Полная версия
После долгого периода притирок, Мордред Блейз смирился с существующим положением дел и поступил на службу к барону. Томас Эстли был достаточно умен, чтобы не зверствовать в отношении новых подданных, однако кое-какие земли конфисковал в пользу своих сыновей, старшего Николаса и младшего Уильяма. Пострадал при этом и сэр Мордред, впрочем, дабы утихомирить его гнев, барон положил ему хорошее жалованье.
В общем, отношения с новыми хозяевами Ланда у семейства Блейз складывались неоднозначные. Однако на девятилетие Альционы они получили приглашение от барона и отпраздновали ее день рождения в замке…
Алли, уставшая от долгого сидения за столом, отпрашивается у отца и убегает в садик, примыкающий к одной из стен замка. Там она бродит в одиночестве, время от времени срывая цветы шиповника и пристраивая их к себе в прическу. Девочка очень недовольна отцом. Она же не маленькая и видит, что их пригласили в замок не просто так. Барон явно рассматривает Альциону, как потенциальную невесту для своего второго сына. Но ее кто-нибудь спросил, хочет ли она замуж за этого несносного мальчишку, который старше ее на два года, а нос держит задранным, будто — на все двести? И вообще, он англичанин, а она валлийка. Как отец может даже думать о таком?! Но он думает, и это очевидно. Весь день они с бароном о помолвке шушукались.
Раздвинув кусты низкорослого ивнячка, она хочет забраться внутрь, чтобы ненадолго спрятаться от всех, но обнаруживает, что они уже заняты. Уильям, тот самый женишок, сидит в центре кустарника, и это явно его давнишний штаб и плацдарм — удобно вытоптанный круг в середине, вокруг разбросаны вырезанные из дерева солдатики, рядом с мальчишкой лежит карта чего-то. Алли не успевает понять — чего. Уильям вскакивает и пытается вытолкать девочку обратно.
— Чего приперлась?! Брысь отсюда, это мое место!
— Чего надо, того и приперлась! — Алли опешивает от напора, но так легко сдаваться не собирается. — Это наша, валлийская, земля и кусты эти — валлийские, а ты тут захватчик! Имею право!
— Да что ты несешь?! — Теперь наступает очередь парня уронить челюсть. — Вот я тебя…
Уильям не успевает сказать, что именно «он ее», так как в образованную девочкой дырку в ивнячке просовывается любопытная кошачья морда. Огромный пушистый серый котище, с драным ухом и следами суровых битв на морде, оглядывает диспозицию на предмет чего-нибудь пожрать, но быстро понимает, что съестного здесь нет.
— Брысь отсюда! — орет мальчишка теперь уже на кота, и Алли замечает на лице Уильяма не просто раздражение, а откровенную опаску.
«Небось, кошек боится», — фыркает девочка и бесстрашно подхватывает серого разбойника (который от недоумения даже не пытается сопротивляться), а затем гордо вылезает из кустов, если конечно можно сохранить какую-то гордость, пятясь задом в этаком полупоклоне.
— Мы уходим! — бросает она Уильяму.
Чтоб она да вышла замуж за этого сопляка… ни за что! Так она отцу и скажет.
И Алли пытается сказать.
Но этому браку и так не суждено состояться.
Уже на следующий день им всем становится не до того. В Ланд приходит толпа валлийских повстанцев, организованных кем-то из гвинедских графов, не успевших урвать от англичан кусочек пожирнее. Теперь они говорят, что не желают терпеть владычество захватчиков, и принимаются жечь и грабить замки, принадлежащие врагу. Барон Эстли попадает под раздачу.
Веря, что сможет утихомирить толпу, Мордред Блейз выходит из замка к бунтовщикам, и пытается договориться с ними. Все идет неплохо, пока откуда-то из задних рядов не вылетает булыжник. Камень врезается в лоб сэра Мордреда, и тот падает замертво.
Замок не переживает осаду и сдается. При обороне погибает сам барон и его старший сын Николас Эстли. Жена барона и Уильям успевают сбежать.
А у Алли начинается совсем другая жизнь.
