Дорога в Ночь

глаза не уходят с дороги.

Утром рация оживает.

— Доброе утро, три-двадцать девять, — говорит Виктор Орлов. Три-двадцать восемь, едет

на полкруга впереди, но по рации — рядом. У него хороший голос, учительский, ровный.

Он и правда был учителем — до дороги, в прошлой жизни, которую помнит смутно, как

сон. — Как ночь?

— Спокойная, — говорю я. — У вас?

— Тоже. Данила рассказывал про вчерашний разговор с Евой. — Пауза, в которой слышна

улыбка. — Умная девочка.

Ева на заднем сиденье притворяется, что очень занята кашей.

— Данила сам ничего, — говорю я.

— Он краснеет, когда слышит её голос, — говорит Виктор. — Думает, я не вижу. Вижу.

— Па-а-а-а, — раздаётся из рации — голос Данилы, где-то на заднем плане, возмущённый.

— Три-двадцать восемь, не занимай канал личными делами, — серьёзно говорит Виктор —

и смеётся сам первый.

Ева смотрит в окно и тоже улыбается, думая, что никто не видит. Лена видит. Я вижу в

зеркало.

Мы ничего не говорим.

В девять утра у меня плановое обслуживание.

Это моё — никто в машине этого не делает, только я, с самого начала. Каждое утро, на

ходу: проверяю давление масла по щупу — приспособился вытаскивать его в движении, это требует определённой акробатики, — смотрю на температуру двигателя, слушаю.

Слушаю особенно. У каждого двигателя есть голос, и когда голос меняется — я слышу

раньше, чем любой прибор.

Наша машина — мне она досталась на нулевом километре двадцать девять лет назад, стандартная, как у всех, — давно уже не совсем стандартная. Я её чинил столько раз, что

не уверен, осталась ли хоть одна родная деталь. Двигатель менял дважды — полностью.

Кузов латал в восьми местах. Ходовую перебирал три раза. Электрику — не счесть.

На стоянках я собираю запчасти. Всегда. Пятнадцать минут — быстро, и я знаю, где что

лежит на каждой стоянке нашего маршрута, потому что они повторяются каждые пять

тысяч километров. Прокладка вот тут. Масло вон там. Провода — в том ящике. Я забираю

что могу. Про запас. На всякий случай.

Лена говорит: у тебя половина машины — «на всякий случай».

Я говорю: а вторую половину я уже использовал.

Она не спорит.

В десять — её смена.

Я пересаживаюсь назад, она — вперёд. Мы делаем это не останавливаясь: сначала я

торможу до минимума — шестьдесят восемь, семьдесят, не ниже, — она готовится, потом

я отпускаю руль на секунду, она перехватывает, и мы как-то оба меняемся местами, не

задевая Еву, не роняя ничего с полок.

Со стороны это, наверное, выглядит как цирк.

Изнутри — как дыхание. Просто вдох и выдох.

Ева ест вторую кашу — она всегда ест вторую, хотя каждое утро жалуется на первую, — и

читает. У нас много книг: папины, мамины, те, что были в машине изначально, те, что мы

подбирали на стоянках — иногда там оставляют книги, специально, для следующих. Ева

читает всё подряд. Атлас, которого уже нет — мест, которые в нём нарисованы, больше не

существует, — и романы, и справочник по двигателям внутреннего сгорания, который она

выучила лучше меня, и старые журналы с рецептами блюд, которые нам никогда не

приготовить.

— Пап, — говорит она, не отрываясь от книги.

Я укладываюсь на матрас. Натягиваю куртку — спать на заднем всегда холоднее, там дует

из щели в кузове, которую я латал дважды и залатаю в третий раз.

— Угу.

— В этой книге написано, что раньше люди видели небо каждый день.

— Видели.

— Ты видел?

Я думаю.

— Нет. Я родился после.

— А дед видел?

— Дед видел.

Молчание. Только дорога и двигатель и шины.

— Каким оно было?

— Синим, — говорю я. — Он говорил — синим. Иногда серым. Иногда розовым на закате.

Ева смотрит в окно — в сторону стены, за которой небо. Серое. Всегда серое.

— Закат, — говорит она, как пробует слово. — Красиво звучит.

— Спи, — говорит Лена с водительского.

