Измена. Ты меня уничтожил

— Не только потому что он был твоим единственным, — ввернул Павел. — Вовсе не потому, Тань, вовсе не потому. Уж как бы она тебя ни обожала. С Горским у неё всегда были особые отношения. Ну ты разве не понимаешь?

Я сглотнула, не желая поддаваться его убедительному тону.

— Твой бывший муж навсегда остался для неё бедным сироткой, которого все в округе шпыняли, включая детишек нашей семьи. И неважно, что потом он вырос в матёрого волчару, которому никакого труда не составило бы перекусить любого, кто встал у него на пути. Это не важно. Он для нашей тётки навсегда остался обожавшим её Данечкой.

Я покачала головой и шепнула:

— Не хочу спорить об этом. Не хочу и не могу. Даже если это и так, она не стала бы… Да и зачем? Он богат до безобразия! На что ему ещё и её капиталы?

— А это тебе пришлось бы спросить у её большого сострадательного сердца, – меланхолично сообщил Павел. — Но вот увидишь, Маргарита Павловна не оставила своего сиротку без последнего подарка. Ни за что в это не поверю.

А мне уже казалось, что сегодняшний мрачный, беспросветный день ничто не сможет сделать мрачнее — ни ледяной дождь, лупивший в стёкла, ни шепотки окружающих, ни оглашение последней воли почившей.

Я выбралась из библиотеки в состоянии, близком к новому витку затяжной депрессии. У меня не было сил уже почти ни на что. Только бы как-то пережить предстоявший поминальный обед и пройти самое нервотрёпное испытание — зачитывание завещания.

Но когда дело дошло до этого жуткого «десерта», я отказалась идти в библиотеку, где собралась семья.

Сашка смотрела на меня как на сумасшедшую.

— Тань да ты что? Ну как это не пойдёшь? Это же… ну, это же важно. Это её последняя воля.

— Насколько мне известно, её последней волей было раздать все свои деньги по приютам. — пробормотала я. — Буду очень рада узнать, что так она в итоге и поступила.

Сестра нахмурилась. Она явно моих надежд не разделяла. Да никто их тут не разделял — ещё за обедом стало понятно, для чего тут все собрались на самом деле. Я не могла утверждать, что относилась с неприязнью ко всем, кто тут сегодня собрался, но циничность их ожидания доводила меня до белого каления. Возможно, именно это и сыграло роль последней капли.

— Саш, ты иди. Иди. Там уже почти все собрались. Я не могу. Вымотана до безобразия. Ещё и Горский…

Сестра округлила глаза.

— Он с тобой говорил?

— А ты, значит, не видела? — я отвела взгляд. — Не упустил возможности поздороваться

— Ты его спутницу видела? Мне кажется, она ещё костялявее стала. А я-то думала, он её себе завёл, чтобы она детишек ему нарожала. Вот я всегда говорила, что этот дьявол себе на уме. Сатанинское отродье этот твой Горский. Всегда таким был, таким и остался.

— Саш, можешь меня об этом не информировать, — горько напомнила я. — Мне известно, кто он такой.

Старшая сестра ещё потолклась со мной какое-то время, пока за двустворчатыми дверьми не скрылись последние «скорбящие» родственники, но потом и она вынуждена была оставить меня, чтобы примкнуть к остальным в жадном ожидании объявления последней воли Маргариты Павловны.

А мне даже рядом с библиотекой сейчас находиться не хотелось. Слова Пашки преследовали, чёрные мысли клубились в моей голове. Хотелось распечатать одну из массивных оконных створок и вдохнуть не по-весеннему холодный почти морозный воздух.

Господи, как же вы не вовремя ушли от нас, Маргарита Павловна. Как же мне вас не хватает. Вашего понимания, вашего участия, вашей почти волшебной способности утешить одним-единственным словом…

Слёзы снова покатились по моим заледеневшим щекам, а перед внутренним взором стояли совсем не её мягкие серые глаза. Из мрачных глубин моей памяти всплывал жёсткий взгляд бывшего мужа. Данила Горский смотрел на меня свысока. Как триумфатор. Как победитель, сумевший добиться всего, о чём мечтал ещё мальчишкой.

