Точка Кипения

Фишер отвечал за интерпретацию данных. Все семьдесят три аномалии проходили через него. И все семьдесят три он объяснял. Каждую. По отдельности. Убедительно, со ссылками на литературу, с графиками и с неизменной улыбкой.

Смещение планктона? Сезонная флуктуация, характерная для Эль-Ниньо.

Повышение температуры на глубине? Естественная вариабельность, в пределах стандартного отклонения.

Тунец на четырёхстах метрах? Документированные случаи глубокого погружения при охоте на кальмаров.

Каждое объяснение было правдоподобным. Каждое, по отдельности, выдерживало критику. Но все вместе они складывались в картину, которая не имела ничего общего с правдоподобием. Семьдесят три объяснения для семидесяти трёх аномалий — это не наука. Это адвокатура.

Лина встала, налила себе кофе из термоса (холодный, горький, отвратительный) и подошла к иллюминатору. За стеклом — предрассветный океан, свинцово-серый, тяжёлый, с длинной пологой зыбью, приходящей с юго-запада. «Кондор» — шестидесятиметровое исследовательское судно под панамским флагом, арендованное BlueGrid для мониторинга, — покачивался мерно и лениво. На горизонте, где небо чуть светлело, виднелся силуэт грузового судна — контейнеровоз, идущий к Вальпараисо.

Под ними, на глубине пятисот метров, стояли двадцать четыре капсулы кластера «Пасифик-12». Двадцать четыре «Атланта», расставленных сеткой с шагом в двести метров, — каждый гудел, считал, грел воду и сбрасывал тепло в океан. Совокупная мощность тепловыделения кластера — семнадцать мегаватт. Круглосуточно. Без выходных. Уже одиннадцать месяцев.

Семнадцать мегаватт. Это как непрерывно кипятить четыреста чайников. Нет — Лина поправила себя — как непрерывно сливать четыреста чайников кипятка в бассейн. В очень большой бассейн. В бассейн размером с Тихий океан.

И BlueGrid говорила: бассейн не заметит. Модель показывает рассеивание. Течения перемешают. Океан велик.

Но медузы шли вниз.

Лина отпила кофе и скривилась — не от вкуса, от мысли. Мысль была простая, навязчивая, и она возвращалась к ней каждое утро, как дурной сон: что, если модель врёт?

Не ошибается. Не упрощает. Не аппроксимирует. Врёт.

Она вернулась к столу и открыла панель управления дроном. «Нерпа-4» была на ста восьмидесяти метрах, заряда батареи оставалось на четыре часа. Стандартный маршрут мониторинга предписывал горизонтальный обход кластера по периметру на глубине двухсот метров — замеры температуры, солёности, содержания кислорода, учёт фауны. Данные автоматически загружались в систему BlueGrid и обрабатывались в штаб-квартире в Бергене.

Лина смотрела на экран и думала.

Стандартный маршрут проходил по двухсотметровой изобате — на сто метров выше капсул. Температурные датчики дрона измеряли тепловой шлейф на его верхней границе, где он уже рассеивался и смешивался с окружающей водой. Данные получались красивые: отклонение от нормы — десятые доли градуса. Вписывались в модель. Радовали начальство.

А что было ниже? Что было на трёхстах метрах? На четырёхстах? На пятистах — прямо у капсул?

Стандартный маршрут не предусматривал глубокого погружения. Официальная причина: «оптимизация ресурса батареи». Неофициальная, которую Лина вычислила ещё на второй неделе: на глубине данные были бы другими.

Она посмотрела на дверь лаборатории. Закрыта. Шесть тридцать утра. Дежурный оператор дронов — Томас, аспирант из Лейпцига, добродушный и невнимательный, — заступит на смену в восемь. У неё полтора часа.

Лина повернулась к экрану и начала перепрограммировать маршрут.

Это было несложно — она имела доступ к управлению дроном как старший научный сотрудник экспедиции. Сложно было другое: замести следы. Бортовой компьютер «Нерпы» логировал каждую команду, каждое изменение маршрута, каждый метр траектории. Если Фишер проверит логи — а он проверял, раз в неделю, педантично, — он увидит несанкционированное погружение.

Лина задумалась на секунду, затем открыла терминал и ввела строку, которую выучила ещё в аспирантуре, когда подрабатывала сисадмином на кафедре:

override log_depth --mask=200 --actual=variable --timestamp=sync

Команда была грубой: она подменяла показания глубиномера в логе, записывая «200 метров» вместо реальных значений. Детский трюк. Любой компетентный аудитор раскусил бы за минуту, сопоставив данные глубины с данными давления. Но Фишер не был аудитором. Фишер был биологом, который проверял столбец «глубина» и шёл пить кофе.