Ева не спит. Она смотрит в окно ещё долго — я слежу краем глаза, как она смотрит, — и

только потом берёт книгу снова.

В половине первого я не сплю и чиню фонарь.

Тот самый — один из двух, которые я собрал пятнадцать лет назад в темноте, на скорости

семьдесят четыре. Они до сих пор у нас, я их обслуживаю регулярно, они всегда наготове.

Лена однажды спросила — зачем, мы уже столько лет без тёмных участков, давно не

случалось. Я сказал: потому что случалось. Она не стала спорить.

Контакт окислился, нужно зачистить — я делаю это надфилем, аккуратно, не торопясь.

Ева наблюдает. Она всегда наблюдает, когда я что-нибудь чиню, с трёх лет — сначала

просто смотрела, потом начала спрашивать, потом начала помогать, потом я понял, что

она понимает в двигателях не хуже меня.

— Дай, — говорит она.

Я отдаю надфиль. Она работает — быстро, точно, без лишних движений.

— Хорошо, — говорю я.

Она пожимает плечами. Не из скромности — просто это очевидно для неё, очевидное не

требует реакции.

— Пап.

— Угу.

— Если бы прожектора на стене всегда работали, ты бы сделал эти?

Я смотрю на фонарь в её руках.

— Наверное, нет.

— А если бы сделал, а они не пригодились?

— Не жалел бы.

Она думает об этом.

— Почему?

— Потому что лучше иметь и не использовать, чем использовать и не иметь.

Долгое молчание. Надфиль скребёт по контакту.

— Пап, кто готовит еду на стоянках?

Я знал, что этот вопрос сегодня будет. Она спрашивает его раз в несколько недель — по-разному, с разных сторон, как будто ищет угол, с которого я отвечу иначе.

— Система, — говорю я. — Автоматика.

— Сегодня был укроп.

— Автоматика может добавить укроп.

— Кто её программирует?

— Специалисты. На подземных фермах.

— Где подземные фермы?

— Под дорогой. Вдоль маршрута.

— Мы никогда не видели входа.

— Потому что они закрыты. Для безопасности.

Она молчит. Возвращает мне надфиль. Фонарь — мне.

— Хорошо, — говорит она.

Это не значит, что она согласна. Это значит — пока достаточно, продолжим в другой раз.

Я знаю разницу. Я её отец, я знаю все её молчания.

В два часа — её смена.

Лена пересаживается назад. Ева — вперёд. Руки на руль, спина прямая, взгляд на дорогу.

Она садится за руль иначе, чем мы с Леной — немного напряжённее в плечах, как будто

ждёт чего-то. Лена говорит — это молодость. Я думаю — это она.

— Стена? — спрашивает она.

— Норма, — говорю я.

— Стоянка?

— Через двести двадцать.

— Рация?

— Тихо.

Она кивает. Берёт рацию, переключает на свою частоту — ту, на которой говорит с

Данилой по ночам, хотя сейчас день. Или просто проверяет. Или просто держит в руке.

Я закрываю глаза.

Двигатель гудит ровно — я слушаю даже сквозь сон, двадцать девять лет, это уже не

привычка, это часть меня. Пока гудит ровно — всё хорошо. Пока шины шуршат без

лишнего — всё хорошо. Пока Лена дышит рядом ровно, и Ева впереди сидит прямо, и

дорога прямая, и стена справа, и прожектора через каждые пятьдесят метров —

Всё хорошо.

Мы едем.

Вот что я знаю о счастье.

Я не думал об этом специально — о счастье, о его определении. Это не мой тип вопросов.

Мой тип вопросов — давление масла, ресурс ремня ГРМ, сколько литров топлива до

следующей стоянки. Практические вопросы. Вопросы с ответами.

Но иногда — вот так, в дрёме, между сменами, когда Ева за рулём и Лена рядом и

двигатель гудит ровно — я думаю: это оно. Именно это. Не потому что идеально, не потому

что без страха, не потому что без вопросов. А потому что мы трое в одной машине, и мы

едем, и пока едем — мы вместе.

Через год — нулевой километр.

Ева уедет. Мы останемся вдвоём — я и Лена, как в самом начале, только теперь уже

другие. И это будет правильно, и это будет больно, и я уже сейчас знаю, что буду смотреть

на пустое пассажирское место ещё долго после.