Глава 39
Уж не помню, где в прошлой жизни я это вычитала, то ли в интернете, то ли в какой-то из сестринских книжек по истории, но факт запомнился: в хрониках аббатства Сент-Олбанс, сохранилась запись о кошке, которая, разрывая мышиную нору в кладовой, нашла считавшиеся утраченными документы, которые для каких-то целей похитили и спрятали ушлые монахи. Причем дело происходило примерно в те же годы, в которые я живу сейчас. И раз уж та безымянная кошка осталась увековеченной в истории, то Нюшке сам Бог велел!
Я принесла шкатулку в большой зал, и мы сгрудились вокруг нее целой толпой: я, Уильям, Тереза, Мэйр, Джерри и даже наш гениальный взломщик Тоби, также участвовавший в поисках. Его умения снова очень пригодились, когда он вскрывал нам хитрый замок, запиравший ящичек.
Наконец под всеобщий нервный вздох шкатулка была открыта, и миру предстали листы тонко выделанного пергамента, укутанные в зеленый сафьян, а под ними еще узкая стопка исписанной бумаги. Ручонки у меня подрагивали, поэтому я отдала право достать и посмотреть найденные документы барону. Развернув сафьян, Уильям громко зачитал заглавную надпись на первом листе:
— «Во имя Господа, аминь. Я, сэр Мордред Блейз из Ланда, милостью Божьей рыцарь, в здравом уме и теле, принимая во внимание неопределенность человеческой жизни, удостоверяю сию волю мою…»
Он поднял на меня ошеломленный взгляд, а я только и смогла, что кивнуть, мол, читайте дальше. И барон начал читать…
Все, Нюшка, достанутся тебе сегодня самые вкусные кусочки курятины. Заслужила!
Это было оно! Завещание моего отца. Заверенное четырьмя печатями: отцовской, баронской и печатями ландских священника и нотариуса. Каким образом документ попал под крышу замка, оставалось только гадать. Уильям предположил, что в день нападения на крепость в происходившей суматохе кто-то из слуг, кому было приказано собрать и принести все важные бумаги, спрятался со шкатулкой наверху, а когда понял, что враги уже близко, сунул ее под неплотно прилегавшую деревянную половицу.
Что случилось дальше, история умалчивает, но одно понятно точно: эту часть замка огонь пощадил лишь по чудесной случайности, и только благодаря этому мы теперь могли прочитать истинную последнюю волю сэра Мордреда.
Другие бумаги, что были найдены в той же шкатулке, оказались письмами, принадлежавшими матери Уильяма, и тот порадовался, что теперь сможет ей их вернуть. Завещание же он протянул мне.
Я с внезапным благоговением приняла его из рук Уильяма и погладила пальцами немного выцветшие чернила. «Спасибо, отец… И от прежней Алли и от Алли нынешней. Да хранит тебя высшая сила, где бы сейчас ни была твоя душа».
В завещании было перечислено все. В том числе и тот самый рудник, из-за которого и разгорелись все страсти. И конечно же, вступление в права наследства должно было состояться в день моего совершеннолетия, то есть уже три года назад.
Ну, тетка, ну, погоди!
— Что ж, леди Альциона, думаю, теперь я, как владетель этой земли, с полным правом могу осудить госпожу Морвейн за подделку завещания ее брата, — неожиданно серьезно сказал барон. — Если, конечно, вы не пылаете к ней родственными чувствами и не хотите замять скандал.
Я бросила на Уильяма выразительный взгляд из-под бровей.
— Не пылаю. Отправьте к ней констебля Биркина, пусть препроводит мою любезную тетушку к ее лучшей подружке Горди Свон. Только не сажайте их в одну темницу: они и без того явно продумали свой план на случай неудачи, а так и вовсе смогут сговориться прям на месте. Послушаем, что она скажет, потом что-нибудь решим.
Барон кивнул и повернулся к своему доверенному слуге:
— Джерри, предупреди констебля, а мы с леди Блейз удостоверим ее документы у отца Далмация. Сегодня как раз служба, так что встретимся все в церкви.
К священнику мы поехали верхом, так что добрались быстро. Вечерняя служба уже началась, и мы потихоньку проскользнули в здание храма, присев на скамью в последнем ряду. До этого мне еще не представлялся случай послушать проповеди отца Далмация, и я испытывала определенное любопытство.