— Прости, Томас, — пробормотала Лина. — Спишешь на глюк прошивки.

Она нажала «Выполнить» и направила дрон вниз.

«Нерпа-4» послушно наклонила нос и начала погружение — двести метров, двести пятьдесят, триста. На экране ложные цвета менялись: зелёный переходил в жёлтый, жёлтый — в оранжевый. Температура росла. Не так, как предсказывала модель BlueGrid (постепенное затухание шлейфа с глубиной), а наоборот — с каждым метром погружения вода становилась теплее.

Лина записывала показания вручную, в блокнот, карандашом. Старая привычка, оставшаяся от отца. «Цифровые данные можно стереть, — говорил Алексей Орлов, капитан второго ранга, командир атомной подводной лодки К-461 „Волк", погибшей в Баренцевом море в 2024 году. — А карандаш на бумаге — только сжечь. И то останется пепел».

Лина не думала об отце. Она запретила себе думать об отце четырнадцать лет назад, стоя у пустого гроба на Серафимовском кладбище в Санкт-Петербурге, — пустого, потому что тело не нашли, лодка лежала на четырёхстах метрах, раздавленная, и доставать было некого, — и с тех пор не нарушала запрета. Почти.

200 м — 5.1°C (модель: 4.2°C). Отклонение: +0.9.

250 м — 5.9°C (модель: 4.0°C). Отклонение: +1.9.

300 м — 6.8°C (модель: 3.8°C). Отклонение: +3.0.

350 м — 7.4°C (модель: 3.7°C). Отклонение: +3.7.

400 м — 8.1°C (модель: 3.5°C). Отклонение: +4.6.

Лина перестала писать. Посмотрела на цифры. Посмотрела ещё раз. Взяла калькулятор, хотя не нуждалась в нём — она считала в уме быстрее, но хотела видеть цифры на экране, чтобы убедиться, что не сошла с ума.

На четырёхстах метрах — в ста метрах над капсулами — вода была теплее нормы на четыре и шесть десятых градуса. Не на две десятых, как значилось в последнем квартальном отчёте BlueGrid. Не на полградуса, как допускала самая пессимистичная из опубликованных моделей. На четыре и шесть.

Это было невозможно. Семнадцать мегаватт — это много для чайника, но ничто для океана. Течения должны были уносить тепло, рассеивать, перемешивать. Модель это показывала. Тысяча симуляций это подтверждала. Рецензенты одобрили. ООН подписала.

Но вода была горячей. И медузы шли вниз.

Лина погрузила дрон глубже. Четыреста пятьдесят метров — 8.9°C. Четыреста восемьдесят — 9.5°C.

На четырёхстах девяноста метрах — в десяти метрах над ближайшей капсулой — дрон вошёл в мутную воду и камера показала то, чего Лина не видела ни в одном учебнике.

Дно цвело.

Не в ботаническом смысле — на пятистах метрах нет фотосинтеза. Но теплообменники капсулы, которая возникла на экране, словно скелет огромного кита, были покрыты сплошным ковром жизни. Бактериальные маты — толстые, слоистые, белёсо-жёлтые, — затянули рёберные панели, как плесень затягивает забытый хлеб. Между ними шевелились трубчатые черви — Riftia, или что-то похожее на Riftia, — существа, которым полагалось жить у гидротермальных источников, при температурах от двадцати до шестидесяти градусов.

Они нашли свой гидротермальный источник. Рукотворный.

Лина подвела дрон ближе. Камера показала поверхность теплообменника крупным планом: титан был изъеден. Не проржавел — титан не ржавеет, — а именно изъеден, покрыт мелкими кавернами, словно его грызли. Бактерии. Хемолитотрофы — организмы, питающиеся неорганикой, способные окислять серу, железо, марганец. В обычных условиях они безвредны. Но при повышенной температуре их метаболизм ускорялся в разы, и они начинали разрушать даже титан, выедая микроскопические примеси из сплава.

Теплообменники деградировали. Эффективность охлаждения падала. Капсула сбрасывала меньше тепла, чем должна. А значит — грелась сильнее и грела воду вокруг ещё больше. Положительная обратная связь. Петля, которая закручивалась сама.

