.

— Странно. Обычно, наоборот, крепчает от тоски по дому.

— У меня нет дома, — отвечала она просто, и это была чистая правда.

По вечерам, запираясь в своем домике, она чувствовала себя абсолютно истощенной. Не от работы, а от постоянного напряжения, от необходимости контролировать каждое слово, каждый взгляд, каждую интонацию. Она училась жить по законам клана, носить грубые платья, есть простую пищу и прятать свою сущность глубоко внутри, под маской покорной и полезной травницы-чужачки.

А за дверью, в наступающих сумерках, она часто видела его темный силуэт. Он подолгу мог стоять напротив. Его черные глаза, казалось, видели ее даже сквозь плотную древесину двери. И самое ужасное было то, что понемногу она начала привыкать к его присутствию. К этому молчаливому, грубому, вечному надзирателю. И это привыкание пугало ее куда больше, чем его открытая враждебность.

Глава 5

В своем маленьком домике на окраине Кэлин ворочалась на жесткой лежанке, сжавшись в комок под тонким шерстяным одеялом. Дремота была беспокойной, тревожной и прерывистой.

Запах гари. Едкий, сладковатый, удушающий запах горящей плоти и пылающего дерева. Крики. Нечленораздельные, полные ужаса и ярости. Бег по темному лесу, колючие ветки хлещут по лицу, цепляются за платье. Голос матери, резкий и властный: «Беги, Кэлин, не оборачивайся!» Грохот. Вопль, обрывающийся на полуслове. За спиной багровая заря, освещающая верхушки деревьев. Преследователи. Тяжелое дыхание, лай собак... нет, не собак... волков. Их желтые глаза горят в темноте, уже рядом, уже догоняют...

— Нет! Мама! — ее собственный крик, хриплый и полный отчаяния, вырвал ее из кошмара.

Кэлин резко села на кровати, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть из груди. По щекам текли горячие слезы, смешиваясь с холодным потом на лбу. Она вся дрожала, обхватив себя за плечи, пытаясь унять эту адскую дрожь. Тьма вокруг была живой, она шевелилась, дышала воспоминаниями. Она снова была там. В огне. В бегах. Одна.

Тихие, сдавленные всхлипывания вырывались наружу, сколько она ни пыталась их сдержать. Она уткнулась лицом в колени, стараясь заглушить звук, но рыдания душили ее, выкатывались наружу, беззвучные и горькие.

***

В эту ночь дежурство по периметру деревни выпало Кирану. Для него ночь была не временем страха, а временем обостренных чувств. Он знал каждый шорох, каждый запах, каждый изгиб тени. Его волчья сущность бодрствовала, пока человеческая половина брела по спящим улицам на автомате.

Он как раз проходил мимо ее дома, замечая привычным взглядом, что дверь заперта, а в окне темно. Все как должно было быть. Он уже было сделал шаг, чтобы двинуться дальше, когда его уловил звук.

Едва слышный. Не похожий на скрип дерева или шуршание мыши в подполе. Это был тихий, прерывистый, горловой звук. Плач.

Он замер, насторожившись. Чужачка. Его первым порывом было презрительное раздражение. Ночные страхи? Тоска по дому? Слабость. Он сделал шаг к двери, чтобы грубо постучать, но рука замерла в воздухе.

Он прислушался внимательнее. Это не был плач капризного ребенка или плач от обиды. Это были глубокие, раздирающие душу всхлипы, полные такого бездонного, животного ужаса и горя, что у него внутри что-то екнуло. Это был звук, который издают, когда теряют все. Когда сгорает твой мир. Он знал этот звук. Слишком хорошо знал.

Его собственная маска цинизма и подозрительности на мгновение дала трещину. В памяти всплыли образы, которые он старательно хоронил годами: свой собственный дом, охваченный пламенем, крики, которые он не мог забыть, и то самое чувство полнейшей, всепоглощающей потери.

Его рука медленно опустилась. Он не стал стучать. Он просто стоял в холодной ночной темноте, по ту сторону двери, слушая, как плачет эта странная, тощая, лживая девчонка с глазами цвета летнего неба и руками, знающими смерть и жизнь в равной мере.

Он простоял так несколько долгих минут, молчаливый свидетель ее немого горя. А потом, так же тихо, как и пришел, развернулся и ушел, продолжая обход. Но его шаги были уже не такими уверенными, а в голове, вместо привычных подозрений, крутился один навязчивый вопрос: Что же такое с тобой случилось, лайна? Что за кошмары гонят тебя по ночам?