Здешнее богослужение представляло собой смесь католической мессы и протестантской литургии с вкраплением некоторых местных особенностей и велось оно преимущественно на английском языке. Отец Далмаций прочитал один из псалмов, затем последовало нечто вроде григорианских хоралов в исполнении двух певчих (ух ты, у нас в Ланде такое есть?!), а потом священник перешел к проповеди.
Отец Далмаций говорил со своими прихожанами о любви, и я вовсе не была этому удивлена. Он сам жил в этой любви и пытался передать ее людям. Словно апостол Иоанн, который даже будучи глубоким стариком, когда уже не мог ходить да и говорил-то с трудом, все равно повторял собиравшимся вокруг него ученикам: «Дети, любите друг друга. Любите. Ибо в этой заповеди Господа — всё Его учение».
Вот и сейчас отче цитировал нам Послание святого апостола:
— Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь… В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение… Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего[1].
Размышляя над словами Писания, я подумала, каким отличным местом стал бы мир — любой мир, — если бы мы, люди, почаще руководствовались этой заповедью. Если бы в своей душе прежде всего растили бы любовь, заботливо и тщательно, как растят пшеницу, ибо знают, что не будет хлеба — не будет и жизни.
Я бросила взгляд по сторонам — не стоит ли где-нибудь моя тетя? Вот ей бы эти слова да прямо в уши, а лучше в мозг и сердце. Однако мистрис Морвейн на службе не присутствовала. Как и ее служанка, кухарка Уна и еще пара слуг из дома.
Тут бы мне насторожиться, но я не придала этому факту особого значения. Госпожа Гленис Морвейн явно не приветствовала нашего нового священника, может, поэтому и службы его решила демонстративно не посещать. У слуг же могли быть какие-то свои дела. В конце концов, здесь присутствие на богослужениях не считалось намертво обязательным. Очень желательным — это да, но за разовый пропуск санкций никто не накладывал. Разве только соседи начинали на тебя косо поглядывать, если ты уж слишком часто пренебрегала своими религиозными обязанностями.
Но как показали дальнейшие события, насчет тетки я ошиблась.
Отец Далмаций прочитал положенные молитвы, освятил вино и хлеб и провел причастие, во время которого мы вновь услышали григорианское пение. Затем он благословил прихожан, и литургия завершилась.
После службы мы все, включая констебля и его помощника, собрались в домике священника. Принесенные нами новости отца Далмация весьма порадовали, а вот констебля заметно напугали. Еще бы, одно дело арестовывать простую горожанку вроде Горди Свон, а тут целая знатная особа, к которой не знаешь, как и подъехать. Единственное, что его взбодрило, это прямой приказ лорда Эстли. Барон, как главная власть Ланда, естественно, был в приоритете.
За теткой мы отправились все вместе, лишь прихватили с собой еще и Джерри для верности. Не то чтобы кто-то ожидал от мистрис Морвейн отчаянного сопротивления, но солидность делегации с каждым добавленным в нее человеком однозначно возрастала.
Однако, когда мы добрались до моего дома, нас ждал сюрприз.
— А мистрис здесь нет, — пролепетала растерянная Уна, открывшая нам дверь. — Она уж с полудня собралась и куда-то уехала. С вещами и личной горничной. За ней экипаж какой-то явился, крытый, с возчиком на козлах.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Что ж мы, растяпы-то такие, не оставили никого следить за ней?! Впрочем, никто из нас и не предполагал, что госпожа Морвейн может банально сбежать, бросив и дом, и рудник, и свою сообщницу в тюрьме.
Что ж, это будет нам хорошим уроком. Теперь бдительность постараемся не ослаблять.
[1] 1-е Послание Иоанна, 4:7-8, 18, 20-21
Глава 5
Госпожа Гленис Морвейн появляется в жизни Альционы спустя месяц после печальных событий в Ланде.
— Это твоя тетя — мистрис Морвейн, — сообщает Алли ее старая нянюшка, все эти дни присматривавшая за юной госпожой. — Теперь она будет опекать тебя, пока ты не станешь взрослой.