Но сейчас — сейчас она за рулём.

Сейчас всё хорошо.

В шесть вечера — снова моя смена.

Я просыпаюсь раньше прикосновения — за секунду, за две.

Тело помнит.

---

ГЛАВА 4 · ГОЛОС ИЗ ЭФИРА

(Ева + Данила · рация)

Данила Орлов первый раз заговорил со мной, когда мне было двенадцать.

Не первый раз вообще — по общему каналу мы слышали друг друга с детства, как слышим

всех соседних машин, это просто фон, это просто голоса вокруг, как шум двигателя или

шорох шин. Но первый раз — именно со мной, специально, на нашей частоте, — мне было

двенадцать, и была ночь, и я дежурила, и вдруг в наушнике: «Три-двадцать девять, это

три-двадцать восемь. Ты не спишь?»

Я не спала.

«Не сплю», — сказала я.

«Хорошо», — сказал он. И замолчал почти на минуту.

Потом: «Просто хотел знать».

Мне было двенадцать. Ему — тринадцать. Я не знала, как выглядит тринадцатилетний

мальчик. Я не знала, как выглядит вообще кто-либо, кроме папы и мамы. Он был голосом

— ломающимся, с паузами в неожиданных местах, иногда смешным, иногда серьёзным, всегда — узнаваемым.

С тех пор прошло три года.

Сегодня — его инициатива. Он выходит на связь в половину третьего, когда я за рулём

уже почти час и дорога прямая и скучная и мозг начинает делать то, что мозг делает

ночью на прямой дороге — думать о вещах, о которых лучше не думать.

— Три-двадцать девять.

— Слышу, три-двадцать восемь.

— Как едется?

— Нормально. Стена в норме, стоянка через сто восемьдесят, скорость семьдесят шесть.

Он смеётся — тихо, в нос, это его фирменное. — Я не диспетчер «Ромео», можно без

протокола.

— Старая привычка.

— Твой папа так научил?

— Все так говорят. Это вежливо.

— Я знаю, — говорит он. — Мой папа тоже. Только он добавляет «пожалуйста» в конце.

Три-двадцать девять, скорость семьдесят шесть, пожалуйста.

Я улыбаюсь в темноту. Он не видит — никто никогда не видит, — но это не важно. Или

важно, но по-другому.

Мы вычислили это вместе. Я не помню, кто первый заговорил об этом напрямую —

кажется, он, потому что я бы ещё долго ходила вокруг, — но вычисляли точно вместе, постепенно, на протяжении нескольких месяцев.

Началось с простого: Данила спросил, сколько мне лет. Пятнадцать. Ему — шестнадцать в

мае. Потом: машины соседние, мы в постоянном слоте рядом уже столько лет, что это не

случайность — слоты не меняют без причины. Потом: папа однажды сказал что-то, что не

досказал — «когда придёт время», — и замолчал. Потом: мама Данилы спросила его, умеет ли он готовить. Зачем? Он умеет — его учили.

По отдельности — ничего. Вместе — очевидно.

— Ты думала об этом сегодня? — спрашивает Данила.

Я знаю, о чём он. Мы никогда не называем это прямо. Нулевой километр — это вслух, но

что за ним, кто именно, когда — это мы обходим, как объезжают выбоину на дороге: знаешь, что она там, рулишь мимо.

— Думала, — говорю я.

— И?

— И ничего. Думала и всё.

Молчание. В рации — лёгкий шорох, это он перекладывает наушник с одного уха на

другое, я уже знаю этот звук.

— Я посчитал, — говорит он наконец. — Если по расписанию, и если нас действительно...

то есть если нас, то мне через полгода шестнадцать, тебе через год. Стоянка ноль — раз в

три месяца по общему каналу объявляют. Следующая — через семь месяцев примерно.

Я молчу.

— Это я просто посчитал, — говорит он быстро. — Не то чтобы... просто цифры.

— Я знаю.

— Ты не против, что я посчитал?

Странный вопрос. Я думаю, откуда он взялся, этот вопрос, — и понимаю: он не знает, как

я к этому отношусь. По-настоящему не знает. Три года разговоров, и он всё равно не знает

— потому что я никогда не говорила.

