Измена. (не) Любимая жена

— Мы сто раз об этом с тобой говорили, — покачал он головой. — Тебя не должно интересовать их мнение. Ничьё мнение тебя не должно интересовать, если уж на то пошло!

— И ты думаешь, это так просто? Когда при любом удобном случае тебе в спину несутся шепотки? Когда то и дело ловишь на себе косые взгляды? Я просто не хочу быть обузой! Я хочу развиваться! Хочу что-то делать, пойми!

— Так мы поэтому ребёнка не спешим заводить?

Эти слова хлестнули меня раскалённым кнутом. Я даже дыхание задержала, все слова и теснившиеся в голове вопросы вылетели оттуда, погрузив меня в звенящую тишину.

— Что?..

— Три года прошло, Лиля. И мы всего пару раз этот вопрос поднимали. Согласись, это странно, что…

Закончить я ему не дала. Моё сознание будто отделилось от тела. Я в два шага перекрыла разделявшее нас расстояние и влепила ему звонкую пощёчину. Рука моя в мгновение онемела, а из глаз сами собой брызнули слёзы.

— Н-ненавижу тебя, — мои губы прыгали от напряжения и вынимавшей душу боли. — Ненавижу!

Я отступила, почти не глядя выгребла из кресла брошенную туда сумку. Муж не двигался. Так и стоял, чуть склонив голову.

— И только посмей меня остановить, — я схватила плащ и, наплевав на сборы, устремилась к двери. — Этот разговор продолжится, когда твои мозги встанут на место. Если нет… шли ко мне сразу своих адвокатов с бумагами на развод!

Глава 6

— Лилечка, ты бы хоть позвонила сначала… — мать растерянно смотрела, как я таскаю из пачки салфетки и прикладываю их к распухшему от слёз лицу.

В дом родителей я добралась спустя два часа после отъезда. Произошедшее настолько выбило меня из колеи, что я умудрилась назвать таксисту старый адрес улицы и дома, где я когда-то жила вместе с родителями. С тех пор мать с отцом успели перебраться за город, не постеснявшись воспользоваться царским подарком зятя, которого на дух не переносили.

Мне повезло, что отец накануне отправился со своим братом на рыбалку на несколько дней, и мать в доме была одна. Не пришлось пускаться в объяснения, чтобы в ответ услышать: «А я тебе говорил!»

— Мам… ей-богу… Если тебе в тягость, так и скажи. Я к Свете поеду.

— Ну куда на ночь-то глядя! — всплеснула рукам мать и поднялась со стула. — Я разве тебя гоню? Я просто… я бы хоть комнату тебе приготовила, на стол собрала…

— Мам, ну какой стол? Какая комната? Господи… — я скомкала промокшую салфетку и потянулась за новой. — Я всё сама себе приготовлю. Пожалуйста, не суетись.

Мама всё же полезла в холодильник, только для того чтобы удостовериться: разносолами она меня не порадует.

О еде я и думать не могла. А мать вела себя так, будто я к ней с визитом вежливости явилась — не более того.

Но мне стыдно ей было в этом признаться. Стыдно признаться, что я хотела услышать от неё хоть слово участия, а не дежурное: «Ну, всё понятно».

Хоть ничего ей понятно и не было. Я не рассказала ей об измене.

Во-первых, не было никаких сил душу наизнанку перед ней выворачивать. Во-вторых, я ведь знала, что лить мне бальзам на душу мать не станет, не такого склада она человек. Всегда говорила лишь то, что думала, без оглядки на чужие чувства.

Поэтому я только и обмолвилась, что мы сильно с Германом поругались.

— Так… ты надолго?

Я отёрла заложенный нос, пожала плечами:

— Н-не знаю. Всё только что произошло, и я… вообще пока ничего сказать не могу.

— Раз не знаешь, я тебе наверху постелю. Мы там наконец-то ремонт закончили. Только постельное постелю.

Я кивнула. Сейчас мне было откровенно всё равно, где меня определят. Не погнали — и на том спасибо.

— Лиль…

— М?

— Так… не расскажешь, что стряслось? Ну, я поняла, что поругались, но… из-за чего поругались-то?