Альциона учтиво кланяется и привстает на цыпочки, чтобы, согласно обычаю, расцеловаться с родственницей в щеки, однако ответного жеста не следует, и девочка отступает. Она удивлена, но сейчас любые эмоции в ней пригашены жуткой болью от потери отца, поэтому, в сущности, ей все равно, хочет тетушка лобызаться с ней или нет.
Мистрис Морвейн пристально рассматривает Алли, затем наконец открывает рот.
— Ты очень похожа на свою мать, — произносит она. И отчего-то в ее голосе девочке мерещится странное осуждение. — Однако, надеюсь, мой бедный брат, воспитал тебя лучше, чем свою жену. Той он слишком много позволял, из-за ее прихотей мне, почтенной вдове, пришлось съехать из родного дома к дальней родне. Впрочем, не будем об этом. Сейчас нужно, чтобы кто-то о тебе позаботился. Несчастное дитя, ты ведь осталась совсем без средств к существованию.
— Госпожа Морвейн, — робко вклинивается Магда, — но сэр Мордред завещал дочери…
— Кажется, я не давала тебе права перебивать меня, не так ли?
— Простите, госпожа. И все же…
— Поговорим об этом позже, — резко обрывает нянюшку Гленис.
На следующий день Магда получает расчет и, утирая слезы, бредет прочь от дома Блейзов с котомкой за плечами.
Альциона узнает об этом лишь вечером и требует, чтобы ее нянюшку немедленно вернули обратно.
Она еще не понимает, что власть в доме сменилась безвозвратно.
Все последующие годы девочку последовательно и планомерно ломают. Из жизнерадостного открытого ребенка, полного любопытства к этому миру, Альциона превращается в тихое, замкнутое существо, послушно исполняющее волю «любимой тетушки». По крайней мере, так выглядит внешне.
На самом деле, у Алли мало выбора — за каждое неповиновение ее лишают чего-то ценного. И это не просто леденец на палочке.
Несколько дней девочка активно протестовала против ухода Магды, пока госпожа Морвейн не обратила внимание на то, что Алли часто убегает в сторону скотного двора, выводит оттуда невысокую белую козу и бежит с ней играть в сад.
Через пару дней девочка как обычно заходит за любимицей, но ее нигде нет. Поиски ни к чему не приводят. Большая Берта, ухаживающая за скотиной и птицей, разводит руками, а Уолли, их дворовый работник, что-то невнятно бормочет и сбегает прочь под каким-то нелепым предлогом.
На обед Альционе и госпоже Морвейн подают мясную похлебку. Суп густой и наваристый, но у девочки нет аппетита, и она лишь вяло прихлебывает бульон.
— Что же ты не ешь, моя дорогая? — осведомляется Гленис. — Ты очень бледна в последнее время, тебе непременно надо поддерживать силы. Конечно, нам приходится экономить, но сегодня, видишь, я даже попросила сварить для тебя мясо. Оно весьма полезно. Хоть это и обычная козлятина.
Алли застывает, не донеся ложки до рта.
Медленно поднимает глаза.
— Г-где вы взяли к-козлятину? — едва слышно спрашивает она.
— Да где ж еще его брать, как не в нашем хлеву, — пожимает плечами Гленис.
Лицо девочки наливается гипсовой белизной.
— Это ведь не… Эйми?
— Кто? Какая Эйми? О чем ты, Альциона?
Девочка резко вскакивает из-за стола и, зажимая рот рукой, вылетает за дверь. Госпоже Морвейн слышно, как желудок девочки раз за разом выворачивается наизнанку.
Идут недели и месяцы. Альциона сбегает из дома — ее ловят и возвращают обратно. Альциона устраивает голодовку — ее привязывают к стулу и начинают кормить насильно. Альциона пытается подбить слуг на маленькое восстание — теперь в доме сплошь новые и незнакомые слуги. Альциона жалуется на свое положение отцу Грегори из местной церкви — священник то ли искренне не понимает, что происходит, то ли его очень радуют пожертвования мистрис Морвейн, но он советует юной девице Блейз почитать взрослых.
И все это, разумеется, только «во благо бедной девочки, помутившейся рассудком от горя после смерти отца».
Тогда Алли смиряется и просто начинает ждать своего совершеннолетия.