А за дверью Кэлин, изможденная слезами, наконец снова погрузилась в беспокойный сон, так и не узнав, что в эту ночь ее самый страшный кошмар был услышан тем, кого она боялась больше всех на свете.

Глава 6

Спокойствие в деревне клана Черных Волков было обманчивым. Сначала одна мать в панике прибежала к Галену с плачущим младенцем на руках. Потом другая. К полудню у дверей лазарета столпилась целая толпа перепуганных женщин с детьми, у которых были жар, рвота и все признаки жестокого желудочного недуга.

Гален хлопотал как мог. Его обычно невозмутимое лицо было осунувшимся и серьезным. Он раздавал стандартные желудочные сборы, успокаивал родителей, но дети не выздоравливали. Болезнь, судя по всему, была какой-то новой, стойкой, и обычные методы не работали. В воздухе витала паника, густая и липкая, как дым. Слышны были приглушенные рыдания и испуганные шепотки.

Киран, стоявший у входа, наблюдал за происходящим с мрачным видом. Его обязанность была поддерживать порядок, но против болезни он был бессилен. Его черные глаза метались от бледного лица Галена к испуганным лицам матерей, и в них читалось беспокойство за свой народ.

Кэлин, тихо перебираюшая травы в углу, вся замерла. Она знала этот запах, специфический, кисловатый запах испуганного пота и детской болезни. Она видела эти симптомы. В приграничных деревнях такая напасть иногда приходила с испорченными продуктами или плохой водой. И она знала, что Гален лечит стандартно, а эта зараза требовала другого подхода.

Сердце ее бешено колотилось. Вмешаться? Это значит привлечь к себе еще больше внимания, выставить напоказ знания, которые явно выходили за рамки простой травницы. Рисковать? Или сидеть сложа руки и смотреть, как страдают дети?

Она встретилась взглядом с Кираном. Его взгляд был тяжелым, вопрошающим: Ну? Ты ведь можешь что-то сделать, чужачка?

Этот взгляд стал последней каплей. Она резко встала, отложив в сторону пучок сушеного чабреца.

— Эйр Гален, — ее голос прозвучал громче и увереннее, чем она чувствовала себя внутри. — Позвольте мне. Я... я видела подобное раньше.

Старый целитель обернулся к ней. Усталость и отчаяние в его глазах сменились на мгновение удивлением, а затем скепсисом.

— Что ты можешь знать, девица? Я уже все перепробовал!

— Не это, — настаивала она, уже подходя к полкам с ингредиентами. Ее глаза быстро пробегали по банкам и склянкам. Ее руки, обычно такие осторожные, двигались с новой целью. — Им нужен не просто успокаивающий отвар. Им нужно что-то, что убьет заразу внутри и остановит потерю жидкости. Здесь... корень аира, кора дуба... нет, слишком терпко для детей... мята перечная, ромашка... и... — ее взгляд упал на небольшую, редко используемую банку с темными ягодами. — ... ягоды черники. Сухие. Они свяжут.

Она принялась быстро отмерять ингредиенты, дробя корни в ступе, ее движения были быстрыми и точными, почти магическими в своей уверенности. Гален смотрел, раскрыв рот, постепенно понимая логику ее действий.

— Но... черника... я никогда не использовал ее в острых случаях...

— Нужно сильно концентрированный отвар, — не отрываясь от работы, пояснила Кэлин. — И выпаивать по ложке каждые полчаса. Они будут плеваться, но нужно заставлять.

Киран наблюдал за ней, не сводя с нее глаз. Его подозрительность никуда не делась, но теперь она была замешана на откровенном изумлении. Он видел, как исчезла робкая «лайна» и появился кто-то другой, собранный, знающий, авторитетный.

Вскоре по лазарету поплыл терпкий, вяжущий запах готовящегося отвара. Кэлин, не дожидаясь разрешения, взяла на себя руководство. Она раздавала матерям глиняные кружки с теплым питьем, показывала, как поить детей, успокаивала их тихими, но твердыми словами.

Прошло несколько напряженных часов. Кэлин не садилась ни на минуту, переходя от одного маленького пациента к другому, проверяя температуру, поправляя одеяла. Она забыла о Киране, о своем статусе здесь, о страхе. Была только работа и желание помочь.