Я украдкой взглянула на мать. Не уверена, что ею двигало искреннее сочувствие. Она так до конца мне и не простила, что я «отказалась от своего счастья», предпочтя Германа другу детства Андрею Самарину, за которого она меня настырно сватала лет десять — не меньше.

— Это не важно.

— Ну что значит, не важно? Конечно же, важно! Примчалась в слезах, второй час успокоиться не можешь. Уже трусишься вся. Губы, вон, белые. Лиля, ну не рви ты мне сердце!

— А разве это возможно?

— Это что ещё значит?

Я впервые открыто посмотрела на мать. Серые глаза взирали на меня едва ли не с вызовом, мол, что, возьмёшься-таки прекословить?

Её выдавали только бледные тонкие руки, то и дело поправлявшие ворот домашнего халата. Мать всё-так нервничала. Она не любила оставаться в неведении и не любила, когда я с ней пререкалась, ставя под сомнение её авторитет.

Пару лет назад она мне сказала: «Имей совесть слушаться меня хоть иногда. Хватило и того, что ты, безголовая, за своего дьявола-искусителя выскочила!»

— Это значит, что я не верю, будто тебе есть до наших ссор хоть какое-то дело. Мам, я не ссориться приехала. Я приехала переночевать. Если мой приезд вам окажется в тягость, поеду к подруге. Я тебе уже объяснила.

Мать поджала тонкие губы и провела пальцами по волосам, поправляя своё русое каре.

— Лиля, тебя никто отсюда не гонит. Я хочу, чтобы ты это поняла. Просто пытаюсь хоть чуточку разобраться…

— Не в чем тут разбираться, — с горечью прервала я. — Мы поссорились, и повод серьёзный.

— Насколько серьёзный?

Я шмыгнула носом и снова приложила салфетку к лицу.

— Достаточный… достаточный для развода.

И я услышала вздох. Не печали, не грусти, не удивления… облегчения.

— Ну слава богу, — пробормотала мать. — Слава богу, Лилечка. Наконец-то этот дьявол оставит тебя в покое.

Лежавший на столе телефон, будто услышав её, зазвонил. Я вздрогнула, бросила взгляд на экран.

«Герман».

Вспомни о дьяволе…

Глава 7

— Так и будешь взглядом его гипнотизировать?

Голос матери вывел меня из ступора. Но взять трубку я так и не решилась. Телефон замолчал, но ненадолго. Зазвонил снова.

— Лиль, он же не угомонится, — в глазах матери читалось раздражение. — Ну ты что, хочешь, чтобы я с ним поговорила?

Вот только этого мне и не хватало. Вот только этого — и тогда хоть сразу неотложку вызывай.

Бросив салфетку на стол, я схватила телефон и вышла из кухни в коридор, а оттуда — к выходу в большую гостиную.

— Лиля.

Моё имя его голосом… меня до сих пор дрожь пробирала, когда он произносил эти два коротких слога. Тем тяжелее было слышать его сейчас.

— Лиля, где ты?

Я сглотнула, опасаясь, что он мог услышать, как скрутило мышцы моего посаженного горла.

— Это не твоё дело.

— Возвращайся домой. Немедленно, — холодный, приказной тон, но под этим холодом бушевало пламя. Герман не умел остывать в мгновение ока.

— Нет.

— Лиля…

— Нет! Я не твоя подчинённая, и не нужно раздавать мне приказы!

Смалодушничала. Бросила трубку.

Думала, всё же сумею, выплакавшись, не сорваться. Но он позвонил слишком скоро. Неужели ещё не понял, что я уезжала из дома совсем не для того, чтобы через пару часов приплестись обратно, стоит ему приказать?

Но было бы хуже, если бы трубку я всё-таки не сняла. Он мог навоображать себе всё что угодно и не успокоился бы, пока меня не отыскал. Да Ахматов всю столицу на уши мог поднять, стоило ему задаться целью…

Я вернулась на кухню, где мама уже что-то разогревала не плите.

— Мам, где у вас бельё? Пойду себе постель приготовлю.

Мать бросила на меня взгляд через плечо:

— Не суетись. Сама всё постелю. Иди-ка прими ванну. Я тебе ужин сейчас разогрею.