Она довольно наивна, и полагает, что, когда ей исполнится шестнадцать, она сможет вступить в права наследства и наконец-то получить хоть какую-то свободу от ненавистной тетки…
Впервые ее пытаются выдать замуж в четырнадцать. Альциона на время выныривает из своего внутреннего кокона и устраивает жутчайшую истерику. Через год она снова срывает готовящуюся свадьбу.
И вот ей шестнадцать…
Но, какая жалость, оказывается, по завещанию сэра Мордреда Блейза его дочь не может распоряжаться наследством либо до своего двадцатипятилетия, либо до вступления в брак.
Алли уверена, что таких условий в завещании быть не может, однако вот они, официальные бумаги, заверенные свидетелями и подтвержденные, как полагается.
Девушка не знает, что еще можно предпринять. В целом мире она осталась совершенно одна. Ее полностью изолировали от общества, лишили родни, верных слуг, друзей и вообще всякой поддержки. Она ставит себе следующий срок — двадцать пять.
Через пару лет тетка Альционы обзаводится новой знакомой, приехавшей откуда-то с самого юга вместе со всем своим большим семейством. Горди Свон сильно проигрывает госпоже Гленис в происхождении и достатке, но все же что-то эти две женщины находят в обществе друг друга.
В день девятнадцатилетия Альционы мистрис Морвейн необычайно добра с ней. Они сидят за столом и пьют во ее, Алли, здравие. Девушке кажется, что вкус вина в этот раз немного необычен, однако госпожа Гленис объясняет, что это особый сорт, который ей прислали ее родственники по усопшему мужу.
Вскоре этот вкус начинает мерещиться Алли везде — в воде, в эле, во всех других винах. А потом она начинает замечать, что из ее памяти выпадают целые часы и, порой, даже дни. «Кажется, я и впрямь схожу с ума», — вяло думает она. Впрочем, теперь все у нее происходит вяло.
В какой-то момент тетка возобновляет разговор о замужестве, и на сей раз у Алли нет сил сопротивляться. Она не отвечает согласием, но и твердо отказать тоже почему-то не в состоянии.
Все дни проходят в странном полузабытьи. Лишь иногда девушка выныривает из своих грез и видит мир таким, какой он есть. В один из таких просветов она понимает, что в Ландском замке произошли перемены. Кажется, у него снова появился хозяин. А еще в церкви теперь другой священник. Куда делся отец Грегори, она не знает и не пытается узнать. Зачем? Какая разница? Все равно она ляжет спать, а утром встанет, не помня, что случилось вчера.
Однажды вокруг Альционы начинают как-то особенно рьяно суетиться служанки. Они одевают ее в непривычное платье, вплетают в ее волосы матерчатые цветы и поздравляют с… с чем?.. со свадьбой? Чьей свадьбой? А впрочем, не все ли равно?
Госпожа Морвейн дает девушке в руки кубок, доверху наполненный желтоватой жидкостью.
— Это поможет тебе, моя дорогая, укрепит твои силы.
Алли проглатывает напиток. Вкус у него все тот же — уже привычный.
Затем она куда-то идет, где-то стоит, слышит церковное пение и вроде бы ощущает запах ладана.
А потом к Алли приходит госпожа Тьма и ласково закрывает ей веки…
Глава 40
Констебль в отсутствие тетки ощутив себя в своей стихии, учинил допрос всем оставшимся слугам в попытке выяснить приметы возницы, приехавшего за госпожой Морвейн. Люди, конечно, по своему любопытству старались рассмотреть его лицо, однако тот прятал его под капюшоном плаща, и кроме как «ну, бородка у него такая черненькая, куценькая» и «а челюсть-то прям как из камня вырублена» наш страж порядка ничего не добился. Впрочем, рост и телосложение мужчины позволяли предположить, что это не какой-то случайный наемный возчик, а тот самый мужчина, который собирался вместе с Горди напоить меня дурманным зельем.
В общем, ничего толкового мы так и не узнали. Мистрис Морвейн при отъезде не вдавалась в объяснения, просто с вечера собралась, а утром приказала слугам погрузить ее вещи в повозку и была такова. На осторожные расспросы прислуги отвечала односложно, мол, уезжает по важным делам, содержите дом в чистоте, вернется — проверит. Когда вернется — не сказала.