— Я твоей семейке ещё покажу, как с Горскими связываться.

— Ты, Данила, смешной, — звучал в голове мой собственный, ещё по-девчоночьи звонкий голос.

— А ты — красивая, — говорит он бесстрашно и смотрит-смотрит-смотрит, жадно и пристально. — Я когда вырасту и стану богатым, женюсь на тебе.

И слёзы льются сильней, обжигают холодные щёки. В центре груди пылает злое, чёрное солнце. Не греет, а обжигает и колется.

Из мрачного транса меня выводит стук дверной створки и какой-то полупридушенный вдох.

Оборачиваюсь, вырванная из воспоминаний— на пороге библиотеки стоит Сашка. Её глаза — две слепые луны.

— Тань… — шепчет придушенно. — Ой, Тань… Ой, что теперь будет…

Глава 6

— Что?.. — я даже отступила от окна, невольно встревожившись при виде шокированной сестры.

На Сашку действительно было страшно смотреть — она вся побелела и выглядела так, будто Маргарита Павловна скончалась только сейчас, причём у неё на руках.

— Саш, что случилось?..

Сестра наконец сумела сфокусировать взгляд на мне.

— Тань, там… там какая-то вакханалия…

И я только сейчас обратила внимание на гул голосов за дверьми. Но обратила скорей потому что он нарастал. Временами даже можно было разобрать отдельные слова. Кажется, в процессе зачитывания завещания разразилась самая настоящая буря.

Мне вдруг подумалось, что я, видимо, сама того не ожидая, оказалась права — Маргарита Павловна все свои богатства отписала какому-нибудь приюту или питомнику. Это вполне в её духе. Наша тётка всегда была себе на уме. Если бы все в семье думали, что могут читать её, как открытую книгу, не вели бы себя весь день так настороженно. Не выискивали бы взглядами в толпе её поверенного Степана Павловича Куницына с заветной папкой в руке.

— Неужто Маргарита Павловна всё бедным раздала? — сумрачно хмыкнула я.

И удостоилась от сестры такого взгляда, что при всём желании не смогла бы его расшифровать.

— Шутки шутишь? — выдохнула она наконец и прижала руки к груди так, словно у неё заболело сердце. — Тебя вообще-то там ждут.

И она слабо кивнула в сторону приоткрытых дверей библиотеки.

— Меня?..

— Вот только не надо задавать идиотских вопросов, — предвосхитила Александра. — Иди. Степан Павлович тебе всё объяснит.

Мне никуда не хотелось идти, и меньше всего в библиотеку, гудевшую как разворошённый улей.

Но выбора мне, к сожалению, не оставили. Спустя ещё какое-то время, пока я нерешительно мялась, разрываясь между желанием всё-таки вытряхнуть из сестры хоть что-то удобоваримое о произошедшим и попыткой подслушать, о чём там такой сыр-бор разгорелся, массивная створка двери поддалась, и нотариус выглянул в коридор.

— Татьяна Сергеевна, — на его сухом бледном лице не отразилось даже тени удивления от того, что он не заметил меня среди присутствовавших при зачитывании завещания. — Можно вас на минутку?

Очень уж я сомневалась, что мы обойдёмся минутой.

— Конечно, Степан Павлович, — обхватив плечи руками, я под нечитаемым взглядом старшей сестры пошагала к дверям.

В библиотеке было шумно и душно. Но стоило мне войти, как в помещении повисла мёртвая тишина. И это оказалось самым настоящим испытанием для моих и без того потрёпанных нервов.

Я старалась ни на кого не смотреть — хотя бы по той простой причине, что все таращились на меня.

— Господа и дамы, — помпезно обратился к присутствовавшим Куницын. — Я попрошу вас покинуть библиотеку. Сейчас мне нужно пообщаться только с теми, кто по праву наследования должен тут находиться.

— Что ж, это более чем справедливо, — взрезал густую тишину подгуливавший голос Павла.

Судя по всему он единственный тут не расстроился и не пришёл в священный ужас от тго,ч то услышал.

Мне каким-то чудом удалось поймать его взгляд — Пашка ухмыльнулся и подмигнул мне, но что это могло значить, я понятия не имела. Растерянность окутывала меня плотным одеялом, и мне казалось, я задыхаюсь. Задыхаюсь от неизвестности.