И свершилось чудо. К вечеру у самого младшего из заболевших, того самого младенца, с которого все началось, спала температура, и он смог уснуть спокойным, не мучительным сном. Затем еще один ребенок, и еще. Рвота прекратилась. Крики и плач сменились усталым всхлипыванием и тихим бормотанием.

Напряжение в лазарете сменилось облегченной, изможденной тишиной. Матери смотрели на Кэлин с новым выражением на лицах, с благодарностью, граничащей с благоговением.

Одна из женщин, с лицом, мокрым от слез, подошла к ней и, не говоря ни слова, крепко обняла.

— Спасибо тебе, эйра, — прошептала она. — Спасибо.

Слово «эйра» прозвучало не как формальность, а как настоящее, прочувствованное обращение. Уважительное.

Кэлин замерла, чувствуя, как по ее щекам катятся предательские слезы. Она просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Гален подошел к ней, его старческое лицо было серьезным. Он молча взял ее руку.

— Хорошая работа, девица, — хрипло сказал он. — Очень хорошая работа.

В этот момент Кэлин почувствовала на себе тяжелый, пристальный взгляд. Она обернулась. Киран все так же стоял у двери, прислонившись к косяку. Его руки были скрещены на груди, но напряжение в них ушло. Его черные глаза больше не сверлили ее подозрением. В них читалось сложное, незнакомое выражение — уважение? Недоумение? Он медленно, почти незаметно кивнул ей, всего один раз, и отвернулся, чтобы скрыть свое лицо.

Глава 7

Слава о том, как новая травница справилась с болезнью детей, разнеслась по деревне быстрее весеннего ветра. К Кэлин теперь относились не с откровенной неприязнью, а с осторожным любопытством, смешанным с уважением. Матери, встречая ее, кивали с легкой, одобрительной улыбкой. Но самым неожиданным последствием стало внимание со стороны самой луны альфы, Селены.

Она появилась у лазарета Галена в один из тихих, солнечных дней. Высокая, статная, с волосами цвета темного меда, уложенными в сложную, но элегантную прическу, и глазами теплого, как янтарь, оттенка. Она не была похожа на других женщин клана, в ее осанке, в плавности движений чувствовалась врожденная грация и спокойная сила. Она несла корзину с чистыми бинтами, предлог, чтобы зайти.

Киран, завидев ее, выпрямился и почтительно склонил голову.

— Луна.

— Капитан Мунстоун, — ее голос был низким и мелодичным. — Я слышала, у нас появился новый талант. Пришла посмотреть и поблагодарить.

Ее взгляд нашел Кэлин, которая замерла у полок с травами, не зная, как себя вести. Селена подошла к ней, и от нее пахло сушеными цветами и медом.

— Так вот она, наша спасительница, — улыбнулась Селена, и улыбка эта была искренней и теплой. — Мне рассказывали о твоем мастерстве. От имени всех матерей клана благодарю тебя, эйра Кэлин.

— Я... я просто делала, что должна, эйра, — смущенно пробормотала Кэлин, опуская глаза и делая неуклюжий реверанс.

— О, пожалуйста, без церемоний, — мягко остановила ее Селена. — Здесь, среди трав и зелий, мы все равны. Мне сказали, ты обладаешь необычайными знаниями. Я сама увлекаюсь садоводством, но мои познания... куда более скромные.

Она подошла к столу, где Кэлин раскладывала для просушки только что собранные растения, и с неподдельным интересом коснулась лепестка календулы.

— У меня есть небольшой сад при замке. Некоторые цветы никак не хотят приживаться. Может, ты подскажешь? Ты, я вижу, чувствуешь самую душу растения.

Это не выглядело допросом или проверкой, как у Кирана или даже у Галена. От Селены прозвучало как искреннее, дружеское предложение. Кэлин почувствовала, как лед вокруг ее сердца дал первую трещину.

— Я... попробую, эйра, — тихо сказала она.

С этого дня Селена стала частой гостьей в лазарете. Она приходила под предлогом то помочь, то узнать что-то новое. Их разговоры всегда начинались с трав и цветов. Селена показывала Кэлин засушенные образцы из своего сада, та робко, а потом все увереннее давала советы по почве, поливу, соседству растений.

Но постепенно разговоры становились глубже. Селена, обладая тонкой интуицией, чувствовала глубокую печаль, спрятанную за знаниями Кэлин. Она не задавала прямых вопросов, но говорила о своем детстве, о трудностях жизни луны, о том, как иногда бывает одиноко, даже в окружении клана.