— А что ж делать-то теперь, ваша милость? — в недоумении спросил констебль Биркин, обращаясь к барону.
Уильям на мгновение задумался, а потом с тем же вопросом в глазах почему-то повернулся ко мне. Я пожала плечами:
— Время уже позднее, сегодня оставим все как есть, а вот завтра попробуем разобраться с Горди Свон.
— Дак она все чушь какую-то городит. А на дыбу вы ее не дозволяете, — недовольно проворчал Биркин. — Как с ней разбираться-то?
Отец Далмаций с любопытством поинтересовался:
— Ты что-то придумала, дочь моя?
— Ничего сверхъестественного. Придем в тюрьму, объявим Горди, что ее покровительница сбежала, бросив ее на произвол судьбы. Лорд припугнет нашу несостоявшуюся отравительницу пытками, а потом наоборот посулим ей какой-нибудь «пряник», глядишь, и раскол… расскажет она нам, что это за мужчина такой, а если повезет, то и как найти мою тетю.
Мужчины переглянулись. Кажется, игру в доброго и злого полицейских они тут пока не практиковали. Ничего, научим. Может, даже постепенно внедрим более гуманные методы раскрытия преступлений, а то все дыба и дыба, никакой фантазии!
На следующее утро мы в полном составе собрались в помещении городской тюрьмы. В Ланде, в отличие от многих других небольших городков, темница располагалась не в подвалах ратуши и не в замке лорда, а была пристроена к зданию гильдейского суда. К нашей удаче, сегодня под дверями еще не успели собраться представители клана Свонов, умоляющие об освобождении Горди, так что все должно было пройти относительно тихо и быстро.
Понадобился небольшой инструктаж с моей стороны, чтобы соратники поняли, что от них нужно. Собственно, не требовалось ничего такого, просто немного усилить драматизм ситуации в надежде на то, что Горди все же не робот, и эмоции в конце концов возьмут над ней верх. Отец Далмаций вздохнул: «Ох, Альциона, вот же ты напридумывала», но согласился помочь, так как понимал, что иначе в дело все-таки пойдут пытки (увы, в этом мире до гуманистических ценностей еще далековато), а он, как и я, был сторонником мирного решения вопросов.
Первым к Горди пришел охранник. Он спустился в подвал, и стукнул дубинкой по решетке камеры, где в углу на ворохе сена спала очень уставшая за эти дни, измученная сыростью, мышами, отсутствием привычной гигиены и полным неведением женщина.
— Эй, Свон, просыпайся! — крикнул он. — К тебе священник идет.
Горди заворочалась, приподнимаясь.
— Что? Кто идет? — сонно пробормотала она.
Волосы ее были не прибраны, от одежды попахивало потом, а под ногтями скопилась черная грязь. Если на то, чтобы попить и ополоснуть лицо, воды из выделяемого на день ведра еще как-то хватало, то на прочие омовения уже нет.
— Священник, — рыкнул охранник. — Освящать тебя будет. В последний путь.
— Что?!
Глаза у Горди мгновенно распахнулись, став похожими на две огромные плошки.
— То и есть, — буркнул он, бренча ключами и отпирая дверцу решетки. — Входите, отче.
В темницу, пригнувшись, шагнул отец Далмаций. Дверца за ним тут же была заперта обратно, а Горди вскочила на ноги, ошалевшим взглядом уставившись на священника.
— О-отче, — пролепетала она, — вы тут з-зачем? Неужели правда… Но я… я ничего не делала. Меня даже не судили. Я…
— Дочь моя, — тихо, но внушительно произнес отец Далмаций, — в день венчания леди Альционы и сэра Дримия Столгейта я сразу понял, что с невестой что-то не так. А лекарь его милости барона Эстли подтвердил, что девица опоена дурманом. Мы не стали тогда кого-то обвинять, но позже ты попалась на том, что пыталась еще раз отравить юную мистрис Блейз. Поверить в рассказанную тобой историю оказалось совершенно невозможно, а тут еще и леди Альциона наконец нашла подлинное завещание своего отца, заверенное, как полагается. Теперь все ясно. Нечестивая госпожа Морвейн твоими руками и руками еще одного сообщника пыталась сжить со свету собственную племянницу…