Лина сделала скриншот. Потом ещё один, и ещё. Вела дрон вдоль капсулы, фиксируя каждую панель. Все шестнадцать — одинаковые: бактериальный мат, черви, каверны.

Она переключилась на данные температуры воды непосредственно у корпуса.

Экран показал 14.2°C.

Лина отодвинулась от монитора. Четырнадцать градусов. На глубине пятисот метров. В зоне, где норма — три и два десятых. Разница — одиннадцать градусов.

Это была не аномалия. Это было извержение.

Она потянулась к карандашу и остановилась. Рука дрожала. Не сильно — лёгкий тремор, едва заметный, — но Лина заметила и разозлилась на себя. Она не имела права дрожать. Она была учёным. Данные — это данные. Они не кусаются.

Но они убивают. Спроси её отца.

Лина сжала карандаш и записала: «490 м, у корпуса — 14.2°C. Отклонение от нормы — +11.0. Модель BlueGrid занижает реальный нагрев в 20-25 раз».

Она подчеркнула последнюю фразу дважды.

Потом услышала шаги в коридоре.

Шаги принадлежали Герману Лозано — мексиканцу, капитану «Кондора», бывшему рыбаку, ныне — наёмнику исследовательского флота, человеку с лицом, выдубленным солнцем и солью до состояния дорогой кожаной сумки. Лозано было пятьдесят восемь лет, он презирал учёных, обожал свой корабль и просыпался каждый день ровно в шесть, чтобы лично проверить двигатели, трюм и настроение кока.

Он заглянул в лабораторию, увидел Лину и скривился — не от неприязни, а от привычки. Он кривился на всё.

— Орлова. Не спишь.

Это было не вопросом.

— Нет, — сказала Лина, закрывая блокнот.

— Двигатель правого борта жрёт масло. Не твоя проблема. Но если нам придётся идти в Вальпараисо на одном моторе, я хочу, чтобы твои игрушки были закреплены. В прошлый шторм твой дрон чуть не пробил переборку.

— Дроны закреплены.

— Все четыре?

Лина помедлила.

— Три. Четвёртый в воде.

Лозано посмотрел на экран монитора — мельком, без интереса, как смотрят на чужой телефон.

— В воде в шесть утра?

— Ранний мониторинг. Суточная миграция планктона. Нужно снять данные до рассвета.

Лозано хмыкнул. Он не понимал, зачем кому-то вставать в шесть утра ради планктона, но он также не понимал, зачем люди добровольно опускаются на дно океана в железных банках, и давно перестал задавать подобные вопросы.

— Через час усилится ветер. Прогноз — до двадцати узлов, порывы до тридцати. Дрон должен быть на борту до восьми.

— Будет.

Лозано ушёл. Его шаги удалились по коридору, и Лина снова осталась одна.

Она посмотрела на экран. «Нерпа-4» висела на четырёхстах девяноста метрах, и её камера показывала бесконечное белёсое поле бактериальных матов, колышущихся в тёплом потоке, поднимающемся от теплообменников. Вода вокруг капсулы мерцала — микроскопические частицы органики, поднятые конвекцией, кружились в прожекторном луче, как пыль в солнечном свете. Это было почти красиво. Почти — потому что Лина знала, что это означает.

Конвекция. Тёплая вода поднималась, холодная опускалась, и на месте холодной образовывалась новая тёплая, потому что капсула работала непрерывно. Цикл, который должен был рассеивать тепло, на самом деле создавал вертикальную ячейку циркуляции — замкнутый конвективный поток, который удерживал тепло вокруг кластера, словно одеяло.

Модель BlueGrid не учитывала этого. Модель предполагала горизонтальное рассеивание — течения уносят тепло в стороны. Но течение на пятистах метрах в этой точке было слабым — менее двух сантиметров в секунду. Конвекция оказалась сильнее. Тепло никуда не уходило. Оно копилось.

Одиннадцать месяцев. Семнадцать мегаватт. Двадцать четыре часа в сутки.

Лина свернула панель управления дроном и открыла другое окно — карту кластеров BlueGrid, доступную из внутренней сети компании. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы загрузить её (спутниковый интернет на «Кондоре» работал медленно), и когда карта появилась, Лина почувствовала, как тошнота вернулась.

Десять тысяч капсул. Не через десять лет, как планировалось изначально, а уже сейчас, в 2041-м. BlueGrid опережала график. Бизнес рос быстрее, чем кто-либо ожидал, — пандемия 2038 года перевела последние остатки офлайновой экономики в цифру, спрос на серверные мощности удвоился, утроился, и капсулы погружались на дно одна за другой, кластер за кластером, океан за океаном.