— Мам…

— Не мамкай. Раз уж у нас разговора по душам не получается, так хоть что-нибудь проглоти. Не хватало потом скорую вызывать и лечить тебя от истощения.

Она любила драматизировать. И если ситуация не достигала нужного уровня накала, старалась это исправить. Но была какая-то горькая ирония в том, что узнай мама правду, краски ей не пришлось бы сгущать. Сейчас они в моей картине и без того мрачнее некуда.

Я не стала спорить и побрела восвояси. А через четверть часа, лёжа в горячей воде, пыталась смириться со своим положением.

Не получалось.

Это было жестоко, бесконечно жестоко с его стороны — вменять мне в вину то, что у нас всё ещё нет детей. Мы действительно обсуждали этот вопрос всего пару раз, но на то были причины. Мы хотели растить нашего ребёнка осознанно и со всей ответственностью.

Герману предстояло закрыть две очень важные сделки, а я — вот так ирония! — готовила себя к тому, чтобы распрощаться со своей любимой работой. Просто Герману пока не говорила. Боялась, что примется торопить.

И мы оба знали, что в ближайшие месяцы сделаем ответственный шаг. Не было нужды сто раз проговаривать одно и то же. Всё уже давно было решено и, можно сказать, распланировано.

И теперь он поднял этот вопрос? Да ещё таким варварским способом!

Я выпрямилась, перекрыла воду, дотронулась до горевшей щеки.

Не нужно сейчас ничего вспоминать. Я подумаю об этом завтра.

Но таким нехитрым способом распланировав ближайшее будущее, я наивно упустила из внимания планы моей матери.

Утро я встретила в слезах, заползла в душ и собиралась выполнить программу минимум — позавтракать в одиночестве и тишине.

Я не озаботилась тем, чтобы привести себя хоть в какой-то порядок. Завернулась в халат, собрала в пучок влажные волосы и, сунув ноги в тапочки, пошлёпала вниз, на кухню.

Вряд ли в горло мне полезет нечто больше, чем овсяная каша, но…

Тут моя мысль оборвалась, потому что только добравшись до порога кухни, я сообразила, что уже какое-то время слышу чей-то разговор.

Но когда подняла взгляд, поняла, что прятаться от незваного гостя поздно.

Мама крутилась у плиты, ссаживая со сковороды на блюдо пышные блинчики.

А за столом попивал чай Андрей Самарин — мой несостоявшийся в прошлом жених.

Глава 8

— А вот и она! — мама помахала мне лопаточкой. Рядом с ней на столе задорно чирикала кофемашина.

Завидевший меня гость подскочил с места:

— Лиля, привет.

Кажется, ему было так же неловко, как и мне. Это немного привело меня в чувство.

— Привет, — я мучительно соображала, как задать вопрос, чтобы он не прозвучал слишком грубо. — А… а что ты тут делаешь?

— Лиль, ну как ты могла запамятовать? Я же тебе говорила, что у Андрея в нашем посёлке дача, вниз по улице и направо.

Разве?.. Разве она об этом упоминала? Мне казалось, такую информацию я запомнила бы. Но в нынешнем состоянии я не стала бы ни на чём настаивать. Возможно, и впрямь запамятовала, тем более что жизнью Самарина я не интересовалась с тех пор, как переехала жить и работать в Москву вопреки неустанным попыткам родителей нас сосватать.

Андрей был моим другом детства — не больше. А вот он с таким положением дел долго смириться не мог. Но потом он куда-то пропал, а после нашей с Германом свадьбы дружба с Андреем и вовсе обрела логичный финал.

— Приехал на выходные, — с робкой улыбкой пояснил Андрей, возвращаясь на своё место. — Недавно вернулся из-за границы. Подписывал новые договора. Захотелось отдохнуть в загородной тишине.

Мать бросила на меня многозначительный взгляд, мол, слыхала? Заграница. Договора. За последние годы Андрей Самарин умудрился выстроить карьеру предпринимателя и в её глазах наверняка стал ещё более завидным женихом. Только ко мне всё это как относилось?

— Понятно, — кивнула я, по-прежнему не понимая, как себя вести и куда себя деть. — Сто лет не виделись. Не знала, что ты теперь такой занятой человек.