— Растения – прекрасные слушатели, не правда ли? — как-то раз заметила она, наблюдая, как Кэлин нежно поправляет веточку мяты. — Им можно рассказать все, и они никогда не осудят и не предадут.

Кэлин лишь кивнула, чувствуя ком в горле. Она понимала, что Селена видит ее тоску. И вместо того чтобы испугаться этого, луна альфы отвечала тихой, ненавязчивой эмпатией.

Как-то раз, когда Кэлин упомянула, что любит запах лаванды, так как он напоминает ей о спокойствии, Селена на следующий день принесла ей маленький, изящно сшитый льняной мешочек, наполненный сушеной лавандой.

— Чтобы лучше спалось, — просто сказала она, и в ее глазах не было ни капли жалости, только понимание.

Киран наблюдал за этим странным союзом со своей обычной настороженностью, но даже он не смел перечить луне. Он видел, как напряжение в плечах чужачки постепенно спадает, когда рядом с ней была Селена. Как иногда на ее губах появлялась робкая, почти неуловимая улыбка.

Однажды вечером, за ужином с мужем, Селена положила свою руку на руку альфы.

— Роуэн, насчет девушки Кэлин...

Альфа нахмурился, откладывая нож.

— Что насчет нее? Киран докладывает, что она все еще скрывает что-то.

— Все мы что-то скрываем, — мягко парировала Селена. — Но посмотри на ее дела. Она исцеляет. Она помогает. Она спасла наших детей. Гален поет ей дифирамбы. Я говорю с ней... в ней нет зла. Только боль и страх. Она нуждается в защите, а не в надзоре.

Роуэн внимательно посмотрел на жену. Он доверял ее интуиции безоговорочно.

— Ты просишь смягчить условия?

— Я прошу дать ей шанс, — поправила его Селена. — Шанс стать своей в клане. Не дай подозрениям Кирана, какими бы обоснованными они ни были, ослепить нас. Иногда самое сильное лекарство это доверие.

Альфа задумался.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть остается под наблюдением Кирана. Но... скажи ей, что она может приходить в твой сад. Когда захочет.

Селена улыбнулась, и ее глаза засияли теплым светом.

— Спасибо, мой альфа.

Она не стала рассказывать Кэлин о своем разговоре с альфой. Она просто на следующее утро сказала:

— Кэлин, мне нужна помощь с розами у восточной стены замка. Они совсем загрустили. Ты не могла бы приходить иногда и подсказывать мне? Мой сад всегда открыт для тебя.

Кэлин поняла. Это было не просто приглашение в сад. Это было предложение дружбы. И защита, тихая, но надежная, самой влиятельной женщины в клане. У нее наконец-то появился союзник. И это было почти так же ценно, как возможность дышать без постоянной оглядки на тень с черными глазами.

Глава 8

Гален нашел Кэлин на рассвете, когда она развешивала на солнце мокрые после стирки бинты. Его лицо было озабоченным.

— Коренья закончились, — без предисловий бросил он, потирая переносицу. — Те, что нужны для укрепляющей мази для старейшин. А без них это просто жир с травами, толку ноль. Растут они только в Ущелье Каменного Лица, в предгорьях.

Кэлин кивнула, уже понимая, к чему он ведет. Ущелье было известно не только редкими растениями, но и крутыми склонами, а также шаткими карнизами.

— Я могу сходить, эйр Гален. Укажите путь...

— Одна? — фыркнул старик. — Никогда. Там тропа опасная, да и дикие звери... Нет. Пойдешь не одна.

Появился он, как будто ждал своего выхода. Киран Мунстоун вышел из-за угла лазарета, его лицо было невозмутимым, но в уголках губ таилось явное неудовольствие.

— Капитан, — кивнул Гален. — Нужно сходить в ущелье. Без кореньев моя мазь пустая трата времени. Девочка знает, что искать. Сводишь ее, присмотришь.

Киран бросил на Кэлин короткий, тяжелый взгляд.

— Это пустая трата моего времени, старик. У меня тренировки стражи, патрули и...

— А у старейшин ноют кости, и им плевать на твои патрули, — отрезал Гален. — Приказ альфы обеспечивать ей доступ к нужным травам. Вот и обеспечивай. Или хочешь, чтобы я сам с ней пошел? — он ехидно крякнул, многозначительно глядя на свою хромую ногу.

Киран стиснул зубы. Спорить с Галеном было бесполезно, особенно когда тот ссылался на благо клана.