Четыреста двенадцать кластеров. Северная Атлантика — сто семнадцать. Тихий океан — сто сорок один. Индийский — восемьдесят три. Южный — шестьдесят один. Арктика — десять.

Лина посмотрела на совокупную мощность тепловыделения, указанную мелким шрифтом в нижнем правом углу карты.

7.2 гигаватта.

Семь и два десятых гигаватта непрерывного сброса тепла в глубинные воды Мирового океана. Это больше, чем совокупная мощность всех атомных электростанций Франции. Непрерывно. В воду. На глубину. Туда, где холод держался миллионы лет.

И если модель врёт не только здесь, в «Пасифик-12», а везде — во всех четырёхстах двенадцати кластерах, — тогда реальный нагрев глубинных вод...

Лина не стала считать. Она уже знала ответ, и он ей не нравился.

Она подняла дрон на двести метров, восстановила стандартный маршрут, проверила, что подмена логов работает, и встала из-за стола. Ноги затекли — она просидела два с половиной часа, не шевелясь, — и первые несколько шагов получились деревянными.

Она подошла к иллюминатору. Рассвет. Океан порозовел — нежный, пастельный цвет, как щёки ребёнка после сна. Зыбь немного усилилась, и «Кондор» покачивался сильнее, скрипя такелажем.

Лина стояла и смотрела на воду. Там, внизу, в полукилометре под килем, океан медленно нагревался. Градус за градусом, месяц за месяцем. Бактерии жрали теплообменники, черви строили трубки, медузы ползли вниз, и никто — никто — не бил тревогу, потому что модель показывала «норму», а модель не врёт.

Модели не врут. Врут люди, которые пишут модели.

Она вернулась к столу, открыла блокнот и на чистой странице написала:

«Вопрос: кто написал теплообменную модель BlueGrid?»

Подумала секунду и добавила:

«Вопрос 2: кто запретил дронам опускаться ниже 200 м?»

И, после ещё одной паузы:

«Вопрос 3: что ещё они прячут на дне?»

Она закрыла блокнот. Посмотрела на часы. Семь тринадцать. До совещания с Фишером — два часа. До конца экспедиции — одиннадцать дней.

Лина достала из ящика стола спутниковый телефон — личный, не корпоративный, купленный за свои деньги на барахолке в Вальпараисо, — и набрала номер, который знала наизусть. Номер зазвонил. Один гудок. Два. Три.

На четвёртом — щелчок.

— Юнус, — сказала Лина. — Это Орлова. Мне нужны ваши данные по клатратам. Все. Немедленно.

На том конце раздался кашель — долгий, хриплый, — потом шорох, потом голос, говоривший по-английски с густым турецким акцентом:

— Лина-ханым. Три года молчания — и сразу клатраты. Что случилось?

— Я не уверена, — сказала Лина. — Но мне кажется, океан закипает.

Пауза.

— Приезжай, — сказал Юнус Бекиров. — Я в Стамбуле. На катере. И мне есть что тебе показать.

В девять тридцать, ровно по расписанию, на экране ноутбука Лины появилось загорелое лицо Джеральда Фишера. Бородка подстрижена. Улыбка на месте.

— Лина! Доброе утро. Как дела у наших медуз?

Лина посмотрела на него и подумала: он знает. Или не знает, но подозревает. Или не подозревает, но ему платят достаточно, чтобы не подозревать.

— Медузы в норме, — сказала она. — Суточная миграция в штатном режиме. Отклонений не зафиксировано.

Фишер кивнул, и его улыбка стала чуть шире — на один миллиметр, не больше.

— Отлично. Данные с дронов?

— Загружены. Глубина мониторинга — двести метров. Температурный профиль соответствует модели.

Она произнесла это ровным голосом, глядя Фишеру прямо в глаза через камеру. Ложь далась легко — пугающе легко, как второй стакан водки. Первый обжигает, второй идёт гладко.

Фишер задал ещё несколько вопросов — формальных, по протоколу, — и отключился. Лина закрыла ноутбук и повернулась к иллюминатору.

Ветер усилился. Зыбь превращалась в волну. «Кондор» кренился, и по палубе за стеклом побежала вода.

Лина достала блокнот, открыла его на странице с тремя вопросами и дописала четвёртый:

«Вопрос 4: если океан закипает, сколько у нас времени?»