Самарин пожал узкими плечами и отбросил со лба заметно поредевшую чёлку:

— Да как-то, знаешь, всё завертелось…

Я кивнула, давая знак, что понимаю и нет нужды пускаться в объяснения. Всё, о чём я могла сейчас думать, это как выкрутиться из щекотливой ситуации и покинуть кухню.

Но как это часто бывало, решили всё за меня. Мать поставила на стол кружку кофе и тарелку с блинчиками.

— Лиль, ну что ты стоишь-то столбом? Садись. Позавтракай. Вы с Андреем сто лет не виделись. Поговорите хоть по-людски.

Да не о чем нам говорить. Связь мы не поддерживали с тех пор, как случилось его совершенно внезапное и неуклюжее предложение — результат закулисного сватовства его и моих родителей.

Да, Андрей, вероятно, питал ко мне нежные чувства, но отстоять никогда их не мог. К тому же очень легко поддавался чужому влиянию, никогда не перечил своей авторитарной матери и, как следствие, моей тоже. Когда ему приказали купить букет и посвататься, он сделал это безо всякого сопротивления.

И это при том, что у нас с Самариным никогда не было романтических отношений.

Ума не приложу, как он мог выстроить собственный бизнес, будучи таким бесхарактерным. Впрочем, откуда мне знать? Может, с тех пор многое изменилось…

Я опустилась на стул и придвинула к себе кофе. В конце концов на кухню я пришла именно за этим.

— Здорово выглядишь, — Андрей рассматривал меня безо всякого стеснения.

И я не знала, что сильнее повергло меня в шок — подобное признание или то, что оное было откровенной ложью. Я только что видела себя в зеркале. Краше в гроб кладут.

— Спасибо, — я опустила взгляд, с тоской уставилась на румяные блинчики. Странное ощущение. Вроде бы и есть хотелось, но нервозность моя нарастала, не позволяя аппетиту заявить о себе в полную силу.

Очень хотелось, наплевав на все нормы приличий, обратиться к матери напрямую и потребовать объяснений. Вместо этого я отхлебнула крепкого кофе.

— Так… ты мимо проходил и заглянул? Или…

Взгляд, брошенный Андреем мне за спину, всё мне объяснил. Её рук дело.

Господи. Как? Когда? Зачем?

Стоило тысячу раз подумать, прежде чем сюда приезжать. Вот только беда — думать я вчера не могла.

— Андрей приехал позавчера, — мою мать ничего в ситуации не смущало. — Я тебе вчера ничего не сказала, потому что… не до того было, верно? Но я собиралась его на чай пригласить…

Ложь. Наглая ложь.

— …а сегодня утром подумала, ну что тянуть? Вдруг опять сорвётся и по своим заграницам поедет. Позвонила Елене Михайловне. Говорю: «Вы что же своего сына от нас прячете? Пусть заходит на кофе. У нас как раз Лиля гостит». Вот он и пришёл.

Мои щёки горели от стыда и неловкости.

Зато теперь всё было понятно.

— Забыл сказать… — тихо добавил Андрей, склонившись ко мне через столешницу, — искренне сожалею.

Я подняла на него взгляд:

— Извини?..

Андрей поёжился. Очевидно, не ожидал, что ему придётся разъяснять.

— По поводу… ну… случившегося.

Я продолжала молчать, леденея от подозрений.

— Случившегося?..

— Ну… да. Сожалею по поводу вашего с Ахматовым развода.

Глава 9

— По поводу… — мне показалось, я ослышалась.

Перевела взгляд на хлопотавшую у плиты мать. Она взирала на меня с такой невозмутимостью, будто я у неё добавки попросила.

Очевидно, придётся отложить этот разговор на попозже. Я отвернулась, чувствуя нехорошее жжение там, где неровно билось сердце, и постаралась ответить со всем спокойствием, на которое была способна:

— Андрей, я не знаю, где тут сработал эффект неисправного телефона, но мы с Германом… не разводимся.

«Пока», — шепнула мне моя внутренняя пессимистка.

И будто в ответ на мои слова стоявший на беззвучном телефон приветливо мигнул мне со столешницы экраном. Входящее сообщение.