Особенно остро она ощущалась от понимания, что мне тётка ничего не могла оставить. Не могла и не собиралась. Сколько раз она мне и в шутку, и всерьёз говорила:

— Танечка, радость моя, ты прости меня старую жадину, но я тебе от своих капиталов ничего не оставлю. Деньгами ты распоряжаться... ну, не умеешь. Ты для больших денег слишком уж добрая. Ну, сможешь меня понять? Не обидишься? Не проклянёшь?

Меня такие разговоры, как правило, только смешили. Во-первых, я никогда и не зарилась на тёткины богатства. Во-вторых, мне хватало самокритичности, чтобы очень хорошо понимать, что тётка права. Тратить деньги рационально я не умела. В-третьих, сейчас я зарабатывала сама. Да, пусть не особо солидные суммы, но на жизнь одинокой разведёнки мне вполне хватало.

Собрание нехотя зашевелилось, в тишине змейками заструились хищные шепотки. Я по-прежнему ни на кого не смотрела.

Проходивший мимо Пашка легонько сжал моё предплечье и успел таинственно прошептать:

— Держись, царица моя. Всё образуется.

Всё ещё слишком остро ощущая нереальность происходящего и повинуясь молчаливому жесту затянутого в строгий костюм Куницына, я аккуратно присела на край кресла, стоявшего у массивного стола, за которым из высокого окна лился сумрачный свет угасавшего дня.

— Это просто какая-то ересь! — донеслось до меня, но я не смогла определить автора этого возмущённого шепотка.

Да и без надобности. Уверена, Куницын всё объяснит.

Я смиренно приготовилась ждать, пока решится организационный вопрос, но когда толпа в библиотеке постепенно рассеялась, умудрилась заметить кое-что, что моментально окунуло меня в жар, а оттуда беспощадно бросило в холодный пот — по левую руку от меня стояло второе массивное кресло. И в этом кресле восседал Горский.

Страшные подозрения легко и быстро отыскали путь в моё сердце.

Господи, Маргарита Павловна, что вы натворили?..

Правда, на счастливого наследника Горский ну никак не тянул — бывший супруг выглядел так, будто кто-то над ним основательно поглумился, но у него нет возможности шутнику отомстить. Он выглядел как разъярённый лев, которому пришлось втянуть клыки и когти, беснуясь внутри.

— Ну вот, — заключил Куницын, и следом за его лаконичным вступлением послышался стук закрываемой двери. — Наконец-то. А теперь к делу. Данила Александрович. Татьяна Сергеевна. Вы готовы меня выслушать?

Глава 7

— Данила Александрович. Татьяна Сергеевна. Вы готовы меня выслушать?

— Я тебя уже выслушал, Куницын, — процедил Горский.

И в его голосе было столько приглушенного гнева, что я невольно снова скосила на него взгляд.

Поверенного, впрочем, его рычание не особенно впечатлило. Я даже успела заметить, как в серых глазах мелькнуло что-то отдалённо напоминавшее иронию.

— Придётся вам, Данила Александрович, ещё немного меня потерпеть. Итак…

И он переложил на столе какие-то бумаги, но сделал это скорее для того, чтобы сохранить ауру деловитости. Уверена, он и без того прекрасно знал, о чём и как вести речь.

Я успела отметить, что даже тревога сейчас отступила — я невольно превратилась в слух, боясь пропустить даже самую незначительную мелочь. Тело напряглось, как струна, и я только надеялась на то, что мне хватит сил принять ту информацию, которую собирался обрушить на меня Куницын.

— За исключением мелочей, о которых я сообщил вашим, Татьяна Сергеевна, родственникам, всё своё движимое и недвижимое имущество Маргарита Павловна завещала вам. Как и сбережения на её банковском счёте.

Я моргнула. Потом ещё раз. И ещё.

— Нам?..

— Вам, — подтвердил Куницын. — Вам и вашему бывшему супругу, присутствующему тут Даниле Александровичу.

Мне показалось, Горский тихо зарычал из своего кресла. Как раненый зверь, который вынужден снова проходить через измотавшую его пытку.

— Простите, я… не понимаю. Что значит, нам? Почему? Зачем она так поступила?