— Хорошо, — сквозь зубы процедил он. — Но только за кореньями. Туда и обратно. Без задержек. И если, лайна, попробуешь убежать... — он не договорил, но смысл был ясен.

Через час они уже шли по узкой тропе, уходящей в предгорья. Киран шел впереди, она ощущала его напряжение и недовольство почти физически. Кэлин шла на почтительном расстоянии сзади, с холщовой сумкой через плечо.

— Ускоряйся, — бросал он через плечо, не оборачиваясь. — Мы не на прогулке.

— Я... я стараюсь, эйр Мунстоун, — отвечала она, спотыкаясь о крупные корни деревьев.

— Удивительно, — язвительно заметил он. — В лазарете такая ловкая, а здесь едва ноги переставляешь. Или это только с ядами и перцем ты уверена в своих движениях?

Кэлин стиснула зубы, не отвечая. Она сосредоточилась на пути, запоминая повороты, приметные деревья. Старые привычки умирают с трудом.

Они шли молча, лишь изредка обмениваясь колкостями. Он критиковал ее медлительность, она, набравшись смелости, однажды указала, что он стаптывает листья полезного растения своими грубыми сапогами. Он в ответ лишь хмыкнул.

Наконец они достигли ущелья. Высокие каменные стены, поросшие мхом, узкая полоска неба над головой. Здесь царила прохладная, влажная тишина, нарушаемая лишь шумом ручья где-то внизу.

— Ну? — Киран прислонился к скале, скрестив руки на груди. — Где твои коренья, знаток?

Кэлин, игнорируя его тон, принялась внимательно осматривать склоны. Ее глаза выискивали знакомую форму листьев, оттенок стебля.

— Вон там, — указала она на узкий карниз на высоте примерно двух человеческих ростов. — Видите? Серебристые листья, у основания красные прожилки. Это они.

Киран мрачно посмотрел на карниз.

— Отлично. Полезешь.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Я?

— А кто же еще? Я здесь за твоим присмотром, а не за лазаньем по скалам.

Она вздохнула, сняла сумку и, отыскав опоры для рук и ног, начала осторожно карабкаться. Камни были мокрыми и скользкими. Она сосредоточилась, двигаясь медленно и точно, как учили в детстве... Она поймала себя на этой мысли и чуть не оступилась.

Снизу за ней внимательно следили. Киран наблюдал не только за тем, чтобы она не сбежала, но и за ее движениями. Они были слишком уверенными для простой деревенской девчонки. Слишком... тренированными.

Она добралась до кореньев, осторожно выкопала несколько штук ножом, сложила в сумку и начала спускаться. И в этот момент раздался низкий, угрожающий грохот.

Небольшой камнепад. Не мощный, но достаточный. Несколько камней, от маленьких до размером с голову, сорвались с верхушки утеса и покатились вниз прямо на нее.

Кэлин вскрикнула, прижавшись к скале, зажмурившись. Она ждала удара.

Но вместо него послышался резкий окрик, рык, быстрые шаги, и чьи-то сильные руки резко рванули ее с уступа. Они оба, сцепившись, кубарем скатились вниз, на мягкую подстилку из мха и прошлогодних листьев, прямо в неглубокий ручей.

Ледяная вода обожгла кожу. Кэлин отчаянно пыталась отдышаться, чувствуя, как что-то тяжелое придавило ее. Это был Киран. Он прикрыл ее своим телом от падающих камней. Один из них угодил ему в плечо, она услышала его сдавленный стон.

Через мгновение все стихло. Было слышно только их учащенное дыхание и журчание воды.

Кэлин открыла глаза. Его лицо было совсем близко. Его черные глаза, широко раскрытые, смотрели на нее не с подозрением или злостью, а с диким, животным адреналином. Он все еще держал ее, его пальцы впились ей в предплечья. Она чувствовала каждую мышцу его тела, каждое биение его сердца, совпадающее с ее собственным.

Он первый опомнился. Его взгляд снова стал жестким, но в нем уже не было прежней уверенности. Он резко отстранился, поднялся, отряхиваясь. Вода стекала с его куртки. Он потер плечо с мрачным видом.

— Жива? — бросил он хрипло, не глядя на нее.

— Да... — прошептала она, с трудом поднимаясь. Ее руки дрожали. — Вы... вы ранены?

— Пустяки, — отмахнулся он, но по тому, как он двинул плечом, было видно, что не пустяки. Он посмотрел наверх, на осыпь. — Собирай свою добычу и пошли. Это место нестабильное.