— О… — на лице Андрея отобразилось искреннее недоумение. Значит, его и впрямь ввели в заблуждение. Подлость, какой ещё поискать. — О-о-о, извини. Лиля, я не… не специально. Я просто…

Он беспомощно замолчал, прилагая все возможные усилия, чтобы не смотреть мне за спину, на виновницу этой безобразной ситуации.

— Андрей, ты меня извини, — ей всё же хватило совести отозваться, но тон при этом ничуть не изменился. — Я, наверное, это на эмоциях ляпнула. Понимаешь, когда Лиля вчера приехала… ты бы её видел. На ней лица не было. Вот просто белое полотно! Я уж чего только не передумала…

— Мам…

— Что «мам»? Да у меня сердце полночи потом колотилось! Всё подходила к твоей двери и прислушивалась. Думаю, может, всё-таки скорую вызвать.

В висках начинала пульсировать кровь. Я ума не могла приложить, как моей матери удавалось усугубить и без того, казалось бы, до предела неловкую ситуацию. Но она с этой задачей справлялась прямо-таки на отлично.

Я не удивилась бы, если бы наш гость воспользовался моментом, извинился, откланялся и поклялся себе никогда больше не возвращаться.

Но я, кажется, успела забыть, насколько Самарин, при всей кажущейся мягкотелости, порой был парень себе на уме. Подозреваю, этому его научила жизнь с волевой матерью. Сын не всегда мог добиться от неё поблажек, поэтому научился действовать в обход.

— Мария Алексеевна, вы бы и о себе не забывали. Вчера столько переживаний, а вы с самого утра на ногах и до сих пор не присели.

Матери несказанно польстило такое внимание, и она с удвоенной силой захлопотала, вызвавшись освежить гостю кофе и достать из запасов апельсиновый джем по особому рецепту, потому что Андрей такого никогда не пробовал и в магазине подобного не купишь.

Меня начинало потряхивать от всего этого безобразия.

Господи, какая же я дура… Надо было ехать к Светке.

Андрей от внимания принимающей стороны не отказывался, и на какое-то время эти двое будто вовсе позабыли обо мне. Я вспомнила о сообщении.

Открыла мессенджер и едва не всхлипнула.

Сообщение от Германа.

Короткое и по сути. Очень в его стиле.

«Немедленно возьми трубку».

Он разве звонил?

Я проверила входящие. Господи, больше дюжины штук в течение последнего получаса. Я ведь и забыла, что даже вибрацию отключила, и только пару минут назад перевернула телефон экраном вверх, чтобы взглянуть на время.

— …она считает, что он слишком сладкий и почти без кислинки. Да, Лиля?

Я вздрогнула от обманчиво ласкового голоса матери и отложила телефон.

— Что, прости?

— Говорю, мой джем тебе не понравился.

Я перевела взгляд на Андрея, щедро размазывавшего цитрусовую массу по своему тосту:

— Мам, я этого не говорила. Я сказала…

— Ты сказала, что он слишком сладит и без кислинки, — настаивала мать, едва ли не с обожанием глядя на гостя, уплетавшего тост.

Может быть, она его уже усыновит, и мы на этом закончим?

— Я сказала, что с несладким чаем будет в самый раз…

Экран снова вспыхнул — входящий от Германа.

Мать покосилась на телефон, поджала губы. Я схватила его со стола и, извинившись, выскочила из кухни. Дурдом какой-то — вызов от маниакально названивавшего мужа-изменщика стал благовидным предлогом для побега из бедлама, царившего на родительской кухне.

Я вышла в гостиную, пересекла её и подошла к балконным дверям. Приоткрыла створку, чтобы вдохнуть свежий осенний воздух.

Господи, дай мне сил…

— Слушаю, — мой голос почти не дрожал.

— Думаешь, что можешь от меня вот так просто сбежать? — хриплый, будто посаженный голос мужа ожёг меня изнутри, послав по телу мурашки. — Можешь отмалчиваться и строить из себя обиженную и оскорблённую?

Я прикрыла глаза от нового приступа боли.

Ещё минуту назад, сидя на кухне, я отгоняла от себя безумную фантазию: вот-вот муж позвонит и наконец примется извиняться за содеянное. Попросит вернуться, да, но именно попросит…

Но вот тебе, Лиля, жестокая реальность — сначала приказы, теперь почти угрозы.