Куницын смотрел на меня с отеческой улыбкой и выражением участия на лице — как человек, который ожидал от меня именно этих вопросов.

— Этот вопрос вы могли бы задать только Маргарите Павловне. При составлении завещания она не оставила никаких пояснений и устно ничего мне не передавала. И не просила вам передать. Мне жаль, Татьяна Сергеевна.

Я смотрела на него и понимала только то, что ничего не понимала.

— И… что мне с этим делать? Я не понимаю, что я теперь будут с этим делать. Мне полагается какая-то часть или…

Моё сумбурное бормотание прервало хмыканье из соседнего кресла.

— Не тяни, Куницын. Объясни всё до конца. Я что, обязан страдать в одиночестве?

Куницын выверенным движением развёл руки в стороны.

— Татьяна Сергеевна, вам отписано всё имущество и финансы с рядом условий. Этот особняк должен пережить реновацию, чтобы стать приютом. Детским приютом. Для этого у вас теперь достаточно финансовых средств.

Горский опять что-то рыкнул, но мой мозг и так работал сейчас перебоями — я пропустила его реакцию, пытаясь вникнуть в тот сюр, который живописал мне Куницын.

— Вашим партнёром в этом деле станет ваш бывший муж Горский Данила Александрович. Только при согласии выполнить это условие вы вступите в права наследования.

— Н-нет, — я затрясла головой, и несколько завитых прядей упало мне на лоб.

Я смахнула их дрожащими пальцами и снова мотнула головой из стороны в сторону.

— Нет, я… мне легче оказать от этого. Я не собираюсь… Нет.

На лицо Куницына тут же набежала тень.

— Это очень прискорбный выбор. В этом случае все благотворительные проекты, над которыми работали предприятия вашей тёти, будут свёрнуты. Финансирования лишатся детские дома и больницы.

— Ч-что?.. — я выдохнула так резко, что в груди закололо.

Но Куницын смотрел на меня с таким непробиваемым выражением лица, что мне легче было себя признать сумасшедшей, чем поверить в то, что происходящее реально.

— Поосторожней с ней, Куницын, — мрачно предупредил из своего кресла Горский. — Она сейчас новую депрессию себе заработает. Твою мать, я-то следом за ней покачусь. Если бы я знал, что старая карга так цинично вокруг пальца меня обведёт, я бы ни за какие шиши не согласился ей помогать!

Не стоило ему вообще рот открывать. Потому что слова Горского не только ни черта не объяснили, а лишь ещё сильнее всё запутали.

Я тяжело дышала, шаря взглядом по полу, словно надеялась отыскать там ответы.

Может, Маргарита Павловна на старости лет умом повредилась? Очень похоже на то. Хотя я за ней ничего подозрительного ни разу не замечала. Но это может говорить и о том, что я зря ела свой хлеб. Я, конечно, не психиатр, но как психолог должна была бы заметить какие-то отклонения в её поведении.

Может, у неё проскакивали какие-то эпизоды, о которых в семье просто никто не заикался?

— Степан Павлович, — прошелестела я. — А вы уверены, что она продиктовала вам свою волю в здравом уме и трезвой памяти?..

— Это был мой первый вопрос, — проскрежетал Горский. — Когда завещание зачитали.

— Смею вас уверить, Маргарита Павловна была в добром здравии, — невозмутимо заметил Куницын. — Никаких оснований для того, чтобы заподозрить её в помутнении рассудка ни у кого бы и не возникло.

— Да всё это завещание — порождение больного рассудка! — рявкнул Горский. — Ты-то, Куницын, как это мог допустить? Она тебе весь этот бред диктовала, а ты с умным видом запсиывал, чтобы теперь вдоволь постебаться над нами?

— Данила Александрович, Я могу понять ваше возмущение. В конце концов, вы в отличие от Татьяны Сергеевны при отказе от выполнения условий пострадаете в финансово-материальном плане, но винить в этом вы можете только себя. Уверен, вы и сами это поймёте, когда первые эмоции схлынут. И будьте уверены, у меня нет никакого желания над вами, как вы изящно выразились, стебаться. Я всего лишь исполнитель последней воли моей клиентки. И приложу все усилия для того, чтобы всё было сделано по закону. А всё что вам нужно сделать — это просто попытаться договориться.