Она не знала ответа.

Но она знала, кто знает.

Карандаш скользнул по бумаге, и Лина написала имя — крупно, печатными буквами, обведя его кружком:

ТАНАКА.

Глава 2

«Мёртвая зона»

Мексиканский залив, 190 миль к юго-западу от Ки-Уэст

Сервисный катер «Мантис»

7 октября 2041 года, 14:40 по восточному времени

День первый

Маркус Вейл ненавидел батискафы. Он ненавидел их тесноту, их запах (смесь машинного масла, пота и резиновых прокладок), их идиотские названия (сегодняшний назывался «Пеликан-3», и Маркус каждый раз думал: какой кретин назвал подводный аппарат в честь птицы?), и особенно он ненавидел момент погружения — когда люк закрывается, последний кусок неба исчезает, и ты остаёшься наедине с мыслью, что между тобой и смертью — восемь сантиметров акриловой сферы.

Но больше всего он ненавидел тишину.

Не обычную тишину — не отсутствие звука, к которому привыкаешь за первые пять минут. А ту тишину, которая начиналась на двухстах метрах, когда свет заканчивался, и мир за стеклом превращался в бездну, и ты понимал — не умом, а кишками, — что ты один. Абсолютно, фундаментально, космически один, в жидком вакууме, где ни одно человеческое существо не услышит ни крика, ни стука, ни молитвы.

Маркус справлялся с этой ненавистью единственным доступным ему способом: игнорировал её.

— «Мантис», я «Пеликан», глубина — двести, — сказал он в микрофон. — Скорость погружения — полтора метра в секунду. Видимость — дерьмо.

— «Пеликан», принято. Поаккуратнее с лексикой, тебя пишут.

— Тогда для протокола: видимость — выдающееся дерьмо.

Маркус усмехнулся собственной шутке — привычка, которую он выработал за четыре года одиночных погружений. Когда рядом никого нет, приходится быть и комиком, и зрителем одновременно.

«Пеликан-3» опускался сквозь сумеречную зону — последние метры, где ещё присутствовал свет, — и Маркус машинально проверял показания. Давление, температура, содержание кислорода в кабине, заряд батареи. Всё в норме. Всё всегда было в норме — до тех пор, пока не переставало быть.

— Двести пятьдесят. Термоклин пройден.

За стеклом — ничего. Прожекторы «Пеликана» вырезали из темноты конус мутноватой воды, в котором кружился морской снег — бесконечный медленный дождь мёртвого планктона, фекальных гранул и хлопьев слизи, падающий с поверхности на дно, как пепел мира, который жил и умер наверху. Маркус читал где-то, что на этот дождь приходится основная часть углеродного цикла океана — мёртвые поверхностные организмы тонут, уносят углерод на дно, и он лежит там, запертый давлением и холодом. Великий конвейер. Биологический насос. Поэзия в форме падающего дерьма.

Он погружался к кластеру «Галф-7» — двенадцать капсул, установленных четырнадцать месяцев назад на глубине четырёхсот двадцати метров, в сорока километрах от края континентального шельфа. Рутинная операция: замена отказавшего серверного блока в капсуле номер семь. Блок перестал отвечать три дня назад, удалённая диагностика не помогла, и Маркуса — старшего техника обслуживания, сертификат глубоководных операций класса «Альфа», допуск до пятисот метров — отправили вниз.

Он делал это дважды в месяц. Спуститься, открыть сервисный шлюз, заменить кассету, подняться. Сорок минут работы. Час на погружение и всплытие. Два часа скуки, если считать подготовку и инструктаж. Рутина.

Но сегодня рутина барахлила.

Маркус заметил первую странность на трёхстах метрах. Температура воды за бортом — он следил за ней машинально, как водитель следит за спидометром, — показывала 7.3°C. Норма для трёхсот метров в Мексиканском заливе в октябре — 5.5-6.0°C.

На градус выше. Мелочь. Он списал на Гольфстрим — тёплое течение иногда загибало сюда боковые рукава, и температурные аномалии были обычным делом.

На трёхстах пятидесяти метрах — 8.1°C.

На четырёхстах — 9.6°C.

Маркус перестал списывать на Гольфстрим.

— «Мантис», у меня странные температуры. Четыреста метров — девять и шесть. Это нормально?

Пауза. Шорох помех.

— «Пеликан», подожди. Проверяю.