— Предупреждаю, — гнетущая пауза, — возвращайся домой. Или я верну тебя сам. И тебе мои методы не понравятся.

Глава 10

— Герман Александрович, может, чаю…

— Не нужно, — он мотнул головой, гипнотизируя взглядом потухший экран. — Спасибо, Ирин. Если мне что-нибудь понадобится, я позову.

Горничная кивнула и оставила его в покое.

Он прошёлся от окна до окна просторной парадной гостиной, окна которой выходили в ухоженный парк с облетавшей листвой.

Он чувствовал себя раненым зверем, запертым в тесную клетку. Внутри всё кровоточило.

Как она смела бросить его, наплевав на все свои обещания никогда так не поступать!

Герман усилием воли заставил себя отложить нагревшийся в руке телефон. Её молчание сводило с ума, откровенно бесило!

Громадный двухэтажный особняк, который он купил для неё, сейчас замер, застыл, помертвел. Он напоминал ему мавзолей, в котором не место живым.

Он и сам теперь был живым только наполовину.

Напольные часы в холле отбили шесть часов вечера. И их звон казался ему похоронным.

Герман дошагал до уставленной декоративными статуэтками каминной полки. Уставился на встроившихся в ряд пузатых котов. Смешные, наглые морды, хвосты трубой. В этот выводок глиняных четвероногих его жена влюбилась, увидев их в сувенирной лавке одной из многочисленных пражских улочек.

Глаза у неё сделались в пол-лица. Она благоговейно гладила пальчиком их круглые спины, а они, казалось, вот-вот замурчат от её нежного прикосновения. Он замурчал бы. Без вариантов.

Она его приручила с первого взгляда.

Приручила и бросила.

Он отвернулся от полки. Будто отозвавшись на его резкое движение, телефонный экран вспыхнул, и его сердце невольно пропустило удар.

Что, сподобилась-таки, на ответ?

Или дождётся, пока он поедет столицу вверх дном переворачивать?

Он ведь поедет. И перевернёт. Она это знает.

Герман подхватил телефон с журнального столика.

Не стоило раньше времени обнадёживаться.

Артур. Младший брат.
— Ну привет, — голос родственника звучал не слишком уверенно. — Слушай, это, конечно, не моё дело… Но что у вас там стряслось?

Твою-то мать… Артур-то откуда разнюхал? Их жизнь и без того всегда была под микроскопом, что напрягало неимоверно, даже в самые счастливые моменты. Про нынешнее состояние дел и говорить не хотелось.

— Ничего. Это тебя не касается.

— Как обычно, — вздохнул младший. — Знаешь, я бы и плюнул, но я тут с Мариной пообщался.

— Какого…

— Эй, давай вот без этих своих закидонов! — перебил его брат. — Вообще-то наши с ней кабинеты через коридор, если ты не забыл.

— Что она тебе сказала? — он балансировал на самом краю, буквально заставляя себя не цедить слова сквозь стиснутые зубы.

— Да ничего такого. В смысле, ты ж её знаешь. Она в принципе ни о ком, кроме тебя, говорить как будто не в состоянии. Говорит, вы с Лилей поссорились.

Герман выдержал паузу.

— Марина договорится до того, что я переведу её в другой офис.

— Даже не посмотришь на её особый статус? — хмыкнул брат.

— Да плевать мне на её статус. У неё язык без костей. С детства такая. Ни хрена не изменилась.

— Зато специалист — хоть куда. Тут ворчи не ворчи.

Разговор начинал его тяготить. Он был совершено не в настроении выслушивать шуточки младшего брата. И тот как будто почувствовал, что разговор у них в подобном тоне не сложится.

— Слушай, Герман, я вообще-то звонил и по делам пообщаться. Отчитаться, что по договору с «Энергостроем» мы все вопросы закрыли.

Герман мысленно выругался. Произошедшее за эти два дня настолько погрузило его в лихорадку личных переживаний, что он почти совсем от рабочих вопросов отключился.

С утра раздал необходимые распоряжения секретарю и главным помощникам и даже в головном офисе не появлялся.