Глава 8

— Дань, а нам обязательно туда ехать?

В голосе Виолетты прорезались плаксивые нотки, и его едва не перекосило, причём не только от этого

— Сколько раз повторять? — он обернулся к ней, продолжая мучить свой галстук.

Виолетта опустила глаза и пробормотала:

— Извини. Я думала, со временем ты всё-так разрешишь мне.

— Даней меня называли только в детстве. И только те люди, которым я разрешал меня так называть, — напомнил он сухо. — Всё это давно в прошлом, и для тебя я никем, кроме Данилы, не буду. Это понятно?

— Понятно.

Сейчас она разыгрывала из себя смиренную овечку. Наверняка в надежде на то, что он передумает переться на эти чёртовы похороны. Но он и не собирался менять своё решение. У него с Маргаритой Павловной осталось одно очень важное незавершённое дело. И он очень рассчитывал на то, что во время прочтения завещания всё прояснится. Нет, он даже не рассчитывал на это, он знал, что именно тогда их договор и будет наконец исполнен.

Но об этом никто, кроме него и покойной, не знал. А о второй причине он тем более не стал бы распространяться. Он любил старую каргу. Любил её как мать, которой у него никогда не было. Возможно, это единственная женщина в его чёртовой жизни, которую он любил — чисто, безоговорочно и безусловно. Просто потому что она в его жизни была.

— Тогда я надеюсь, вопрос закрыт окончательно.

— Само собой, — она одёрнула своё чёрное закрытое платье. — Мне там обязательно с кем-нибудь общаться? Я никого из того семейства не знаю.

— Тебе и не нужно никого из них знать, — Горский наконец справился с галстуком и потянулся за пиджаком. — Просто стой рядом и не раскрывай без необходимости рта. Это и всё, что от тебя требуется. Справишься?

— Если позже ты меня как следует побалуешь? — она раздвинула губы в призывной улыбке.

— Ненасытная кошка, — хмыкнул Горский. — Получишь своё, когда вернёмся.

— Тогда я в твоём полном распоряжении, — мурлыкнула она, на мгновение обнажая свою истинную сущность.

— Ты и так в моём полном распоряжении, — напомнил он буднично. — Кто платит за твоё содержание?

Вопрос ответа не требовал. Зато его требовала ситуация, когда они явились в особняк Мережской. В главной зале набилось столько народа, что его это столпотворение неминуемо позабавило.

Обширное семейство интеллигентов скучковалось вокруг остывшего тела почившего матриарха не столько чтобы воздать дань уважения, сколько ради «десерта». Несложно было заметить, как тот тут, то там кто-нибудь из его бывших родственничков по жене вытягивал шею, явно пытаясь рассмотреть в толпе всё прибывавших «скорбящих» бледную тень поверенного почившей, Куницына.

Сам он сейчас оказался с Мережскими в одной лодке, но с очень важным отличием — он немало вложился в то, чтобы оказаться сегодня в числе тех, кто будет присутствовать во время оглашения завещания.

— О, — послышался тихий выдох Виолетты. — И твоя бывшая тут.

Эта реплика не могла не прилечь его внимание. Подавив рефлекторное желание потереть шрам над левой бровью, Горский с выверенной неспешностью осмотрелся.

Стройный силуэт Татьяны в элегантном чёрном платье миди приковал его блуждающий взгляд.

Она выглядела ожившим поэтическим выражением скорби. Бледные тонкие запястья, строгий профиль, собранные в аккуратный пучок тёмные вьющиеся волосы. Её внешность не портило даже горе. Как это так выходило — он не понимал до сих пор.

Чёртова ведьма.

— Она на тебя даже не посмотрела, — шепнула у него под боком Виолетта.

Он метнул на любовницу грозный взгляд.

— Я же, кажется, попросил тебя без надобности рта не раскрывать.

Скосил взгляд на её бокал и добавил.

— Напитками не увлекайся. Иначе отправишься домой куда раньше, чем рассчитывала.

Виолетта надулась, но не посмела и слова сказать поперёк.

— Что, пойдёшь поздороваться? — разгадала она его желание.