— Нет, — говорю я. — Не против.

— Слушай, — говорит он через какое-то время. — Можно странный вопрос?

— У тебя все вопросы странные.

— Это не ответ.

— Можно.

Пауза. Он собирается — я чувствую это даже через рацию, даже через триста

километров, которые между нами, потому что три года учишь интонации человека лучше, чем его лицо, которого не видел.

— Ты когда-нибудь думала — каково это, увидеть человека?

Я не отвечаю сразу. Смотрю на дорогу. Прожектор, бетон, прожектор, бетон.

— Думала, — говорю я наконец.

— И как ты это представляешь?

Как я это представляю. Я смотрела на фотографии в старых журналах — там иногда

люди, незнакомые, далёкие, плоские, бумажные. Я смотрела на маму и папу, но это не то, это просто мои мама и папа, это не «человек», это они. Настоящий незнакомый человек —

я не знаю.

— Наверное, странно, — говорю я. — Видеть, что голос имеет лицо.

— У всех голосов есть лица.

— Но мы их не видим. Поэтому голос — это и есть человек. А лицо — это что-то лишнее.

Дополнительное.

Он думает об этом.

— Может, наоборот, — говорит он. — Может, лицо — это главное, а голос —

дополнительное. Просто мы привыкли без лиц.

— Привыкли.

— Ты боишься? — спрашивает он. — Нулевого.

Вот оно. Прямо. Он всё-таки сказал.

Я думаю: боюсь ли я. Не в смысле — страшно ли мне абстрактно, а конкретно. Стоять на

стоянке ноль. Слышать, как уезжают мама и папа. Смотреть на незнакомую машину.

Смотреть на незнакомое лицо.

— Не знаю, — говорю честно. — Наверное, да. А ты?

— Я тоже не знаю, — говорит он. И добавляет, тихо, почти себе: — Но если это ты, то, наверное, меньше боюсь.

Я молчу.

Прожектор. Бетон. Прожектор. Бетон.

— Ты мне хоть нравишься голосом, — говорит он — и в этом слышна улыбка, та же, что

всегда, когда он пытается сделать серьёзное несерьёзным. — На случай если ты

беспокоилась.

— Я не беспокоилась.

— Ну и хорошо.

— Ты мне тоже, — говорю я. — Голосом.

Пауза.

— Правда?

— Правда.

— Это, — говорит он, — лучшее, что мне сегодня сказали.

Мы разговариваем ещё час — ни о чём, обо всём. Он рассказывает, как папа сегодня три

раза объяснял ему теорему Пифагора, потому что думал, что Данила не понял, хотя

Данила понял с первого раза и просто слушал из уважения. Я рассказываю про фонарь, который папа чинил днём, и про укроп в супе на последней стоянке. Он смеётся — с этой

своей хрипотцой и смехом в конце фразы. Я смотрю на дорогу.

В четыре часа — папина смена.

Перед тем как переключиться обратно на семейную частоту, я говорю:

— Данила.

— Слышу.

— Ты правда посчитал? Семь месяцев?

— Правда.

— Я тоже, — говорю я. — У меня тоже семь. Я просто не говорила.

Долгое молчание.

— Ева, — говорит он наконец.

— Что?

— Ничего, — говорит он. — Просто — Ева.

Я не знаю, что это значит. Или знаю, но не называю.

— Спокойной ночи, три-двадцать восемь.

— Спокойной ночи, три-двадцать девять.

Рация замолкает. Я смотрю на дорогу ещё несколько минут — прожектор, бетон, прожектор, бетон, — и думаю о том, каково это, когда голос имеет лицо.

Наверное, страшно.

Наверное, хорошо.

Я не знаю пока.

---

ГЛАВА 5 · ЛЕГЕНДА

(Дед Мирс · общий канал)

Дед Мирс рассказывает легенду раз в год.

Не по расписанию — он никогда ничего не делает по расписанию, кроме еды и сна, и то не

всегда. Просто в какой-то день, в какое-то время, открывает общий канал и говорит:

«Хотите послушать про Коваль и Пеппер?» И все, кто в эфире, замолкают и слушают.

Даже те, кто слышал уже много раз. Даже те, кто выучил наизусть.

Потому что дед Мирс — единственный, кто слышал их голоса.