Голос принадлежал Дженне Холлоуэй — диспетчеру сервисного катера «Мантис», двадцатишестилетней техасске с вечной жвачкой и абсолютным нежеланием вникать в детали. Маркус слышал, как она щёлкает клавиатурой.

— «Пеликан», по нашим данным — температура на четырёхстах метрах: шесть и два десятых. Стандарт. Твой датчик, может, барахлит?

Маркус посмотрел на показания. 9.6°C. Датчик не барахлил — «Пеликан» проходил калибровку два дня назад, Маркус делал это лично.

— Мой датчик в порядке. А что за данные у вас?

— Система мониторинга BlueGrid. Автоматические буи.

— Буи на какой глубине?

Снова щёлканье клавиш.

— Сто пятьдесят метров.

Маркус на секунду закрыл глаза.

— Дженна. Буи на ста пятидесяти метрах показывают температуру на четырёхстах метрах?

— Ну... система экстраполирует. Модель BlueGrid.

— А реальных датчиков на четырёхстах нет?

— Нет. Но модель верифицирована и...

— Принято, — перебил Маркус. — Записываю аномалию. Продолжаю погружение.

Он отключил микрофон и тихо, чтобы запись не уловила, сказал:

— Модель верифицирована. Охренеть.

«Пеликан» прошёл четыреста двадцать метров, и Маркус увидел дно.

Точнее — сначала он увидел то, чего на дне не было.

Не было рыбы. Совсем. Ни одной.

Четырнадцать месяцев назад, когда он погружался сюда для первой инспекции «Галф-7», дно кишело жизнью. Красный луциан стаями по двадцать-тридцать штук, групперы, мурены в расщелинах, скаты — пятнистые, ленивые, похожие на летающие тарелки. Морские звёзды, ежи, крабы. Обычная донная фауна субтропического шельфа, ничего выдающегося, но — живая.

Сейчас — ничего. Серый ил, тусклый, безжизненный, без единого следа, без единой норы. Морские перья, которые он помнил — целые поля, покачивающиеся в течении, — исчезли. На их месте — бледные пеньки, торчащие из грунта, как обломки спичек. Мёртвые.

Маркус подвёл «Пеликан» ниже, к самому грунту. Включил нижние прожекторы. Луч света упал на ил — и ил шевельнулся. Нет, не шевельнулся. Маркус пригляделся. По поверхности ила расползалось нечто — тонкая плёнка, маслянисто поблёскивающая в свете, полупрозрачная, с рыжевато-белёсыми разводами. Бактериальный мат. Такой же, какой покрывал теплообменники капсул, но этот расползся дальше — по грунту, во все стороны, сколько хватало луча.

— Что за... — Маркус развернул «Пеликан» на триста шестьдесят градусов, медленно, давая камерам записать полную панораму.

Мат покрывал всё. Весь видимый грунт — от опор ближайшей капсулы и до границы видимости, метров на пятьдесят в каждую сторону. Сплошной ковёр. Живой, пульсирующий, медленно расползающийся.

Маркус знал, что такое бактериальные маты. Он видел их в документальных фильмах о «чёрных курильщиках» — гидротермальных источниках на дне, где перегретая вода, насыщенная сероводородом, вырывалась из земной коры. Хемолитотрофы — бактерии, которые питались серой, железом, метаном. Они не нуждались ни в солнце, ни в кислороде. Им нужны были только тепло и химия.

И то, и другое было прямо здесь.

— «Мантис», я на дне. Визуальный контакт с кластером «Галф-7». Наблюдаю масштабное бактериальное загрязнение грунта. Фауна отсутствует.

— «Пеликан», принято. Уточни: фауна отсутствует в каком радиусе?

— В радиусе «насколько хватает глаз», Дженна. Здесь ничего нет. Вообще ничего живого. Кроме бактерий.

Пауза. Он услышал, как Дженна переговаривается с кем-то — приглушённо, прикрыв микрофон.

— «Пеликан», принято. Фиксируй и продолжай по плану. Замена серверного блока, капсула семь.

Маркус подавил желание выругаться. «Фиксируй и продолжай.» Стандартный ответ на нестандартную ситуацию. Протокол обслуживания BlueGrid не предусматривал категории «на дне всё мертво» — значит, это не проблема. Значит, продолжай.

Он направил «Пеликан» к капсуле номер семь. Она стояла в трёхстах метрах к юго-западу от точки спуска — серый цилиндр, стоящий на восьми опорах, облепленный жизнью снизу и вверх — но жизнью неправильной, чужой, жизнью, которой здесь быть не полагалось.