— Стой на месте, — приказал Горский и двинулся по направлению к Татьяне.

Его тянула к ней непонятная сила. И очень глубоко в душе он почти признавался себе в том, что это какое-то колдовство. Не важно, какие чувства будила в нём эта женщина, но будила всегда. Он мог испытывать к своей бывшей жене что угодно, кроме безразличия, чёрт бы её побрал.

— Данила, здравствуй, — на пути у него, как чёрт из табакерки, возникла Александра, старшая сестра Татьяны.

Её серый взгляд беспокойно бегал по его лицу, словно пытался разгадать его намерения.

— Здравствуй, — бросил он, даже не потрудившись придать голосу хотя бы подобие вежливости. — Мне некогда сейчас говорить.

— Ты к Татьяне? — она тоже не стала расшаркиваться. — Если да, то я прошу тебя, не стоит. Меньше всего она сейчас захотела бы общаться с тобой.

Горский полоснул по своей бывшей свояченице уничтожающим взглядом.

— Тогда пусть она сама мне это и скажет. Твоего мнения я не спрашивал.

Глава 9

— Поговорили? — в глазах Виолетты плескалось жадное любопытство.

Но он ответом её не удостоил. Он не собирался ни с кем обсуждать свой диалог с бывшей женой.

Татьяна вела себя, как повела бы обычно. Похороны при этом были лишь фоном — скорбным и мрачным, конечно, но сути их отношений они поменять не могли.

Его одновременно невыносимо бесило это обстоятельство и странно подзуживало. Как рана, которая настырно не желала заживать.

И кто бы мог подумать, что несколько часов спустя в эту рану воткнут раскалённый нож и парочку раз его там безо всякой пощады провернут. И сделает это не кто иной как его почившая тётка!

— Куницын, ты шутишь, я так понимаю? — хрипло выговорил он, когда битком набитая родственниками библиотека погрузилась в мёртвую тишину.

Поверенный Мережской преспокойно опустил документ, который только что зачитал, и послал Горскому невозмутимый взгляд.

— Данила Александрович, вы же знаете, шутник из меня никудышный.

А вот из его названной тётки шутница оказалась что надо.

— Это же бред, — его взгляд приковался к листу, с которого ему только что зачитали приговор. — Эта чушь не может быть правдой.

— У меня есть доказательство обратного, — Куницын постучал пальцем по документу. — Маргарита Павловна решила, что такому важному и серьёзному делу потребуются две головы, тем более что ваши головы мыслят очень по-разному. Она всегда говорила, что в этом ваша сила.

Тётка выжила на старости лет из ума. Выжила, а он этого и не заметил. Его так ослепили нарисованные ею перспективы, он так жаждал порадовать старую каргу, доказать ей свою преданность, показать, что она не зря все эти годы единственная верила в него... он так всем этим был ослеплён, что проморгал самое главное!

— Этот… этот документ придётся оспорить, — он ткнул пальцем в чёртово завещание. — Она была не в своём уме, когда такое тебе надиктовывала. И тебе бы, Куницын, стоило это сразу понять!

Твою мать, он позволил своему гневу выйти из-под контроля. Зато это несло и определённые плюсы — поползшие было по библиотеке возмущённые шепотки тут же стихли, и сейчас казалось, что никого, кроме них с Куницыным, в помещении и не осталось.

Виолетта склонилась к нему, чтобы что-то шепнуть на ухо, но от неё отмахнулся.

— Прискорбно, что вы сомневаетесь в здравом уме своей тётушки, — Куницын без запинки окрестил их родственниками. — Маргарита Павловна была в здравом уме и ясной памяти, когда диктовала своё завещание. Необходимые медицинские заключения у меня имеются.

Горский стиснул челюсти до онемения в дёснах, до боли в зубах.

— Выходит… — прорычал он, — старая ведьма заставила меня вложится во все её начинания, чтобы после этого вот так меня опрокинуть?

— Ну что вы, Данила Александрович, — Куницын приложил ладони друг к другу, будто собирался прямо сейчас помолиться. — Откуда у вас такие странные выводы? И почему вы считаете сотрудничество с Татьяной Сергеевной такой мрачной перспективой? Ведь оно может принести столько пользы.